Бог, ты сошёл с ума!

-Спокойной ночи, дружище. - Спокойной…а, подай воды. Совсем сушняк замучил. Скорее бы доехать до этого гребанного Копенгагена и завалиться спать! - Потерпи чуток, у тебя, как-никак, удобное местечко на эту ночь - Вискарь остался? - Нет

О, эти наводящие своим безмолвием дрожь осенние ночи! Они готовят нас к холодам, остужая привыкшую к лету душу. Они готовят нас к предстоящим переменам постепенно, но безжалостно смывая вместе со слезами остатки воспоминаний и беззаботных дней. И ясное ночное небо – лишь обман. Ты смотришь на эти мерцающие звезды, но чувствуешь только холод. Их свет настолько далек, что, когда ты смотришь на них прямо сейчас, ты смотришь в их прошлое. А ведь говорят, что в прошлое нельзя вернуться. Может быть вскоре к людям придет понимание истинной природы времени, и тогда у нас появится такой шанс.

Кёрк. Вечер 27 сентября 1986 года. Сегодня утром нашего друга не стало. Из-за меня. Из-за колоды помятых и истрепанных игральных карт. Из-за воли случая. Из-за этого паршивого козла, сука, который…Я его убью, черт возьми! Я всех убью! Случайности вовсе не случайности… Почему именно в эту ночь, почему именно так? Сука. Я разнесу этого паршивца, я разнесу эту сраную дорогу, эту планету, эту вселенную. Без тебя ничего не имеет смысла. Возвращайся. Я ведь знаю, что ты еще рядом, что ты сейчас вот прямо тут, стоишь возле моей кровати! Как там у верующих…у души ведь есть пара-тройка дней, чтобы попрощаться с близкими людьми и родными местами? Так не уходи совсем! Не иди на свет. Пожалуйста, друг, не покидай меня… - Бог забирает лучших, - сказал кто-то в коридоре. - Заткнись нахуй!, - послышался голос пьяного Джеймса. Может это так и есть на самом деле? Ведь он и правда был лучший. Нет, он есть лучший. Ты меня слышишь, Клифф? Ты лучший. И ты должен вернуться. Отель. Утро 28 сентября 1986 года. По коридору гуляет немая тишина. Терпкий запах алкоголя и сигаретного дыма разбавлен чем-то приторно-сладким. На третьем этаже поселилась скорбь и печаль. Дверь в один из номеров слегка приоткрыта. Оттуда еле слышится пьяный мужской плач. - Это всё я…виноват - Помолчи уже, Кёрк! Это очевидно, что виноват этот тупорылый водила…кхе кхе, - Джеймс подавился сигаретным дымом. -Лучше бы я туда всё-таки лёг -Заткнись! Кому от твоего нытья легче?, - закричал Джеймс и толкнул Кёрка. Кёрк упал лицом на мокрую, пропахшую водкой подушку, и замолчал. Но после бессонной ночи эта тишина оказалась некстати. Каждый остался наедине со своими главными врагами – с самим собой и со своими воспоминаниями. Долго так продолжаться не могло, потому что всё это невыносимо совершенно. Ларс просто забился в угол, закутавшись в белое теплое одеяло. Он нервно покачивался из стороны в сторону, периодически ударяясь головой о дрожащие колени. Джеймс борол в себе непреодолимое желание разбить все стеклянные предметы на свете. Кёрк винил себя. В эту ночь было выпито безмерно много, и как кстати было бы сейчас похмелье, как кстати была бы сейчас дикая головная боль, которая, несомненно, заглушила бы душевную, но нет. Только легкая противная тошнота и громкие мысли прямо там, внутри. За окном слышались женские вопли, мужские голоса…Все собрались здесь будто специально, чтобы каждую секунду повторять по очереди это несносное слово «умер». -Он жив, парни, - прошептал в подушку Кёрк, - он обязательно жив. В номере раздался громкий треск. Джеймс всё же не выдержал и вдарил кулаком в большой платяной шкаф со всей силы. Правая дверка отлетела на пол и приземлилась в нескольких сантиметрах от Ларса. Ларс вздрогнул, но не сказал ни слова. Джеймс сел рядом, протянулся за бутылкой воды и жадно пил. Вода струилась по слипшимся волосам, стекала с плеч, образуя на полу небольшую лужицу. Ларс протер глаза, не желая показывать своих слёз. Он любил поплакать, он никогда не боялся выражать эмоции, но сейчас он думал не только о себе. В такие моменты слёзы вызывают цепную реакцию. А на сегодня слёз хватит. Кёрка уже тошнило от них. Кёрк. Полдень 28 сентября 1986 года. Минуты приравниваются к часам, шепот к душераздирающему крику. Вот горничная принесла обед на алюминиевых подносах. Может быть, это и пахло вкусно, когда еду только выносили с кухни, но сейчас запах смешался с перегаром и сигаретным дымом, поэтому никакого аппетита. Да и какая речь может быть о еде, когда тебя тошнит даже от воздуха? Зарыться в подушку и не дышать. Я пытаюсь, я усердно пытаюсь просто не глотать воздух. Не выходит. Видимо, я еще должен жить. Да, должен. И ты, Клифф, должен. Голова раскалывается и вовсе не пополам, а на тысячи, миллионы, миллиарды маленьких осколков, на клетки, на молекулы, на атомы. Я уже чувствую, слышу, как кровь бежит по сосудам. Это немного щекотно. Это слишком громко. А сердце колотится медленно, но с таким грохотом, будто хочет разбить всё изнутри, как молоток. Знакомое с детства состояние. Когда кассеты, на которые ты копил столько времени, растаптывают при тебе, а затем растаптывают и тебя, не буквально, конечно же… И вроде всё уже позади. Чего реветь, если кассет больше нет, а родители давно уже за дверью? Нет. Так еще хуже. Когда ты наедине с самим собой, униженный, брошенный… Именно тогда будто наступает вокруг идеальная тишина. Именно тогда я начинаю слышать каждую клеточку своего тела. Это невыносимо, это сводит с ума. На часах уже 14:25. И это значит, что мне всё-таки придётся встать с кровати. Я боюсь что-то менять. Я боюсь вставать или говорить, боюсь вспоминать. Но нужно. Вечером мы летим домой. В город, который открыл для нас Клифф.

Сан-Франциско отличается от остальных городов США. Этот город – островок толерантности и свободы. Кажется, что здесь дорога открыта всем. Если попросить кого-нибудь назвать первый пришедший в голову город США, то чаще всего люди отвечают Нью-Йорк, Лос-Анджелес. Лос-Анджелес ассоциируется со знаменитостями, кокаином и роком. Нью-Йорк с бизнесом, высотными зданиями и статуей Свободы. Сан-Франциско город иного рода. Тут нет принципов и стереотипов. Дверь сюда открыта всем.