Девиант (Полёт ночного мотылька)

Как могут быть учителя замешаны в том, что в школе над учениками издеваются? Учителя несут ответственность за учеников в учебное время. Если кто-то возвращается домой с пораненной рукой — это одно, это на виду, это невозможно не заметить. А если с пораненной душой, скрытой за натянутой улыбкой? За это учителя тоже несут ответственность? Совесть — странное понятие. У кого-то она есть, у кого-то напрочь отсутствует. За прошедшее время я осознал, насколько трудно понять настоящую сущность того или иного человека. Человек создаёт внешний образ, доступный остальным, презентуя его как самого себя. Каждый из нас — свободный актёр, выбирающий пожизненную (или не совсем пожизненную) роль. У Стаса оказалась самая обманчивая роль. Если у Данилы вся правда была на поверхности, то у Стаса оказалась закопана глубоко внутри. Мне всё ещё хотелось верить в того жизнерадостного парня, которого я запомнил в самый первый день. Тот, кто не боялся косых взглядов и чужого мнения. Тот, кто был готов подружиться с отброшенным на край человеком. Но… Это всего лишь мираж. Иллюзия. Стас ни за что не подошёл бы ко мне первым после того, что случилось. Наверное, это и есть совесть. Когда наши взгляды сталкивались, Стас первым отворачивался. Такую поспешность я воспринимал как чувство вины. Я даже был готов поверить, что поначалу Стас был искренним в своих намерениях подружиться со мной, но искренность оказалась слаба перед страхом. Он не из тех, кто был готов чем-то пожертвовать, чтобы справиться со страхом. Ему было проще пожертвовать мной. — Не хочешь поговорить? — предложил как-то я, подойдя к Стасу на перемене. Он нехотя взглянул на меня, получив тычок под рёбра от соседа, и нервно хохотнул, пряча глаза. — Сейчас не самое лучшее время. Я хочу ещё раз перечитать заданный на дом параграф, — Стас демонстративно потянулся к учебнику, открыв его вверх ногами и сделав вид, что собирается читать. — А когда будет подходящее? — не выдержал я. Стас не отреагировал. Только его сосед по парте — Дима — продолжал ёрзать, то и дело поглядывая на меня. — Арсений! — крикнула Оля, влетев в кабинет. — Тебя за классным журналом посылали. Где журнал-то? — У меня, естественно, — я помахал перед её носом беленьким журналом в прозрачной обложке и сунул его ей в руки. — Забирай. Иначе не дай Бог обвините потом меня в его пропаже. — Пропаже? — Оля удивлённо вскинула брови, но журнал прижала к груди, словно испугавшись моих слов. — Это предположение, — махнул я рукой, снова повернувшись к Стасу. — Ты слушаешь меня вообще? — Слушаю. Говори, что хотел сказать, — пожал плечами Стас, подняв голову. Ясно. Оставаться со мной наедине он не собирается. Оля так и застыла на месте, тоже не собираясь никуда уходить. Дима выжидающе смотрел на меня, словно я здесь цирковое представление устроил. А Стас… Стас не потрудился даже проявить хотя бы каплю уважения и извиниться. Он ждал чего-то от меня, но и мне нечего было ему сказать. Вздохнув, я посмотрел на сто пятидесятую страницу учебника, хотя мы проходили только семьдесят пятую. — И не стыдно тебе? — задал я риторический вопрос. Конечно, Стас не ответил. Ему было стыдно, но признаться в этом, да ещё и при посторонних людях, он никогда не сможет. Покачав головой, я развернулся к двери и собрался уходить, как вдруг в спину долетел голос Димы: — Пидор, — зло выплюнул он. Я замер, глядя на озадаченно хлопающую глазами Олю и стоящего позади неё Кая. Конечно же, звонок должен прозвенеть с минуту на минуту, а Кай ведь не изменяет своим традициям — приходит в последнюю секунду. Стало обидно. С тех пор как Данила вывесил тот лист с фотографиями на всеобщее обозрение, я услышал немало предположений по этому поводу. Кто-то считал меня несчастным одиночкой, от безысходности связавшимся с Каем, кто-то — мазохистом и извращенцем. Один вариант был не лучше другого, но всё это я слышал от людей, имён которых я и знать не знал. С Димой же мы пересекались каждый день и находились рядом по нескольку часов. Конечно, Дима — не Стас, он никогда не был обо мне хорошего мнения, но… Внутри что-то надломилось. Оля, смотревшая на меня не то с удивлением, не то с отвращением, тоже ждала какой-то реакции. Я ведь должен как-то отреагировать на выпад Димы? Должен. Но что мне сделать? Разораться и врезать ему кулаком? Прожечь злым взглядом и гордо уйти, вздёрнув голову? Что? … Когда умерла канарейка, мама долгое время пребывала в шоке. Она не могла поверить, что это сделал я. Она всегда считала меня ребёнком, который и мухи не обидит. А тут — целая канарейка, о которой я заботился долгое время. Бабушка тогда провела длительную беседу касательно того, что так делать нельзя. Отнимать жизнь у живого существа — неправильно. Никто не имеет на это право. Я внимательно слушал её, не перебивал, но и ничего не спрашивал. Причина, почему я сделал именно так, названа не была. Бабушка не знает её до сих пор. — Пойдём, — сказал Кай, неожиданно взяв меня за руку и потянув за собой. Я легко поддался, послушно шагнув вперёд. Мне показалось, что позади зашевелился Стас, собираясь что-то сказать, но… мне всего лишь показалось. Не оборачиваясь, я вышел из кабинета в людный коридор, но руку не вырвал. Пусть все смотрят, пусть все шепчутся. Пусть у них будет повод для ещё одной сплетни. Пусть. Мы спустились вниз по лестнице до первого этажа, где практически всегда было пусто. Кай подвёл меня к окну, отодвинул лёгкую белую занавеску и скрылся вместе со мной за ней. Освободившейся рукой я дотронулся до подоконника — холодный. Угадать настрой Кая не составило особого труда. К Каю я привык, он не был для меня большой тайной и застывшим миражом. Он был настоящим в какой-то степени. — Что-то случилось? Он кивнул. — Кто-то из учителей услышал разговоры учеников о том плакате и о нас. Я невесело усмехнулся. — У нас проблемы? — Ну… — задумчиво протянул Кай. — Беседы в учительской, думаю, избежать не получится. — То есть их действительно волнует только то, что было написано на том листке, а не сам факт его существования? Бред же. — Не бред. Обёртка затмевает содержимое на первом этапе. — Сомневаюсь, что кого-то будет волновать содержимое в данном случае, — сомнительно покачал я головой, смотря, как за окном начинают падать первые в этом году несмелые снежинки.

***

В учительской собралась большая часть учителей нашей школы, включая Алёну Карловну. Как оказалось, именно она услышала странные разговоры на перемене и безумно испугалась, что я — жертва Кая. Похоже, её хорошенько просветили о том, что происходило здесь всего год назад. Выставлять на всеобщее обозрение данную беседу она не стала. Так как на её плечах, пусть и временно, лежали обязанности классного руководителя, Алёна Карловна посчитала нужным собрать нас около её преподавательского стола и задать всего несколько вопросов. Остальные учителя хоть и делали старательно вид, будто бы они занимаются своими делами, но я мог поклясться, что всех интересовало только наше с Каем присутствие. — Позволь спросить, Арсений, — обратилась Алёна Карловна ко мне. — То, что говорят другие ученики, — правда? — Что именно? — уточнил я. — Лист с фотографиями и компрометирующей подписью. — Правда, — честно ответил я, понимая, что врать тут бессмысленно. Ни я, ни Кай невиновны, зачем пытаться улизнуть? Учительница на несколько секунд задумалась, постукивая пальцами по столу. — Могу я увидеть этот лист? — Он уже давно на городской свалке. — Это было сделано кем-то, плохо к вам относящимся? А вот теперь я удивился её проницательностью. Переглянувшись с Каем, который был озадачен не меньше меня, я нерешительно кивнул. — Можно и так сказать. — Имя? Кай опередил меня в ответе: — Зачем? Имя ничего не даст. Тот, кто это сделал, не… — Кай, — мягко перебила его Алёна Карловна. Кай вздрогнул. Я ощутил, как дёрнулась его рука, коснувшись моей. Я ощутил его волнение. Алёна Карловна смотрела прямо на него, не отводила глаз и не пыталась быть жёсткой с ним. — Я наслышана о тебе, — продолжила она. — Ты, наверное, и понятия не имеешь, сколько мнений рождают злые языки, но настоящее только одно. Тебя могут считать кем угодно, даже тем, — она запнулась, — кем считает тебя обидчик. Но кто ты на самом деле? Я не сразу заметил повисшую в учительской тишину. Кай тоже заметил это, поэтому откровенного разговора состояться уже не могло. — Может быть, именно тот, кем меня и считают? — тихо сказал он, после чего быстрым шагом подошёл к двери и исчез. Растерянно оглянувшись на хлопнувшую дверь, я мысленно проклял человеческое любопытство. — Арсений, — таким же мягким голосом позвала меня Алёна Карловна. Вот ведь забавно. На уроках она выглядит такой невзрачной, загнанной в рамки, а сейчас… она другая. — Скажи мне только одно: Кай причинял тебя боль или заставлял делать что-то плохое? С ненавистью уставившись на Елену Анатольевну, пристально наблюдавшей за нашим разговором, я как можно громче сказал: — Нет. Конечно же, нет. Я доброволец.

***

— Не нравится мне это. У Кая была странная манера разговора. Любые фразы звучали на одной ноте, без взлётов и падений, лишь к концу хвостик немного загибался вниз. Если не смотреть ему в глаза, то сложно понять, в каком настроении он находится. — Что именно? — Алёна Карловна. Лезет не в своё дело. — Разве плохо? — вопреки мнению Кая, я не считал её лишней. — Всё-таки она учитель, понимающий учитель… — Все они такие. К тому же она в нашей школе всего месяц, загорелась желанием выделиться — ничего хорошего из этого не выйдет. Как только запахнет горелым, её решимость как ветром сдует. Уже забыл Стаса? Я нервно дёрнулся, закинув рюкзак на спину. — Не забыл. Я понял. Наверное, моё лицо всё равно выражало сомнения, потому что Кай продолжал пристально смотреть на меня. — Есть несколько свободных минут? Я тебе кое-что покажу. То, что хотел показать мне Кай, находилось на пятом этаже. Я даже забыл о его существовании, никогда не интересуясь запретной территорией школы. Кай достаточно уверенно преодолевал ступеньку за ступенькой, я же нерешительно остановился на пятой. — Ты уверен, что нам можно туда подниматься? — А почему нет? — Иосиф Кириллович говорил, что… — Иосиф Кириллович говорил? Ответ нашёлся сам собой. Хоть вспоминать про Иосифа Кирилловича было весьма неприятно, но его слова, сказанные в первый учебный день, я невольно принял за ряд правдивых установок. На пятом этаже шёл ремонт. Пятый этаж закрыт. Но я никогда не видел рабочих, поднимающихся туда, и не слышал звука работающих инструментов. Двери были неплотно закрыты, на них висела перекосившаяся табличка, с левого края заляпанная белой краской: «Ремонт, травмоопасная зона». Двери поддались с тихим скрипом. Коридор представлял собой свалку. Старые парты, поваленные друг на друга, сломанные стулья, банки краски, некогда открытые и уже засохшие, грязные кисти. К стене была привалена лестница, а на полу виднелись многочисленные следы из извёстки, видимо, оставленные рабочими. Всё-таки ремонт был начат, но по каким-то неведомым причинам заброшен. Кай подошёл к самому крайнему на этаже кабинету, дёрнул за ручку двери и жестом подозвал меня к себе. В кабинете было примерно то же, что и в коридоре, только почище. Оттуда не убрали даже шкаф со старыми учебниками и книгами. Парты были сдвинуты к стенам и поставлены друг на друга. Обойдя их все, Кай остановился около крайних парт. — Помоги мне. Стащить верхнюю парту оказалось не так-то просто — металлические ножки делали её безумно тяжёлой, а вот деревянная столешница была изрисована вдоль и поперёк, что говорило о возрасте школьной мебели и небрежном отношении к ней. Проведя рукой по изуродованной столешнице, Кай задержался около её края. — Вот. Смотри. Мне потребовалось некоторое время, чтобы вычленить из исчирканных поперёк надписей одну-единственную, со знакомыми именами. Надпись на фоне прочего оставалась малозаметной. При беглом взгляде она не цепляла внимания, оставаясь всего лишь одной тысячной составляющих. «Кай + Руслан». — Это написал Данила, — сказал Кай, опередив мой незаданный вопрос. — Тогда мы с Русланом уже крепко сдружились, и для Данилы был лишний повод поддеть меня. Я старался не обращать на него внимания, сосредоточившись на Руслане. За несколько дней до этой надписи мы с ним впервые поцеловались… Вот, опять. Сердце неприятно кольнуло. Снова стало больно. Не знаю почему, но я всегда чувствовал это, когда речь заходила о Руслане. Руслан — прошлое, но с собой я ничего поделать не мог. Он тот, из-за кого Каю пришлось перенести тяжёлые времена. Он не виноват, но он — причина. — Это было неосознанно, ради любопытства, эксперимента, но мне понравилось. Мне тогда казалось, что перед первым серьёзным поцелуем с девочкой нужно потренироваться, желательно с другом, с которым будет не стыдно. Я заблуждался, не понимая, что это была только отговорка. Я понимающе смолчал. — Так вот. Данила счёл забавным то, что Руслана можно использовать как повод. Вот он это и написал, выставив всё как надпись неизвестного человека, раздув из этого немаленький скандал. Когда начались разбирательства, Стас сломался, признавшись, что видел меня и Руслана во время поцелуя. Не знаю, было ли так на самом деле, но держать язык за зубами он не умеет. Не знаю, показалось ли мне, но Кай не выглядел расстроенным. Скорее, озвучивание воспоминаний его позабавило, хотя я не мог утверждать, что это так на самом деле. Мне хотелось что-то сделать, но что именно, я не знал. Кай так близко и вызывает во мне странные эмоции, но в то же время я не чувствую себя взвинченным. Может, это из-за его характера? Будь он более открытым и ярким, то и мои эмоции были бы более… определёнными? Быстро скользнув рукой по столешнице, я дотронулся до кончиков пальцев Кая, всё ещё покоившихся около злосчастной надписи. Пальцы под моим прикосновением вздрогнули и замерли. И я забыл, что ещё минуту назад мучился от желания что-то сделать. Теперь я неотрывно смотрел на его руки. У Кая безумно красивые руки.