Запечатление

- Требуете, значит, - многозначительно протянул высокородный, медленно поглаживая искусный изгиб талии молодого омежки, и Коул снова опустил взгляд, пытаясь скрыть собственное замешательство, присел обратно в кресло, точнее, плюхнулся в него, потому что выносить близость Нойманна с каждой минутой было все тяжелее, а его запах, казалось, забился в каждую пору тела альфы, сковывая путами желания. Неужели все высокородные пахнут так великолепно? Неужели все они настолько сильны ментально, что могут превратить в пятно из крови, плоти и костей одним лишь взглядом? Неужели он сам настолько слаб и беспомощен, что готов наплевать на собственное требование и уже сейчас припасть к ногам Люциуса, к ногам омеги, метку которого он так желал заполучить? На первые два вопрос Макмайер не знал ответа, потому что высокородных раньше не встречал, но на третий... Да к дьяволу требования! Только Люциус, его запах и жар его тела, которым пульсировало биополе омеги, но, лишь робко взглянув на Нойманна, Коул понял, что он уже разворошил осиное гнездо, и даже валяние в ногах и его мольбы не пошатнут предвкушающую решительность этого человека довести его до грани. Безумия или истины? Возможно, именно сейчас эти понятия стали для Коула Макмайера тождественными? - Эли, - омега с такой нежностью посмотрел на мальчишку, проведя ладонью по его вспыхнувшей краской щечке, что Макмайеру с трудом, лишь сжав пальцы в плотные кулаки, до боли впившись ногтями в кожу, удалось сдержать собственное биополе, которое в своей ментальной силе, конечно же, не могло тягаться с высокородным, а вот слабенького блондинчика могло бы изрядно потрепать, - будь добр, как обычно. - Хорошо, - омежка кивнул, с окрыленным рвением поднявшись с дивана, а Макмайеру снова пришлось отвести взгляд, только на этот раз потому, что мальчишка был ещё и бесстыжим, будучи запечатленным, но при этом беззастенчиво щеголяя перед ним, свободным альфой, в одной рубашке, которая едва-едва прикрывала его упругую, маленькую и такую развратную попку. Да, Коул знал, о чем говорит, успев приметить столь заманчивые обнаженные половинки под всколыхнувшимися полами сорочки. И если Люциус для него – бог, ради которого Макмайер был готов своими же руками вырвать сердце из груди и преподнести ему, если высокородный того пожелает, то Эли хотелось банально трахнуть. Нет, Эли хотелось оттрахать до такой степени, чтобы мальчишка забыл не только собственное имя, но и то, что он принадлежит Нойманну, а уже после можно подумать и над тем, как лучше всего преподнести свое сердце Люциусу. - С чего бы начать, - задумчиво протянул брюнет, посматривая на него с лукавым прищуром, словно только что прочел его мысли, хотя не нужно быть телепатом, чтобы понять, чего хочет альфа, жадный взгляд которого был прикован к снующему туда-сюда молодому омежке. А Макмайер не мог с собой ничего поделать, все глубже и забвеннее предаваясь гону, чувствуя, как от желания распирает узел у основания члена, а тот, в свою очередь, форменные брюки. Наверное, он рассчитывал на то, что высокородный осадит его, спеленает его тело своими ментальными витками, защищая своего партнера, вынудит его пасть ниц и наступит ему на горло своей изящной ножкой, перекрывая доступ кислорода, а он будет лишь ерзать под ним, жадно пытаясь вдохнуть этот великолепный аромат, и вымаливать позволения прикоснуться к нему. А ведь ещё несколько часов назад альфа и подумать не мог, что желание плоти может быть настолько острым и неконтролируемым. - Думаю, с того, что Люциус Нойманн – это мое настоящее имя. Спасибо, Эли, - омега одарил мальчишку очередной поощряющей улыбкой, принимая из его рук длинную, тонкую, коричневую сигарету, зажимая её между средним и безымянным пальцами правой руки и поднося ко рту. Милашка сразу же засуетился, чиркнув длинной спичкой, от огня которой и прикурил омега, а после уселся на колени подле высокородного, благоговейно держа в руках пепельницу. В Люциусе все было необычным – вот что понял альфа, с жаждой наблюдая за каждым движением, каждым жестом, каждой черточкой высокородного. Он даже сигарету держал по-особенному, выдыхая насыщенный дым с запахом все той же вишни. И это заводило ещё больше. Мальчишка теперь воспринимался всего лишь как декорация. Пусть сидит себе, глупо улыбается и держит пепельницу, в то время как все внимание Люциуса будет принадлежать только ему, Коулу Макмайеру. Хотя, по сути, он бы тоже не отказался послужить подставкой для пепельницы Нойманна, только он бы сел у его ног, как и положено низшему существу, даже позволил бы нацепить на себя ошейник и поводок, лишь бы быть уверенным в том, что он принадлежит этому омеге. Возможно, так оно и будет. Взгляд Люциуса словно убеждал его в этом, при этом уговаривая потерпеть, ибо сперва им предстояло кое-что не менее важное – расстановка точек в конце каждого недосказанного предложения, поэтому, даже невзирая на туман гона, Макмайер был готов подождать, причем не только ради того, чтобы узнать правду. - Считаю целесообразным напомнить, что я – высокородный, и что все, что вы прочли обо мне там, - омега с легкой брезгливостью кивнул на отложенный на столик планшет инспектора, - всего лишь вымысел, который должен скрыть мои, как говорит мой дражайший папочка, юношеские выкрутасы. - Вы ведь глава Департамента Управления Фогсити? – просипел Коул. Все-таки даже в гоне он мог все ещё здраво соображать, сопоставив некоторые факты, да и не верилось в то, что высокородный, пусть, может быть, и отвергнутый своей семьей ввиду своих сексуальных предпочтений, работал бы обычным секретарем и подчинялся бы бете с D-уровнем редукции, коим, по общедоступным данным, был глава Департамента Управления – Теренс Уолкер. Получается, все было фикцией, и речь шла не только о том, что Теренс, как и Спектариус, пользовался голографическим образом для управления Департаментом, скрывая свое настоящее лицо, а о том, что Нойманн, похоже, целиком и полностью контролировал не только Департамент Управления, а и всю фогситскую ветку системы дал-эйрин, будучи единственным высокородным во всем аппарате управления городом. - И это тоже, - кивнул омега, тем самым не только подтверждая его догадки, но и затягивая в паутину системы дал-эйрин ещё глубже. Теперь у Макмайера не было пути назад, что в свою очередь означало только одно: что бы от него не понадобилось Нойманну, он либо сделает это, либо уже завтра его обезображенный ядовитым туманом труп найдут в кювете. Или же не найдут вовсе. - К тому же, как вы, инспектор, уже догадались, я не просто высокородный, - Люциус подался немного вперед, даже не смотря, с завидной точностью, сбив пепел в подставленную малышом пепельницу. – Я – высокородный во втором поколении, - и снова предыдущая поза, расслабленная и величественная в одночасье, словно и не говорили они только что о том, чего не могло быть в принципе, о том, что считалось недосягаемой мечтой для каждого Homo memoratrices. - Нет... я даже... – пробормотал Коул, заставляя свои, затуманенные желанием мозги снова работать, сопоставляя сказанное омегой с тем, что он видел. Получается, битрансцендентность Нойманна была следствием того, что он высокородный во втором поколении. То есть, если смотреть на этот факт с научной точки зрения, он был идеальным, и, скорее всего, его геном был полностью защищен от редукции, а это означало... это означало, что дети Люциуса тоже будут высокородными. Значит, именно это на самом деле имел в виду омега, когда сказал, что в Центре Репликации ему не смогли подобрать достойного партнера даже для искусственного оплодотворения – отец-альфа детей Нойманна тоже должен быть идеальным. Да, это все так, но в тот же момент причины, по которым этот омега был высокородным во втором поколении, так и остались неясны. Была ли это случайность или же, как он и предполагал, секрет редукции уже давно не был секретом, по крайней мере, не для верхушки системы дал-эйрин. - Предполагаю, инспектор, вы сейчас пытаетесь понять причину моей, скажем так, уникальности, - Люциус ухмыльнулся, его биополе плавно развернулось, а ментальные витки потянулись к альфе, едва-едва, словно к фарфоровой кукле, прикасаясь к его собственному биополю, заставляя альфу покачнуться, прикрыв глаза, наслаждаясь столь щедрым поощрением. – И это не совпадение, - уже полушепотом, доносящимся до Макмайера тягучей песней желания, продолжал омега. – Я и мои старшие братья-альфы совершенны потому, что высокородным, как вы уже догадались, известен секрет безупречности генома. - И в чем же он заключается? – пробормотал Коул, растягивая воротник форменной куртки, который душил его, словно ментальные витки разгневанного и более сильного альфы. Он бы вообще сейчас сбросил всю одежду, чтобы кожей почувствовать ментальные прикосновения высокородного, и, по сути, тот вопрос, который он сейчас задал, был всего лишь формальностью, ответ на него был не так уж и важен альфе, который ещё полчаса назад жадно желал узнать что-то, что бы выделило его из серой массы силестинцев, сделав особенным. Только Люциус и его голос, превращающий необузданный жар гона в томное тепло, которое расползалось по телу, расслабляя, подчиняя и превращая его в податливую глину, из которой можно было слепить покорного раба. Он все ещё ненавидел это омежье недоразумение, Эли, но теперь мог его понять, потому что от подобного, от тех чувств, которые побуждает близость высокородного, от одних его ментальных прикосновений, от взгляда, в глубине которого можно прочесть ответную заинтересованность, от запаха, который заменял воздух, просто невозможно отказаться. Как говорил его папочка: омега – не стена, в крайнем случае – переносная стенка, которую можно незаметно подвинуть, а после так же аккуратно поставить на место. К тому же, приоткрыв один глаз и посмотрев на мальчишку, Макмайер не почувствовал с его стороны ни виточка ревности или же раздражения, собственничества или же желания борьбы, только покорность и благоговение, так что, похоже, малышу было не привыкать к подобным выходкам своего партнера, а альфа от столь щедрого подарка отказываться тоже не собирался, надеясь на что-то, о чем, дабы не пресытиться, старался даже не думать. - Чуть менее двухсот лет назад, - совершенно спокойно, словно их разговор и не приобрел заигрывающих ментальных красок, продолжил Нойманн, - когда каста высокородных оказалась в плачевном состоянии из-за вырождения нашего безупречного генома, было принято решение о радикальных методах, методах исследований и экспериментов, которые, естественно, нужно было проводить на живых людях, чтобы, так сказать, видеть реальный результат. - Чуть менее… - пробормотал Коул, ухмыляясь. Казалось, вместе с ментальными витками его касаются и знания омеги. Пусть тело и казалось неподвластным, пульсируя жаром гона и полностью подчиняясь высокородному, но разум был чист и ясен – это было непередаваемое ощущение, в котором хотелось плавиться, медленно, словно масло на огне, и альфа плавился, чувствуя, как его губы озаряет понимающая, но при этом саркастическая улыбка. - Так появилась Особая Зона, - констатировал Макмайер, открывая веки и пристально, без тени страха или же раболепия, смотря высокородному в глаза. – Гуманность в рамках понятия Нравственность, - альфа фыркнул, хотя, конечно же, это Нойманн позволял ему смотреть и фыркать, словно своими ментальными прикосновениями разрешив ему стать на ту ступеньку, с уровня которой можно дотянуться до кончиков пальцев высокородного. – На самом же деле, все неблагонадежные стали всего лишь расходным материалом, подопытными крысами, жертва которых, естественно, была оправдана и уж никак не напрасна. Ведь так? – пришлось полностью расстегнуть форменную куртку, потому что казалось, что температура в комнате возросла на десяток градусов, накрывая его жарким, страстным, разомлевающим пологом с ароматом вишни и миндаля. - Отчасти, - уклончиво ответил Нойманн, небрежно, но изящно бросая окурок в пепельницу, и Эли сразу же метнулся с дивана, убираясь, а Макмайер поймал себя на том, что он следит за мальчишкой не менее пристально, чем за высокородным, теперь понимая и Люциуса, ведь, смотря на такую омежистую милашку, трудно было сдержать в узде крылья своих инстинктов. - Создание Осозе оправдало себя лишь в тех пунктах, что дал-эйрин теперь могла беспрепятственно контролировать, так называемых, неблагонадежных. В то же время Центр и Узлы Репликации получили практически неограниченный доступ к экспериментальному материалу, но, увы, - омега пожал плечами, но даже столь простой жест вынудил Коула затаить дыхание, всматриваясь в переливы серебра в темноте волос, плавно скользнувших с плеча за спину, - феномен редукции так и не был раскрыт. - Но... – продолжил за Нойманна альфа, снова наблюдая за вернувшимся в гостиную Эли, который занял, похоже, свое законное место под боком у высокородного. В какой-то мере Макмайер завидовал этому омежьему недоразумению, которое носило метку бога, в чем-то он им восхищался, ведь не только же за красивые глазки и пухлые губки Нойманн сделал его свои любовником, в какой-то степени он даже желал его, потому что Эли был красивым, пусть ему, конечно же, было далеко до Люциуса, и это противоречие слегка отрезвляло альфу, не позволяя полностью раствориться и подчиниться. - Но даже высокородные могут ошибаться, - таки закончил свою мысль Люциус, тем самым подчеркивая обыденную человечность высшей касты. Макмайер с этим согласен не был, потому что, что бы не говорил высокородный, а ему не понять, как это – быть даже не вторым сортом, а просто куском мяса, в котором заключена слабая сущность, хотя он и не ощущал со стороны Нойманна презрения, но пропасть между ними была слишком огромная, чтобы говорить о доверии. Скорее, его тоже хотели для чего-то использовать, и это была явно не роль сторожевого пса, вот только сам Коул пока что так и не смог понять, с какой целью была разыграна эта партия. - Путем проб и ошибок, - продолжал омега, - отталкиваясь лишь от мифологических теорий и неподтвержденных любительских исследований, одна группа ученых пришла к шокирующему для нас, высокородных, выводу, что безупречность – это симбиоз прерогативы и безнадежности, проще говоря, - глаза Люциуса снова прищурились, а Макмайера обдало ментальным жаром ответного желания особи, омеги, который позиционировал его не просто, как альфу, а именно как партнера, - потомство высокородного будет безупречно, если он родит или зачнет с особью с самым высоким уровнем редукции. Конечно же, - настойчиво подчеркнул брюнет, - сейчас я не углубляюсь в генетику и физиологию, на основании которых в Центре Репликации и подбирается самый выгодный партнер. - Но это невозможно, - прошептал Коул, расстегивая пуговицы уже рубашки, кончиками прохладных пальцев ощущая жар собственной кожи, и бесстыже, как для особи и альфы, слегка разводя ноги в стороны, потому что член уже не пульсировал, а болезненно ныл, более чем наглядно выпирая под брюками. - Поэтому-то мы и выбираем партнеров очень тщательно, - ответил Нойманн, довольно улыбнувшись, словно его не просто забавляло или же льстило ему состояние слабого альфы, а было именно тем эффектом, которого он желал и добивался, все настойчивей опутывая его своими ментальными витками, - дабы быть уверенными не только в том, что наши дети не унаследуют редукцию своих слабых родителей, но и что сами отцы-папочки умеют держать рот на замке. - Я все ещё в замешательстве, - пытаясь собрать остатки своей сдержанности, которая медленно утопала в желании, ответил Макмайер. – Если это на самом деле так, то что вы, высокородный, тем более во втором поколении, делаете в Осозе? – что-то не складывалось, даже своим затуманенным разумом альфа это понимал, пытаясь как-то приплести к этой ситуации не только Элиота Карпентера, который был запечатлен Нойманном, но и себя, и Адама Вудса, который просто не мог не знать о том, кто его подопечный на самом деле и каковы его планы. Наверное, стоило об этом спросить прямо, но язык словно прилип к небу, а взгляд замер на изящной руке высокородного, которая медленно блуждала по не менее изящной, шелковистой ножке омежки, довольно щурящегося от столь незатейливой ласки. - Отчасти я здесь из-за Эли, - мягко, с нежностью ответил Люциус, притягивая разрумянившегося омежку к себе ещё ближе, и скользя пальцами с короткими ноготками по обнаженному бедру мальчишки. – Мне, как высокородному во втором поколении, не важен статус партнера, - Нойманн фыркнул, очевидно, заметив ошарашенное, не верящее выражение на его лице. - Да-да, инспектор, - брюнет кивнул, простым, обыденным жестом подтверждая его, казалось, фантастические догадки, - я могу не только понести, но и зачать. Бете или же омеге – не имеет значения, как и мои братья-альфы, вы, наверняка, не поверите, могут, в перспективе, родить, хотя, - Нойманн позволил себе саркастический смешок, - ни Виктор, ни Эйтан, конечно же, даже под угрозой вымирания человечества не пойдут на подобное – альфы до мозга костей. - Совершенная особь, - благоговейно прошептал Макмайер, на ум которому сейчас приходил только один термин, который он встречал в некоторых секретных документах, но так и не смог понять его истинного значения, считая, что это что-то вроде первозданного, идеального человека, который существовал ещё до разделения особей на альф, бет и омег. – Левиафан. - Что-то вроде этого, - снисходительно ответил Нойманн, после чего сразу же стал серьезным, даже слегка нахмуренным, словно его что-то беспокоило. – Но, даже несмотря на свою безупречность, я не могу зачать ребёнка Эли, - Люциус притянул мальчишку к себе ещё ближе, и тот уткнулся ему лицом в шею, маленькими пальчиками жадно, с отчаянием, уцепившись в футболку партнера, - даже запечатление не запустило обратный процесс в его организме, хотя мы на это надеялись. - Прости, Люциус, - пробормотал мальчишка, всхлипывая. – Это я виноват и мой R-уровень редукции. - Ты не виноват, малыш, - прошептал Нойманн, поглаживая омежку по голове, плечам, спинке, успокаивая. – Это я сбил тебя с пути, ведь, если бы ты стал партнером Эйтана, возможно, его запечатление и семя подарили бы тебе ребёнка. - Но я люблю тебя, Люциус! – воспротивился доводам любовника омежка, и пусть Макмайер сейчас не мог видеть лица мальчишки, но он мог чувствовать искренность и неподдельность его слов. На него словно обрушился холодный ливень, в то время когда между двумя омегами полыхал огонь взаимных чувств. Альфа им завидовал, понимая, что ему не суждено испытать нечто подобное, ведь его нынешние чувства к Нойманну – это всего лишь восхищение высокородным, желание омеги альфой, потребность гона и особи, которая так и не смогла реализовать свои природные инстинкты. И его тоже так любить не будут, потому что он слабый альфа и огрубевший в годах одиночества мужчина, который не способен дать своему партнеру ту защиту, поддержку и заботу, которых достоин любимый человек. Что ж, почти все уже стало на свои места. Его же роль, похоже, заключалась в том же, в чем заключилась и миссия Адама Вудса, что Макмайер, не медля, решил уточнить, дабы расставить все точки и таки покинуть квартиру этих омег, дабы не тешить себя напрасными надеждами. - И поэтому вы, Люциус, переселились в Осозе, в надежде, что здесь вы сможете найти подходящего партнера, который осчастливит вашу семью потомством? – ответом ему был выразительный взгляд Нойманна, и вопросов больше не осталось, разве что один, которым Коул и решил закончить этот разговор. – Но Адам, как и сотрудники Центра Репликации, так и не смог подобрать вам партнера, который бы подходил вам идеально по всем показателям, - наконец, ответы были получены, и Макмайер даже выдохнул с облегчением, но не только потому, что замешательство сменилось твердой уверенностью, а и потому, что ментальные витки высокородного больше не касались его, обвившись вокруг Эли, успокаивая и оберегая столь хрупкое создание, которое альфа больше не презирал, более того, которым он восхищался и которому, по-прежнему, завидовал, но теперь белой завистью. - Да, инспектор Вудс очень старался нам помочь, за что был соответствующе вознагражден, - Макмайер снова кивнул в ответ на красноречивый взгляд, теперь зная ответ ещё на один вопрос, который терзал омег и бет Отдела – Адаму за его старательность и умение хранить чужие тайны подобрали достойного альфу, по этой же причине, похоже, выбрали и его, сразу же давая понять, какая награда ожидает его, слабую особь, в случае безупречного Служения и ревностного исполнения своего Долга. – Но мы с Эли поняли, что ошиблись в своих расчетах, поселившись в Осозе и пытаясь найти партнера для меня в толпе, в то время, - омега фыркнул, словно признавая свое поражение, - когда, и правда, нужно было слушаться старших. - Что вы имеете в виду? – Макмайер напрягся – его сущность, оскалившись, подсказывала, что вот она – сердцевина, то, ради чего он прошел столь витиеватый путь, и взгляд Люциуса ему не понравился, уж слишком он стал предвкушающим и жадным, устремленным точно на него, как и взгляд Элиота, который, обернувшись, посмотрел на него с туманом ответного желания в глубине изумрудных глаз. - То, что вы, инспектор Коул Макмайер, и есть тот идеальный кандидат для меня, от которого я смогу родить высокородного в третьем поколении, - на этот раз взгляд Нойманна стал подобен хищнику, загнавшему свою добычу в ловушку, из которой уже точно не было выхода, - истинного, как вы сказали, Левиафана. - Почему я? – просипел Макмайер, задыхаясь от вязи ментального узора, который молниеносно покрыл его тело, лаская, возбуждая и тем самым причиняя неизведанно-сладкую, желанную боль. - Вас проверяли десять лет, Коул, - омега впервые назвал его по имени, словно тем самым подчеркивая, что они перешли на какой-то иной, более доверительный, замкнутый, интимный виток отношений, - как человека, особь и альфу. И вы, - Нойманн понизил голос до шепота, - оказались безупречным сторожевым псом для системы дал-эйрин, идеальным кандидатом по всем медицинским показателям и примерным альфой, который не затеряется на фоне остальных партнеров высокородных. Вас, между прочим, метили в альфы для Спектариуса. Да-да, - со смешком протянул Люциус, явно забавляясь его беспомощностью. – Спектариус – высокородный бета, и у него уже есть два взрослых сына, но вот что-то ему захотелось родить ещё одного, и выбор пал на вас, Коул, но Спектариусу придется подыскать другого партнера. Как же он негодовал и метал! - Люциус рассмеялся, звонким и чистым смехом, усаживая Эли себе на колени и совершенно откровенно, с желанием, скользя ладонями по его выгибающемуся телу. – Но не ему тягаться с Виктором Нойманном. - Ваш брат... – прохрипел альфа, задыхаясь не только от ментальной вязи, которая обездвижила его тело и обострила чувствительность, но и от того действа, которое разыгрывали перед ним эти бесстыжие омеги, ласкаясь. – Причем здесь он? - При том, что за вас попросил любовник Виктора, которому тот никогда и ни в чем не отказывал, - Люциус наклонился к доверчиво подставленной шее мальчишки, смотря на него из-подо лба, и следующие слова вымолвил одними только губами, но Макмайер смог их прочесть. – При том, что за вас попросил Джулиан Морган, - и алые губы коснулись шеи омежки, жадно всасывая кожу и вырывая из уст Эли страстный крик, в котором утонул пораженный выдох Коула Макмайера. Мысли ошалело метались в голове, от крайности к крайности, то обрушиваясь на него пониманием, то увлекая за собой в неизвестность. Десять лет во лжи, чтобы после ему распахнули веки, позволив узреть правду, но при этом утопив по самую макушку в грязи. Конечно же, Макмайер не был наивен, он предполагал, догадывался, что вся система дал-эйрин – это яблоко с гнилой сердцевиной, но суть была в том, что он уже вкусил этот запретный плод, причем не только что, а, получается, ещё десять лет назад, когда перестал быть Морганом, наивно предполагая, что новое имя стало началом и новой жизни. Все эти десять лет он был всего лишь игрушкой в чужих руках: в сетях системы дал-эйрин, которая дергала за ниточки под названием Служение, Долг, Нравственность, в планах высокородных, для которых он был всего лишь разменной монетой, даже в мыслях собственного папочки, который вытрахал ему место на пьедестале подле себя. Что ж, каждый родитель любит своего ребёнка по-своему. Любовь Джулиана оказалась с привкусом алчности и похоти, но Коул теперь даже не знал, имеет ли он право осуждать его за подобные методы, ведь, получается, папа о нем заботился, о своем слабеньком альфочке, или же навязал ему очередную, не менее значимую, чем тридцать лет назад, роль. Как бы там ни было, но у него ещё был выбор. Он мог пересилить себя, обуздать свою похоть, преклонить сущность, задушить гон, подняться и уйти, оставив самозабвенно целующихся омег наедине, в этой квартире, наполненной смешавшимся ароматом вишни и миндаля. Да, мог. Такое решение было бы правильным. Соответствовало бы понятию Долг, вписывалось бы в рамки понятия Служения, было бы более чем наглядным примером понятия Нравственность, но и от того, что он просто посмотрит, посмотрит на то, как это – принадлежать высокородному, принадлежать Люциусу Нойманну, мир не рухнет, а его собственные убеждения и приоритеты всего лишь отойдут на второй план. Пусть и на короткий миг, но Коул Макмайер, всегда безупречный и правильный, мог позволить себе снова стать сыном Джулиана Моргана. - Люциус... Люциус... Люциус... – стыдливо, на жадных выдохах шептал омежка, то прижимаясь к партнеру ещё сильнее, желая его прикосновений, ласк, поцелуев, то пытаясь оттолкнуть брюнета, цепляясь за его плечи, дергая за волосы и запрокидывая голову назад, будто это могло остудить пыл Нойманна, с той же, лукавой усмешкой припадающего к тонкой изящной шейке, на которой уже рисовались следы его неподдельной страсти. - Люциус остановись... прошу... – захлебываясь, пытаясь сползти с колен омеги, умоляюще шептал Эли. – Пожалуйста... он же смотрит... – омежка выгнулся, прижимаясь точеными бедрами к любовнику и запрокидывая голову. Макмайер едва сдержал коварно сдавивший горло стон, утопая в стыдливой зелени глаз мальчишки, в глубине которых полыхал огонь безумной страсти. Страсти не только к Люциусу, который крепко, собственнически, физически и ментально, удерживал омежку в своих объятиях, но и к нему, свободному альфе, словно тем самым давая понять, что у него, слабого и бесперспективного, есть то, что не может дать ему даже высокородный. Он, альфа, мог подарить малышу пыл и жар десятка оргазмов, растянув его попку своим членом и повязав его узлом. - Ну, и пусть, - проворковал Нойманн, одной рукой поддерживая омежку, плотно обхватив его талию, а второй медленно, с наслаждением, будто снимая обертку с излюбленного лакомства, расстегивая рубашку любовника. – Ты же сам чувствуешь, насколько противоречив этот упрямый альфа, как дрожат, но держатся его щиты, - брюнет взглянул на Коула поверх плеча мальчишки, одновременно приподнимая рубашку, позволяя мужчине увидеть округлые светлые ягодицы своего любовника, сейчас напряженные и беззащитно оглаживаемые ладонью высокородного. – А нет ничего слаще, малыш, чем наблюдать за медленным, томительным, сжигающим поражением бунтаря. - Люциус! – вскрикнул Эли, словно задыхался в нежности и ласке, и его тонкие пальчики ещё требовательнее впились в плечи Нойманна, а тело выгнулось, подалось вперед, навстречу желанной ласке, которая для Макмайера так и осталась таинством. Гон пульсировал в висках, в горле, в паху, во всем теле, отдаваясь отголосками тянущей боли от желания, спутанного уздой сдержанности. Коул не мог стонать и терять контроль только потому, что перед его глазами ласкались две омеги. Он ведь альфа. Он должен созерцать свысока, всем своим видом показывая для кого разыгрывается это представление, а после, когда омежки будут уже на пике страсти, обезумев от похоти и не понимая происходящее вокруг, подойти и расцепить этот клубок из двух тел, грубо, несколькими толчками расправившись с похотью мальчишки, а после долго, с упоением и наслаждением засаживать высокородному, пока он не начнет скулить и выпрашивать узел. Да, так бы поступил альфа. Но Макмайер лишь судорожно сопел, а пальцы, казалось, вросли в подлокотники, насколько сильно и глубоко он вцепился в них, дабы не поддаться опрометчивым порывам своей сущности. Нойманн не позволит – вот что понимал альфа. Этот омега правит балом страсти и похоти. Он сидит на троне, чеканном из древнего древа инстинктов особи и оббитого шелком желания. Его голову венчает корона греха. А он всего лишь слабый альфа, припадающий к его стопам и молчаливо вымаливающий ласку. Наверное, его нерешительное противоречие слишком выразительно полоснуло ментальный купол вокруг любовников, за что он сразу же поплатился, будучи намертво окольцован витками высокородного, стиснувших его тело стальной хваткой. Коул ожидал боли, как наказания за свою нерешительность и слабость – Люциус имел на это право, ведь это именно омега снизошел к нему, слабому альфе, у которого, по сути, не было выбора, но который никак не хотел сдаваться, с завидным упрямством отстаивая последние капли своей альфьей гордости. Но вместо боли пришло забвение, словно его затянуло в воронку чужих мыслей и чувств, обрушивая на него предвкушение, страсть, желание и наслаждение. Ласки мальчишки были такими робким, любящими, но при этом целенаправленными и осознанными, что от их настойчивости кружилась голова. Поцелуи с привкусом вишни и легкая горечь сигаретного дыма на губах, которую собирали влажным, юрким язычком. Тонкие пальчики с аккуратными ноготками, царапающие грудь сквозь футболку, словно хотели разодрать эту ткань в клочья и с силой, с нажимом, впиваясь, пройтись по роскошной коже цвета мрамора, украшая её гранатным бисером крови. Запах юного омеги – сладкий, желанный, волнительный. И мягкость кожи под подушечками пальцев, покрытой мурашками удовольствия. А дух захватывает, когда изумрудные глаза смотрят с обожанием и любовью, но в то же время сладкие, пухлые губки шепчут: «Возьми меня, Люциус... Я принадлежу тебе... Целиком и полностью...». И припасть к этим бесстыжим, распахнутым навстречу губам, лаская их своим языком, проникая вглубь, словно желая, чтобы мальчишка задохнулся в этом поцелуе, на самом же деле всего лишь выполняя желание того, кого любишь всем сердцем. А после перевести взгляд, чтобы увидеть полные вожделения и обожания карие глаза с расширившимся зрачком. Глаза, на белом, как мел, полотне лица, по виску которого скатываются капли пота. Макмайер глубоко выдохнул, закашлялся, ухватился за бешено колотящееся сердце, а перед глазами плясали черные точки, заполняя его сознание, в котором в ревущем хаосе бушевала похоть. Так вот, значит, на что способны высокородные. Или на подобное, позволить зреть своими глазами и чувствовать своим телом, способен только Нойманн? Как бы там ни было, но только что, лишь пожелав, применив свою ментальную силу и позволив крыльям своей сущности распуститься на весь их размах, Люциус вырвал его собственную сущность из плена его же сознания, взяв под контроль второе и позволив первому руководить телом. Теперь Коул не плавился в гоне. Он сгорал, больше не имея сил на то, чтобы противостоять инстинктам альфы. Так и не разорвав поцелуй, Люциус аккуратно, слегка приподнимая податливое тело, уложил мальчишку на диван, нависая над ним с величием большой, гибкой кошки. Его черная коса, в которой с ночью переплетались нити серебра, упала омежке на плечо, и он сжал её в своем требовательно кулачке, тем самым не позволяя разорвать поцелуй, дрожа под его напором и страстью. Эли прогнулся в пояснице, острыми коленками сжимая бока любовника и явно не сдерживаясь ни в своей силе, ни в желаниях, ни в откровенности. Омежка распалялся и возбуждался, насыщая воздух головокружительным ароматом миндаля, и Макмайер с жадностью вдыхал этот запах, прикрыв глаза, словно, и правда, видел, как прозрачные капельки выступают на головке аккуратного омежьего члена, и как омежьи соки увлажняют раскрывающуюся дырочку, стекая по ложбинке и пачкая бежевую обивку. - Какой бесстыжий мальчик, - прошептал Люциус, с мокрым, пошлым звуком отрываясь от зацелованных блестящих губ любовника. Эли только промычал в ответ что-то невнятное, потянувшись за очередным поцелуем, а Нойманн лишь усмехнулся, прикасаясь к пухлым губкам пальцами, скользя по ним, слегка надавливая, вынуждая жаркий ротик приоткрыться ещё шире, выпустив юркий язычок. - Оближи их, Эли, - на умопомрачительном выдохе приказал Люциус, подавляя легкое сопротивление и протискивая пальцы в ротик омежки. – Хорошенько оближи, как ты умеешь, - Эли закатил глаза, отпустил косу любовника и требовательно вцепился в кисть его руки, влажно причмокивая и старательно скользя язычком по пальцам, между ним, щекоча нежную кожу и щедро смачивая их слюной. Люциус хмыкнул, довольно, с любованием рассматривая, как его пальцы исчезают в плотном кольце губ, а после наклонился, чтобы прочертить влажную дорожку на груди своего мальчика. Эли замычал, отчаянно цепляясь за любовника, словно столь мимолетной ласки ему было мало, но Нойманн даже не думал останавливаться, припадая к горошине соска и втягивая её в рот. Омега ласкал своего любовника, жарко и жадно, словно пил из его тела, а Эли подставлялся под эти ласки с таким рвением и пылкостью, что Макмайер задыхался от увиденного, неосознанно, постепенно, шаг за шагом, погружаясь в пучину бессознательного гона, в котором телом движут только инстинкты. Он бы уже сорвался. Давно. В тот момент, когда Элиот перестал сдерживаться, а настойчивость Люциуса сокрушила его собственные барьеры, но зрелище было настолько захватывающим, соблазнительным и интимным, что альфа временил, растягивая удовольствие и лаская собственное тело сквозь ткань. Он горел и сгорал. В той страсти омег, которая чувствовалась кожей, биополем и сущностью, и не мог затушить этот пожар, не решаясь вмешаться в близость двоих. Тягучими поцелуями Люциус скользил по телу любовника, лаская каждый сантиметр его шеи, груди и живота, сжимая ладонью точеное бедро омежки, смешивая ласки и превращая их в коктейль удовольствия. Эли был похож на податливый воск, из которого высокородный лепил образец страсти и желания, постанывая, подставляясь и отдаваясь, позволяя ментальным витками любовника тоже ласкать его тело, словно вторые руки, и трепеща от этого напора на той грани, за которой начинается пропасть. Но Люциус не позволял ему упасть, крепко, своим собственным желанием и своей волей удерживая его на кромке, доводя до исступления откровенными ласками и снова остужая его пыл невинными, любящими поцелуями. Эли вскрикнул и таки не удержался, срываясь на цепочку бессвязных стонов, когда Люциус прикоснулся губами к его члену, скользя по нему языком и облизывая головку. Ножки омежки дрожали и безвольно разъезжались в стороны, открывая полный и доверчивый доступ к самым сокровенным местам. Нойманн ещё крепче сжал бедро любовника, а второй рукой скользнул между стройных ножек, и Коул затаил дыхание, подавшись вперед и неотрывно, как голодный зверь, перед которым пировали более сильные особи, впился взглядом в лицо Люциуса, на котором все ещё была заметна улыбка, бросающая ему, альфе, вызов. Это было ни к чему. Макмайер и так уже был повержен и сражен. Ещё с того момента, когда увидел перед собой высокородного и пожелал припасть к его ногам, но Нойманну, который и так знал об этом, похоже, было мало подчинения. Наоборот. Он хотел не подчинения и раболепия, для этого у него был Эли – тот, кого он любил, и кто отдавался ему телом, сердцем и сущностью. Люциусу был нужен альфа, которому он, пусть и всего лишь один раз, сможет отдаться так же, приняв трепет ласк и жар страсти. Коул таким альфой не был, но он готов был им стать ради Люциуса. Омежка заметался по дивану, запрокинув руки и вцепившись в подлокотники. Мальчишка вспотел, рубашка промокла и прилипла к его бокам, вырисовывая контуры тела и скрывая его от жадного взгляда альфы, а после прогнулся в пояснице, запрокидывая голову и шепча, как в исступлении. - Люциус... да... ещё… глубже... – Нойманн только фыркнул, как сытый кот, но сохранил тягучий ритм скольжения губ по члену, явно не собираясь внемлить просьбе омежки. Да, со стороны все выглядело именно так, но Макмайер знал, о чем на самом деле просит Эли, ерзая и пытаясь вертеть попкой, чего ему не позволял любовник, все ещё одной рукой сжимая его бедро. Он лишь видел, как вторая рука Нойманна в одном ритме с его губами скользит между ножек омежки, и не сложно было догадаться, что сейчас пальцы брюнета проникают в это юное тело до самого основания, после подаются назад до первой фаланги и снова погружаются во влажную дырочку, задевая самые чувствительные местечки. Макмайер догадывался и хотел видеть это. Нойманн чуть подался назад и положил ножку омежки себе на плечо, тем самым, словно прочитав его мысли или же просто поняв суть его желаний, выразительно плескавшегося в ментальных витках, открывая альфе вид на то, что Макмайер раньше считал отвратительным и безнравственным. И вот смотря на то, как Люциус ласкает своего мальчика, как его губы накрывают головку омежьего члена, медленно опускаясь с вершины до самого основания, как он аккуратно, равномерно, с тягучим ритмом проникает пальцами в его тело, Коул мог назвать близость омег только одним словом – восхитительно, уже точно зная, что если не сейчас, то вскорости оба омеги будут принадлежать ему, слабому альфе, который оказался достаточно силен, чтобы выдержать близость высокородного и его пары. - Эли... – Люциус поднялся, нависая над мальчиком, и тот захныкал, плотно обхватывая его поясницу ножками и приподнимая попку. Похоже, омежка был доведен до бессознания, полностью отдавшись инстинктам и вверив свое тело умелым рукам и губам любовника. Эли хотел свою пару, его биополе трепетало и дрожало, пропускало в себя ментальные витки высокородного, а тело подавалось все ближе, все нетерпеливее, все откровеннее, желая настоящего, глубокого и заполняющего проникновения. - Малыш... – в сытой улыбке протянул Нойманн, прикасаясь к искусанным алым губкам языком, снова скользя по ним, порхая, вынуждая мальчишку жадно ловить его губы, пытаясь углубить поцелуй и снова недовольно хныкать, то ли от того, что его лишили сладкой ласки, то ли потому, что ему никак не удавалось получить столь желанный поцелуй возлюбленного. - Эли, мне нужно отойти ненадолго, - проворковал Люциус, целуя тонкие плечики, гибкую шейку, острый подбородок и аккуратно, но настойчиво опуская дрожащие ножки своего омежки, - а ты, будь так добр, позаботься о нашем альфе. - Люциус... – омежка распахнул глаза, в уголках которых засеребрились капельки слез, и тяжело было понять, что же стало их причиной, то ли сжигающее мальчика изнутри желание, то ли просьба его пары, который сознательно, почти в приказном тоне, отдавал его другому. Макмайер напрягся: как бы там ни было, как бы его самого не сжигал гон, побуждая даже без разрешения высокородного утешить это маленькое создание в своих объятиях, но это было неправильно. Эли было больно – он чувствовал это своим биополем, чувствовал настолько остро, будто это ему приказывали разделить с кем-то постель... хотя, по сути, так оно и было. Образ Люциуса Нойманна, прекрасного и желанного, не померкнул, нет, этот омега по-прежнему был желанен до последней клеточки его тела, но то, как он поступал с возлюбленным… Почему он с ним так поступал? Зачем вынуждал? Почему именно сейчас? Что задумал этот высокородный? - Знаю, малыш, знаю... – прошептал Люциус в дрожащие губки, зацеловывая лицо своего мальчика, пытаясь его успокоить, собирая капельки слез и обнимая омежку так нежно и бережно, что это противоречие слов и действий лишало любых сил к сопротивлению, в том числе и Коула Макмайера. – Но так нужно, ты же понимаешь, - глубокий поцелуй, в котором утонул всхлип омежки, а после Нойманн просто поднялся, словно только что и не ласкал мальчишку, развернулся и ушел. Остался только тяжело дышащий Эли, прикрывающий рот ладошкой, чтобы альфа не слышал его всхлипов, и альфа, который замер в кресле, разрываясь между двумя желаниями – последовать за Люциусом или же утешить в своих объятиях Эли, который нуждался в тепле, ласке и заботе. Наверное, он должен был что-то сказать, как-то остановить это нечто, которое все-таки переходило рамки, потому что мечтать о том, как окажешься в объятиях двух омег, любящих друг друга и готовых разделить с тобой удовольствие, это одно, а принимать ласки мальчишки, по сути, ребёнка, который это делает только потому, что ему приказал старший, совершенно другое. Да, он хотел Эли. Это нежное, податливое существо просто невозможно не хотеть, тем более, когда оно распространяет столь волнительный аромат миндаля, но Коул был не только альфой, поэтому даже в гоне не мог причинить боль тому, кого хотелось оберегать и ласкать. Он должен отказаться, должен успокоить мальчика или хотя бы дать ему то, чего лишил его этот высокородный, приласкать это трепещущее тело и своей страстью высушить эти жемчужные капли на прекрасном лице, вот только, похоже, сам омежка уже все для себя решил. Дрожа и все ещё тихонько всхлипывая, Эли сел на диване, смотря в пол. Рубашка все ещё была на нем, расстегнутая и мокрая от пота. На шее и груди алели следы власти высокородного, маленькие бусинки сосков были все ещё твердыми, призывно торчащими вершинками на тонкой мальчишеской груди, а к впалому животику прижимался аккуратный член, подрагивая и блестя от слюны и смазки. - Эли... – прошептал Макмайер, пытаясь остановить мальчика. Альфа приподнялся, желая подойти, обнять, укрыть в своих объятиях и приласкать омежку, накрыть его плоть своей грубой ладонью и провести по ней с нежностью, поласкать пальцами тугую дырочку, проникнуть в жаркое тепло и вырвать из мальчишки восторженный вскрик, коснувшись сладкого местечка у него внутри, но Элиот поднял ладошку, останавливая его порыв, а после бессвязно пробормотал. - Люциус не принуждает... так нужно... поймите... – и решительно вскинул свою светловолосую головку, смотря прямо на него большими глазами цвета изумруда. Макмайер был в замешательстве – он не понимал этих омег, которые любили друг друга так сильно, что выступили против целой системы дал-эйрин, но при этом готовы были разделить постель с незнакомым альфой только потому, что у них были какие-то цели. Что Элиот хотел доказать своей жертвой? Чего хотел сам Люциус Нойманн, поступая со своей парой таким гнусным образом? И как ему, альфе, нужно поступить сейчас, дабы не причинить боль? Эли попытался подняться, но его ножки все ещё дрожали, и он снова плюхнулся на диван, похоже, так и не собираясь одумываться и противиться приказу своего старшего. Мальчик сполз на пол и опустился на колени, осторожно, медленно, скользя по ворсистому ковру маленькими ладошками и острыми коленками, направляясь к нему. Макмайер напрягся – омежка выглядел слишком соблазнительно, более того, он все так же продолжал смотреть ему в глаза, но на этот раз без слез и грусти, жадно рассматривая, скользя по его лицу и телу взглядом, оценивая, и покусывая нижнюю губку, словно демонстрируя, насколько ему нравится то, что он видит, а смотрел омежка на доказательство его альфьего желания, которое росло с каждым сантиметром сокращающегося между ними расстояния. - Я вам нравлюсь, инспектор? – проворковал Эли, прильнув к его бедру и доверчиво посмотрев в глаза. - Да... – выдохнул Коул, подавляя в себе желание запустить пальцы в эти роскошные, вьющиеся волосы, дабы сжать их у самых корней, вынудив мальчишку запрокинуть голову. – Ты очень красивый, Эли. - Вы мне тоже нравитесь, - мурлыкнул омежка, осторожно, но настойчиво, с кошачьей грацией устраиваясь между его ног и скользя ладошками от колен к паху, поглаживая и слегка надавливая, сминая ткань брюк своими тонкими пальчиками и зазывно облизывая губки, словно демонстрируя, к чему именно он ведет. - Эли, нет... – Макмайер понимал и хотел это остановить, пусть его руки безвольно обвисли вдоль тела, а член начал дрожать в плену мокрого белья и брюк, до боли пульсируя уже раздувшимся узлом. – Не делай этого… Не заставляй себя только потому, что так приказал твой старший. - Я и не заставляю, - лукаво, словно переняв эту манеру у Нойманна, прошептал омежка, медленно расстегивая его брюки, намеренно не касаясь ноющей плоти. – Я делаю это ради Люциуса, - и пухлые губки накрыли его член, обхватывая его так плотно, так сильно, так сладко, что Макмайер запрокинул голову, простонав что-то несвязное, протестующее, но при этом вскинув бедра, тем самым подначивая мальчика не играться, а взять глубже и начать сосать, старательно и с оттяжкой, заглатывая его плоть по самый узел. Эли так и сделал, скользнул губками по его стволу, пытаясь вобрать его до самого основания, и при этом его горло рефлекторно сжалось, вырывая у альфы очередной удовлетворенный полустон. Мальчишка старался, облизывал и посасывал, помогал себе ладошкой, надрачивая его член, сладко нажимая подушечками на узел, вынуждая его плоть пульсировать у себя во рту, упираясь в небо и задевая гланды. Омежка тоже постанывал, прикрывал глаза и урчал, как котенок, стараясь доставить насыщенное удовольствие. Сжимал его яйца своей ладошкой, слегка оттягивая, ласкал язычком головку, щекоча и смачивая слюной, а после вбирал его член максимально глубоко, постепенно все набирая и набирая темп. Сперва Макмайер кое-как держался, пытаясь усмирять порывы мальчишки, который был умел и старателен, слишком умел и старателен, чтобы сдерживаться и подавлять в себе природные альфьи инстинкты. Таки запустив пальцы в мягкие волосы, Макмайер с силой надавил вперед, вынуждая омежку заглотить свой член ещё глубже, как ему хотелось, до самого узла, а после дернул назад, задавая новый, быстрый, нетерпеливый темп. Огненный клубок внутри полыхал. Тело жаждало разрядки. И Коул себя уже просто не контролировал, натягивая столь сладкий и влажный ротик на свой член, выстанывая что-то на порывистых выдохах и с силой толкаясь в жаркую глубину. Кажется, Эли протестующе мычал. Мальчишка даже ухватился за его бедра, дрожа и пытаясь сопротивляться, но это только ещё больше распаляло альфу, который, наконец, почувствовал ту силу и власть, которые дает ментальная сила над особью с более высоким уровнем редукции. - Соси, сучка, - прорычал Макмайер, затуманенными от похоти глазами смотря на искаженное явно не от удовольствия лицо мальчика. – Соси так, как сосешь своему высокородному, - приказ и не иначе, пусть за него и говорили инстинкты собственника и ревность. Да, он ревновал. То ли Эли к Нойманну, то ли Люциуса к этому омежке. Не столь важно. Возбуждение зашкаливало. Член напрягся до боли. А разрядка была слишком близко, чтобы Макмайер мог остановиться. Эли снова что-то промычал, но повиновался. Он просто не мог не повиноваться. Он – слабее, всего лишь никчемный омега с R-уровнем редукции, которому приказывала особь с более сильной ментальной волей. И запечатление высокородного не уняло пыл альфы, который чувствовал, что сейчас, в этот момент, Эли принадлежит ему и только ему, а, значит, он может делать с ним все, что пожелает. А альфа желал только одного – спустить в этот чудный ротик, затолкав свой член поглубже в столь развратную и опытную глотку. Ещё несколько остервенелых толчков, и Макмайер с силой вжал лицо омежки в свой пах, рыча от удовольствия разрядки и чувствуя, как его плоть, как он того и желал, пульсирует в горле мальчишки, изливая горячее семя. Эли задергался, но Коул только сильнее сжал его волосы, заставляя глотать. И омежка глотал, судорожно, задыхаясь, а альфа рычал и фыркал от удовольствия, чувствуя, как из него высасывают всю порцию спермы, до капли, ещё и язычком облизывают, словно этого было недостаточно, чтобы насытиться. Последняя послеоргазменная судорога прошлась по его телу, и Макмайер откинулся на спинку кресла, таки расцепив пальцы и позволив омежке отстраниться. Конечно же, этого было мало, чтобы унять гон распалившегося альфы, и, если Нойманн не появится здесь и сейчас, придется удовлетвориться тем, что есть. Он трахнет этого омежку, заполнит его попку так же жадно и властно, как только что заполнял его ротик и повяжет его, чтобы высокородному было больно, чтобы он понял, как это, когда с тобой играют. Неужели он всегда был таким похотливым и развратным? Альфа даже хмыкнул, совершенно спокойно отвечая на этот вопрос. Да, он всегда был таким, ведь от сына Джулиана Моргана иного и не стоило ожидать. Приоткрыв глаза, Макмайер покосился на застывшего у его ног омежку. Тот шмыгал носом, явно сдерживая слезки, и вытирал перепачканный слюной и спермой рот рукавом рубашки. Меленький омежий член, даже несмотря на столь откровенное унижение, все ещё призывно топорщился, истекая смазкой. И что-то защемило в его груди, притупив жар гона. Нет, не сожаление, не жалость и не снисхождение. За свой поступок не было стыдно – он сделал то, что хотел, то, что ему позволили сделать, но и оставлять мальчишку вот так, дрожащего и униженного, так и не получившего удовольствие, ему не позволяли альфьи инстинкты. - Эли, - позвал мальчишку Макмайер, подаваясь вперед, - ляг на спинку и раздвинь ножки, - Коул улыбнулся, видя, как испуганно дернулся мальчишка, явно не ожидая, что альфа пожелает чего-то большего, чем минет, причем так быстро. – Я тоже хочу сделать тебе приятно. Омежка ничего не ответил, просто кивнул и сделал то, что ему велели, медленно, с изящностью, откидываясь назад, сперва судорожно сжимая коленки, но после, словно почувствовал, что опасности нет, слегка развел ножки в стороны, едва-едва, но достаточно для того, чтобы альфа мог его хорошо рассмотреть. Макмайер задохнулся – Эли был прекрасен везде, и ласкать такого омежку хотелось без остановок, до исступления и молитвенных криков. Маленькие, поджавшиеся яички, гладкая промежность и влажная, сжавшаяся дырочка. Малыш тоже хотел его, и альфа не собирался ему в этом отказывать. Торопливо сбросив куртку и рубашку, Макмайер поднялся с кресла, а после опустился между ножек омежки, осторожно разводя их в стороны. На этот раз Эли не смотрел ему в лицо, только беспокойно покусывал губки и трепетал. Его плоский животик дрожал, а грудь быстро вздымалась, и Макмайер припал к заманчивым бусинкам сосков, лаская их языком и успокаивающе поглаживая бока мальчишки, чувствуя, как от него исходят ментальные волны страха и желания. Он хотел поцеловать его в эти пухлые губки, собрать с них вкус собственного семени и проникнуть в его ротик языком, вылизывая самые чувствительные местечки, но не сделал этого, понимая, что столь интимные прикосновения позволены лишь Люциусу, который вверил ему тело своего любовника, но не его сущность. Омежка заметался под ним и выстонал какую-то невнятную просьбу, но Коулу большее было и не нужно. Он и так чувствовал, что Эли на пределе, что его ласки уже болезненно-сладкие, а поцелуи обжигающие. Чмокнув мальчишку в заманчивую тазовую косточку, альфа скользнул языком ещё ниже и, чуть помедлив, накрыл аккуратный омежий член губами, сразу же беря его в плотное кольцо быстрого темпа. Эли закричал. Он кричал на одной, высокой ноте, цепляясь пальчиками за ворс ковра и вскидывая бедра, толкаясь в его рот так же жадно, как он сам толкался в его ещё пару минут назад. Альфа ему это позволил. Омежий член был небольшим и полностью помещался у него во рту, позволяя ласкать его ещё и языком, в то время как пальцами он поглаживал соски омежки, сжимая их, перекатывая и оттягивая, причиняя сладкую боль. Много времени и не понадобилось – Эли был слишком возбужден и нетерпелив, выгнувшись и кончив ему в рот, сотрясаясь в сладких волнах оргазма. Макмайер проглотил сладковатое омежье семя, посасывая и облизывая опадающий член, а после с громким чмоком выпустил его изо рта, отстраняясь и наблюдая за тяжело дышащим мальчишкой, скользя взглядом по его телу и жадно рассматривая его открытую, пульсирующую дырочку, из которой вытекала липкая смазка. Его собственный член снова стоял колом, и Макмайер поспешил избавиться от неуместных брюк и белья, понимая, что если сейчас в их с Эли игры не вмешается Нойманн, то эта узкая дырочка будет заполнена его плотью до самого узла, а после, когда малыш будет метаться в беспамятстве, он протиснет в его попку и узел, повязав мальчишку. - Правда, он хорош? – раздалось над головой, довольно и с легким превосходством, словно этот человек ожидал увидеть именно это. Макмайер вскинул голову и сразу же, обессилено, осел на пол, с обожанием смотря на обнаженного Люциуса. Омега был прекрасен в своей наготе. Его тело было совершенно: тонкое и гибкое, как у всех омег, но при этом сильное, с видимыми узлами мышц и заманчивыми кубиками пресса на животе. Смоляные волосы свободно струились по плечам, поблескивая серебром, глубокие глаза в обрамлении темных ресниц смотрели прямо на него с затаенным желанием, а губы изогнулись в снисходительной улыбке, демонстрируя, что он позволяет альфе рассматривать себя и наслаждается этим. - Ты – бог, - прошептал Коул и опустил глаза ещё ниже, задыхаясь от увиденного. Люциус был возбужден и не скрывал этого. Его, к слову, приличных размеров член, увитый венами, с обнаженной головкой призывно поднялся, возвышаясь и соблазняя, а по стройным ногам медленно стекали омежьи соки. Теперь все стало на свои места. Макмайер, даже не понимая, что он делает и каким инстинктам следует, опустился на четвереньки, подползая к ногам омеги и утыкаясь носом в его лодыжку, поднимаясь выше, скользя и вдыхая столь соблазнительный, завораживающий, лишающий воли аромат. У Люциуса была течка. Он тек и желал его, альфу, позволяя его ментальным виткам клубиться у своих ног, а самому мужчине наслаждаться его запахом и телом. Аромат спелой вишни забивал ноздри и проникал в самое сердце сущности. Он хотел этого омегу до скулежа. И скулил, как сучка, выпрашивая ласку. - Славный альфа, - Нойманн, словно щенка, потрепал его по волосам, скользнул своими точеными пальцами по скуле и ухватил его за подбородок, вынуждая запрокинуть голову. Наверное, что-то такое было в его глазах, потому что омега улыбнулся ещё более располагающе, а после просто оттолкнул от себя, медленным шагом направляясь в спальню. Нет, высокородный не отверг его. Наоборот, он приглашал и заманивал. И Макмайер поднялся, чтобы на подгибающихся ногах последовать за Люциусом, совершенно позабыв о втором омеге, который так и остался лежать на ковре в гостиной. В просторной спальне практически не было мебели: только большая, словно созданная для грешных утех, кровать, два торшера у изголовья и комод, - но альфа заметил это вскользь, жадно, с обожанием и вожделением смотря только на Нойманна. Сейчас для него существовал только Люциус и его запах. Казалось, весь мир пульсировал перед глазами, расходясь волнами от средоточия, которым был этот высокородный омега. О каких незыблемых понятиях, о каком Долге, Служении и Нравственности можно думать в тот момент, когда альфу раздирали инстинкты, оказавшиеся не просто сильнее, а важнее, востребование, назидательнее, нежели искусственные рамки цивилизованного общества Homo memoratrices. Но Люциус словно больше не замечал его присутствия, ничем, даже слабым витком биополя, не показывал, что заинтересован в нем, как в альфе и партнере, даже не взглянул на него, остановившись возле кровати, будто над чем-то задумался. А ведь у этого омеги сейчас был пик течки – в этом не позволял усомниться его запах ароматной, спелой вишни – но столь плотно и цепко контролировал себя, что его выдержке можно было разве что позавидовать. Да он с ним около получаса вел светские беседы, при этом пусть и не настойчиво, но все-таки подавляя своей ментальной волей, более того, этот омега смог обуздать собственные инстинкты, находясь в непосредственной близости не просто с альфой в гоне, а рядом со своим возлюбленным, на котором стояла его метка. Только за одно это Макмайер готов был превозносить Люциуса и поклоняться ему как древнему божеству. Но, похоже, Нойманну его поклонение было ненужно, как, по сути, и его тело. Омега предельно четко и ясно дал понять, что от него, Коула Макмайера, слабого альфы, требуется, и на что ему не стоит рассчитывать. Макмайер это понимал и принимал, но его альфьи инстинкты, инстинкты самца и какого-никакого, но все-таки доминанта брали свое, превращая гон и течку двух особей в борьбу приоритетов и желаний. Впервые ему захотелось не только поддаться, но и повергнуть, чувствуя, что победителем в этой борьбе будет тот, чья человеческая воля более сильна. Утробный рык вырвался из горла альфы, а после он позволил пылу гона на миг завладеть его телом, сущностью и разумом, потому что иначе он бы не смог переступить себя и пойти против воли высокородного, тем более, не смог бы противостоять его ментальному напору, который усилился в тот же момент, когда его руки коснулись точеных бедер. Макмайер повалил омегу на кровать, чувствуя, как трещит его собственное биополе под напором негодования более сильной особи, но лучше уж пасть к ногам Нойманна поверженным, чем сдаться вообще без борьбы. Омега сопротивлялся, но высокородность предопределяет только ментальную силу, а не физическую, а физически Макмайер был сильнее, довольно порыкивая от понимания этого, а то, что его биополе было практически разодрано в клочья, казалось не таким уж и важным. Не убьет же его омега, в конце-то концов, а кости ему ломали уже не раз. А если и убьет... Что ж, по крайней мере, его альфьей смерти будет привкус вишни на губах. Кожа Люциуса, и правда, имела вкус вишни. Он целовал дергающиеся плечи, прижимая руки омеги к постели, впивался зубами в загривок партнера, на полную грудь вдыхая его запах, скользил языком по цепочке позвонков, собирая этот божественный вкус и насыщаясь им, а член распирало от желания, такого неистового и страстного, что альфа опасался постыдно обкончаться лишь от этих прикосновений. Оказывается, поддаваться гону – это сладкое безумие, а напускное сопротивление омеги только ещё больше распаляло альфу, обрушивая на него волны страсти и желания. Почему напускное? Макмайер фыркнул куда-то между острых лопаток, выпирающих на выгнувшейся спине, словно крылья. Да потому, что если бы высокородный действительно хотел его отвергнуть, он бы не барахтался под ним, с каждым жадным поцелуем все выше подымая свою упругую попку, слегка виляя бедрами, явно пытаясь потереться о его восставшую плоть, а смел бы его мощной ментальной волной, переломав хребет. Люциус тоже его хотел – об этом говорило не только его все поддающееся тело и даже него пока что едва слышные стоны, а его биополе, опутывающее альфу прочными ментальными нитями, притягивая к своему носителю ещё ближе, словно впечатывая его в омегу и уж точно не позволяя отстраниться и оборвать столь жадную и напористую ласку. Болезненно прикусив кожу на пояснице омеги, что след сразу же налился багровым, Коул стал на колени, резко дернув бедра омеги на себя так, что тому таки пришлось принять коленно-локтевую позицию, уткнувшись лбом в постель. Теперь он не удерживал руки высокородного, и тот с легкостью мог его оттолкнуть, отползти, уйти от прикосновений, да хоть ногой его лягнуть, но Нойманн только ещё сильнее прогнулся в пояснице, оттопыривая попку, словно демонстрируя альфе свое обнаженное, заманчивое великолепие. А после Макмайер заметил взгляд омеги, брошенный на него из-под густой россыпи волос, жадный и затуманенный похотью, блестящий от вожделения и подернутый страстью, и его губы озарила улыбка предвкушения. Похоже, именно этого добивался Нойманн – не покорности, как он думал, а истинного, альфьего бунта, который сжег бы их обоих в неистовости жаркого, шального, безумного секса. Он с силой смял ягодицы омеги в своих ладонях, разводя их в стороны, а после подался вперед и, словно играючи, лишь кончиком языка провел по влажной, блестящей от смазки ложбинке. И услышал стон. Такой проникновенный, пока ещё приглушенный, но уже сейчас выдающий то, чего желал высокородный. И Макмайер не смог отказать этому призывному стону. Нет, не потому, что своей ментальной волей высокородный приказывал ему не останавливаться, а потому, что это был Люциус – омега, которому он принадлежал целиком и полностью, отдав ему не только свое тело, но и свое сердце, и сущность, не пав, но умоляя своим рвением о запечатлении. Омега был сладким и желанным. Коул ласкал его дырочку кончиком языка, скользя сильной ладонью по бедру брюнета, сжимая и отпуская, разводя ноги Люциуса ещё шире и аккуратно сжимая поджавшиеся яички, от чего Нойманн, похоже, получал бесстыжее удовольствие. Собственный член ныл и пульсировал, и альфа ещё более остервенело припадал к истекающей смазкой дырочке омеги, проникая языком в его тело. Этот гон Макмайера был шальным и беспамятным. Кроме Люциуса для него не существовало никого и ничего – только удовольствие омеги, который уже сейчас был настолько раскрыт, горяч и влажен, что смог бы принять его член без подготовки. Но Коул медлил, с каждым разом проникая в его тело все глубже, лаская бархатные стеночки языком, собирая вязкую смазку губами и скользя пальцами по упругой, трепещущей плоти любовника. Всего лишь мига хватило альфе для того, чтобы почувствовать, что в спальне они больше не одни, а после, руководствуясь инстинктами, прижать Люциуса к себе ещё крепче и зарычать, словно зверь, на того, кто, будучи в разы слабее его, был тем, кому он уже проиграл. Эли плавно опустился на постель подле них – обнаженный, раскрасневшийся и прекрасный в ментальном ореоле любви высокородного. Омежка глубоко дышал, блестящими от вожделения глазами наблюдая за их любовной игрой, а после, медленно, то ли пытаясь органично влиться в танец их страсти, то ли все-таки опасаясь альфу в гоне, приблизился к Нойманну, потянувшись к нему, что-то шепча. Коул негодовал. Его альфья сущность отчаянно противилась присутствию подле ещё одного омеги, того омеги, который имел больше прав быть с Люциусом, нежели он, но в то же время это было завораживающе настолько, что Макмайер застыл, жадно наблюдая за тем, как любовники сливаются в трепетном поцелуе. Если между ним и Нойманном была физическая, продиктованная гоном и течкой близость, то близость этих двух омег была наполнена любовь и чувствами. Казалось, они понимают друг друга без слов в то время, когда ему нужно было наблюдать и пытаться чувствовать Люциуса, будучи неспособным принимать его ментальную волю своим слабым, незапечатленным биополем. Кажется, высокородный хотел, чтобы он принял Эли и испытывал к нему не меньшую страсть, чем к нему, но Коул так не мог, пусть омежка был красивым и соблазнительным. Просто Эли был его конкурентом, и ему, как альфе, было непросто с этим смириться. А вот Эли, кажется, был совершенно не против. Мальчика выгнулся и заурчал, когда Нойманн одобрительно, но нежно, подстрекающе погладил его румяную щечку, а после Люциус приподнялся на руках, выгибаясь и открывая полный доступ к своему телу. Нет, не только для альфы, но и для омеги, который с завидной сноровкой лег под любовника, уцепившись своими тонкими пальчиками в его бедра и, облизнув пухлые губки, взяв член омеги в свой рот. Коул был растерян. Жар гона снова отступил на второй план, уступая место ревности и собственничеству. Казалось, ему здесь не место. Его просто использовали, чтобы позабавиться. И тяжелый ком сдавил грудь, рассеивая те несколько ментальных нитей, которые он успел, руководствуясь их обоюдной страстью и желанием, сплести с высокородным. Омежки ласкались, отсасывая друг дружке и сплетаясь не только телами, но и ментальными витками, а он, альфа, сидел в стороне, наблюдая и рвано поглаживая свой член. Возбуждение снова туманило разум, но Макмайер не мог двинуться с места, не решаясь или же ожидая позволения присоединиться, ведь это омеги были парой, а он – всего лишь альфой, которому, ради выгоды, позволили быть рядом. Ну и пусть так. Пусть ради выгоды и планов высокородного, которому от него нужны не его чувства и даже не его тело, а только его семя, способное зачать в нем новую жизнь. По крайней мере, лучше быть рядом с Люциусом так, как постельная забава и сосуд с семенем, чем не быть подле него вообще. Макмайер прислонился к изголовью кровати, прикрывая глаза и все быстрее надрачивая член. Стоны и вздохи омег подыгрывали его воображению. Альфа то прикрывал глаза, чувствуя, как волны удовольствия пронизывают его тело, то открывал их, рассматривая омежек, которые уж сменили позу. Теперь Нойман нависал над мальчишкой лаская его дырочку языком, а омежка метался под ним, запрокидывая голову и цепляясь пальчиками за резной столбик, нетерпеливо вскидывая бедра и умоляюще шепча имя любовника. - «Пусть и так», - уже в который раз повторил про себя Макмайер, надавливая пальцами на набухший узел и тоже выстанывая имя высокородного, словно тем самым пытаясь дать понять Нойманну, что он все ещё здесь и покорно ожидает, когда ему позволят приблизиться, чтобы отдать всего себя. - «Инспектор Макмайер... Коул...», - отчетливо прозвучало в его голове в то время, когда биополе обдало жаром ментальной силы высокородного. И альфа распахнул глаза, затаив дыхание и не веря в то, что ему могло послышаться. Люциус по-прежнему ласкал своего омежку, то убыстряя темп, то замедляя его, подводя мальчишку до грани и не позволяя сорваться в омут наслаждения, искусно подавляя его неистовство своей ментальной волей, но Коул чувствовал, что он нужен этим двоим, он нужен Люциусу, сейчас призывно выгнувшемуся ему навстречу, словно заманивая в ментальные сети страсти, узор которой мог доплести лишь он. - Люциус... – прошептал Макмайер подаваясь вперед. Все мысли выветрились из его головы в тот миг, когда он снова коснулся желанного тела, осторожно положив ладони на точеные бедра. Омега, чувствуя его нерешительность, прогнулся ещё сильнее, заглатывая член любовника до самого основания, и альфа отбросил все сомнения, осторожно приставляя головку напряженного члена к пульсирующей дырочке, а после медленно, словно пробуя тело высокородного на вкус, входя. Жар, узость и влажность. Эти ощущения накрыли Макмайера, и он застыл, не в силах двигаться. Омежьи мышцы сжимали его плоть так сладко, так трепетали вокруг неё, так тянули в глубину безупречного тела, что альфа окунулся в эти ощущения, чувствуя, как его собственное биополе, наконец, пульсирует в такт биополям обеих омег. А после, когда оргазм от одного ощущения проникновения был уж в паре секунд, Нойманн подался вперед и назад, вильнул бедрами и отрезвил его довольно ощутимым ментальным ударом, приводя в чувство и напоминая о том, что альфа принадлежит ему, высокородному, и только ему решать, когда Макмайеру позволено кончать. Коул рыкнул в усмешке, чувствуя, как волны оргазма сходят на нет, а после сам подался навстречу омеге, начиная двигаться сразу же в шальном темпе. Да, пусть он принадлежит высокородному, но именно он, Коул Макмайер, сейчас обладает его телом, вбиваясь в упругую попку и трепещущую глубину по самые яйца. Это под ним стонет и дрожит омега. Это он ласкает Люциуса и задает ритм скольжению губ брюнета по плоти мальчишки. Это для него и под ним стонет Нойманн, так что не мешало бы вредному омеге заткнуться со своими повелительными замашками и просто получать удовольствие. Сжав бедра Нойманна ещё сильнее, альфа в безудержном темпе задвигался в нем, наслаждая тем, как с каждым разом его член все жестче и резче, до самого основания, задевая простату и мешая собственные соки со омежьей смазкой, с хлюпающим, пошлым звуком входит в тело высокородного. Возбуждение и желание были слишком сильны, чтобы медлить, растягивать удовольствие или отвлекаться на ласки и прелюдии. Только жесткий, безудержный и шальной секс. Так, как и хотел Люциус. Пару минут – именно столько понадобилось им троим, чтобы достичь вершины удовольствия. Сперва под ними заметался Эли, сотрясаясь в оргазме и жадно выкрикивая имя возлюбленного. После Люциус, окатив его мощной ментальной волной удовольствия и выплеснувшись в его ладонь. А потом и сам Макмайер, с рычанием вбиваясь в тело омеги, которое сжало его плотным кольцом мышц, и спуская свое семя в его глубину, чтобы за секунду до того, как в сразу же раскрывшуюся дырочку войдет узел, податься назад и устало уткнуться лбом в спину брюнета, слегка морщась от неприятной тяжести в распирающем узле. Причина, по которой он не повязал омегу, хотя у него был шанс – вот о чем думал Макмайер, откинувшись на спину и раскинув руки в стороны, глубоко дыша. Скорее всего, потому, что этого не хотел сам Нойманн, но как-то это не вязалось с тем, о чем говорил ему высокородный. Может, Люциус разочаровался в нем, как в альфе или любовнике? Нет, в таком случае он бы не лежал на кровати подле омег, прислушиваясь к звукам их томного, скользящего поцелуя. Возможно, именно таковой была прелюдия у высокородных? Жгучая страсть, которая должна смениться нежностью и ласками. И снова – нет, судя по тому, с какой настойчивостью Нойманн опутывал своими ментальными нитями Эли, очевидно, распаляя в нем новый виток желания. В нем тоже поднимался жар, но его все ещё было недостаточно для очередного круга удовольствия. Слабый альфа – какой с него толк? Не достоин он, пусть омега и считал так, стать отцом ребёнка Люциуса. Что бы там ни говорили исследователи Центра Репликации, но на одном расчете невозможно построить даже постельные отношения. Тонкие пальчики скользнули по низу его живота, и Макмайер вздрогнул, приподнявшись. Эли был рядом, жадно смотря на его альфье тело и соблазнительно покусывая нижнюю, и без того пухлую губку, словно что-то предвкушал. Люциус тоже был рядом, прикасаясь ладонью к его бедру и медленно, задумчиво скользя по нему. - «Вот же ненасытные», - с ухмылкой подумал Коул, снова откидываясь на постель и предоставляя свое тело возбужденным, желающим его омегам. Его ласкали в четыре руки, задевая пылающую кожу кончиками пальцев. Прильнули к его телу с двух сторон, вызывая мурашки возбуждения. Прикоснулись к его полувозбужденной плоти губами, начиная неторопливо ласкать. И Коул поддался этим чувственным ласкам, полностью расслабившись и окунувшись в ощущения. Маленький ротик посасывал головку его члена – альфа ещё с первого раза понял, настолько умелым и старательным может быть Эли. Горячие губы касались его груди и живота, разжигая пламя – Люциус, оказывается, тоже может быть не только властным и требующим, но и нежным, хотя до этого подобное альфа замечал только по отношению к Эли. Два языка, горячих и влажных, скользили по его плоти, чтобы схлестнуться на вершине в страстном поцелуе, а губы поочередно окольцовывали член, вбирая его то до середины, дополняя удовольствие рукой, то до основания, в сладкой боли сжимая тяжелые яйца. Коул словно плыл и растворялся. Удовольствие заполняло его всего, насыщало, качало на своих волнах, накрывало с головой, но не поглощало, оставляя сознание ясным, поэтому, когда сладкая ласка прекратилась, оставив после себя томное желание, Макмайер просто перевернулся на бок, подперев голову рукой, второй поглаживая член и с восхищением наблюдая за тем, что ещё пару часов назад казалось ему безнравственным и пошлым. Эли сидел на коленях у Люциуса, доверчиво подставляя шейку под его поцелуи. Даже на фоне второго омеги мальчишка казался хрупким и беззащитным, словно созданным для того, чтобы его окружали лаской и заботой, чтоб его любили не так, как он, вбиваясь в его рот по самые гланды, а как Люциус, аккуратно и бережно лаская. - Малыш, ты прекрасен, - с нежностью шептал Нойманн, скользя поцелуями по груди омежки, лаская бусинки его твердых сосков и вынуждая откровенно, доверчиво выгибаться в пояснице. - Люблю тебя, Люциус... – на грани слышимости произносил омежка, раз за разом, прижимая острые коленки к боками брюнета и ерзая на нем, словно в нетерпении, но при этом не вульгарно, а изящно, соблазнительно, грациозно. - Так люби, малыш, - проворковал Нойманн, приподнимая мальчишку так, что ему пришлось запрокинуть голову, дабы разделить выдох Эли со своим вдохом. – Покажи альфе, как омега может любить омегу. Макмайер снова фыркнул: ему не нужны доказательства, чтобы убедиться в том, насколько искренни и глубоки чувства между этими двумя, - но, похоже, дело было даже не в том, чтобы показать или же доказать ему что-то, а в том, чтобы подвести его к чему-то. Эли был прекрасен – кажется, Нойманн уже говорил об этом, а Коул мог только подтвердить незыблемую истину. Омежка плавно, упираясь ладошками в плечи брюнета, опустился на его член, приняв его сразу же и полностью, на шумном выдохе, и запрокинув голову в удовольствии. А Коул просто наблюдал. Сперва за тем, как Эли старательно двигается на плоти высокородного, то срываясь на крик, то снова переходя на шепот. Как Люциус поддерживает его, ловя ритм и плавно качая бедрами. Как оба омеги предаются страсти, но так и не наращивают темп, медленно раскачиваясь на взаимных волнах нежного, трепетного, чувственного удовольствия. Как двое сплетаются нитями любви и страсти, и первого в ментальных ощущениях альфы было больше, намного больше. Эти чувства переполняли его, насыщали и опутывали, словно привязывая, связывая и окольцовывая навеки. Неужели именно так, возвышенно, словно купаясь в теплых лучах, словно погружаясь в ласкающую тебя воду, словно шагая по жгущим, но не причиняющим боль углям, словно отдаваясь на волю ветру, ощущается запечатление? Внутренний жар снова обволакивал его туманом. Омежки страстно целовались, осторожно двигаясь друг другу навстречу, а он, кажется, совершенно растворился в их ментальных волнах, руководствуясь только влечением и желанием. Сущность двигала его разумом и телом. Он шел на поводу ментальных нитей и собственных чувств. Своих чувств к Люциусу и Эли, которые были так непохожи, но при этом дополняли какой-то первозданный круг, делая его целостным и завершенным. Люциус оказался в его объятиях. Его губы, которых он коснулся впервые, были сладкими, мягкими и податливыми. Его целовали в ответ, отдаваясь целиком и полностью. Тело высокородного трепетало, когда он осторожно овладевал им. А в его биополе нити двоих, сплетаясь с его, формировали центр запечатления. Неважно – так считал Макмайер, медленно, но глубоко и ритмично входя в желанное тело любимого омеги. Главное, что Люциус, здесь и сейчас, в желании и страсти, в забвении и наслаждении, принадлежит ему. Главное, что омега отвечает ему, сперва сжимая его бедра, обнимая за поясницу ногами, а после позволяя забросить точенные ножки на плечи, чтобы входить ещё глубже и полнее. Люциус смотрел на него в ответ, и альфа утопал в этом взгляде. Целовал – губы, шею, плечи. Касался тела, то лаская, то сжимая, чувствуя, как на его спине и плечах расцветают следы страсти, подаренные ему возлюбленным. И жар внутри, закручиваясь в тугой клубок, таки вырвался наружу, с громким стоном, который заглушил не менее громкий крик омеги. Люциус дрожал, но его тело было расслабленно, влажно и готово, и Макмайер, ещё чуть подавшись вперед и преодолев легкое сопротивление мышц, вошел в любимого до основания, вместе с узлом, который стремительно увеличился, тем самым повязав омегу. Люциус вскрикнул ещё раз, от острого наслаждения, которое может подарить только вязка с альфой, когда узел пульсирует внутри, вынуждая стенки семяпровода и матки сокращаться в череде сладких оргазмов, в то время как альфа, на каждом пике удовольствия, заполняет нутро своими горячим семенем. Нойманн тяжело дышал под ним, все ещё дрожа от удовольствия, хотя первые минуты вязки уже прошли, но вторая волна была близка, поэтому Коул перевернулся на спину, принимая на себя вес брюнета, позволяя ему отдохнуть и расслабиться и медленно поглаживая его чуть влажные волосы. Наверное, сейчас он улыбался, счастливо и глупо, но альфа имел на это право. Нет, не потому, что высокородный запечатлел его, а потому, что Люциус не оттолкнул, прижимаясь, положив голову ему на плечо и жарко дыша в шею. Может, это и не любовь, но и безразличным Нойманну он не был. Значит, он будет бороться за этого омегу... нет, за этих омег, потому что теперь он был связан не только с Люциусом, но и с Эли. - Люциус... – робко послышалось рядом, и они с брюнетом одновременно повернули головы, чтобы посмотреть на сидящего подле них, сцепленных, Эли, плотно сжимающего коленки, чтобы скрыть собственную эрекцию. Мальчишка отводил взгляд, явно не решаясь вмешиваться, но при этом и не желая оставаться одному. - Малыш… - прошептал Люциус, и альфе показалось, что он почувствовал вину и сожаление, словно омега извинялся за то, что предал чувства возлюбленного, отдав свое тело и свою метку альфе. Но так не могло быть, так не должно быть, потому что он не претендовал на всего Люциуса, как Нойманн никогда не будет принадлежать только ему, как Эли тоже часть их союза, но, похоже, сам омежка то ли боялся это принять, то ли, обладая R-уровнем редукции, считал себя лишним в их полноценной паре. - Иди к нам, Эли, - осторожно, мягко позвал Макмайер, судя по реакции вздрогнувшего в его объятиях омеги, сделав то, чего от него не ожидали. Он и сам не ожидал, но мальчишка тоже был ему симпатичен, он был беззащитен и слишком любил Люциуса, чтобы препятствовать его возвышенным планам. Эли был готов пожертвовать собой и собственными чувствами ради того, кого любил, ради его счастья и исполнения его мечты. - Но я... – попытался воспротивиться омежка, отодвигаясь и упрямо стоя на своем решении. - Эли, - на этот раз позвал омежку Нойманн. Коул не видел взгляда высокородного, но почувствовал его, точнее, эти ласкающие ментальные волны, которые передали ту нежность и любовь, с которой Люциус смотрел на мальчишку. И Эли поддался. Не подчинился, а именно поддался инстинкту и желанию, осторожно приближаясь, но все ещё не решаясь разделить с ними удовольствие. - На спинку, малыш, - чуть грубее, властнее, приказал Нойманн, при этом все ещё находясь в вязке, но силой воли отодвигая на второй план очередной круг беспамятного удовольствия, - и ножки к груди. Мальчишка вспыхнул, стыдливо отводя взгляд, но указаниям последовал, осторожно ложась на спинку и подтягивая коленки к груди, придерживая их руками. Альфа жадно сглотнул рассматривая доверчиво раскрывшегося перед ним омежку, но все ещё медля, пытаясь понять, что же задумал Нойманн. Эли все ещё был возбужден, но оно и неудивительно, ведь он, альфа, вмешался в их страсть именно на её пике, когда неторопливость должна была смениться безудержностью, поэтому его дырочка была открытой и влажной, готовой принять в себя плоть возлюбленного. Люциус не медлил и не церемонился, сразу же заполняя тело омежки двумя пальцами и начиная ими двигать быстро и ритмично, очевидно, досконально зная, какие местечки нужно задевать. Эли заметался, сразу же срываясь на стоны и крики, перехватил ножки одной рукой, выпячивая попку, второй же сжал свой член, начиная двигать по нему ладонью в такт скольжению пальцев любовника в нем. Макмайер смотрел и не дышал. Слишком интимным и сокровенным было это зрелище. Слишком возбуждающим, чтобы его собственная плоть снова не воспряла, напрягая узел и задавая начало очередному кругу удовольствия. Нойманн зашипел на нем, царапнув за плечо. Альфа фыркнул, настаивая на своем и пытаясь поцеловать строптивца. - Помоги малышу, Макмайер, - вместо желанного поцелуя, прошептал ему в губы омега. – Заверши круг, - о смысле этих слов он спросит позже, а сейчас, поддавшись настойчивости высокородного, ментальным ощущениям и собственным инстинктам, Коул таки сорвал поцелуй с желанных губ, а после потянулся к стонущему омеге. Люциус приостановил скольжение своих пальцев, и Эли всхлипнул, явно собираясь возмутиться. Но Макмайер ему не позволил, аккуратно, медленно, стараясь не причинить боль, скользнул в кольцо тугих мышц сперва одним пальцем, а после и вторым, кожей ощущая скользкий жар и трепет на грани удовольствия. Теперь их с Нойманном пальцы ласкали омежку изнутри, сперва медленно и осторожно, позволяя ему привыкнуть, а после все настойчивей, растягивая мальчишку, лаская твердый бугорок простаты и насаживая его на свои пальцы до конца, пока Эли, забившись в судорогах, не излился себе на живот. - Эли, - когда безвольно обмякнувший подле них омежка немного отдышался, Люциус его снова позвал, протягивая руку. Но этот раз мальчишка не противился, покорно приблизившись к ним, но все ещё не решаясь оказаться в кольце объятий двоих. - Иди уже, омега, - нетерпеливо рыкнул альфа, балансируя на грани очередного витка удовольствия вязки. – Ты же тоже часть нас, Эли, - больше не было сомнений, ни у кого из них. Мальчишка юркнул в их полуобъятия, прижимаясь к их бокам, ласкаясь к ним обоим и даря свои сладкие поцелуи им обоим. Три плотных ментальных нити, схлестнувшись, сплелись в плотный жгут, опутывая биополя всех троих и запечатлеваясь на них. - Только обретя свою Истинную Пару, высокородный сможет дать безупречное потомство, - прошептал ему на ухо Люциус, задевая языком мочку. - Но не всегда Истинная Пара – это двое, - жарко выдохнул Эли, ластясь к нему своим гибким телом. А Макмайер снова погружался в пучину удовольствия, беспорядочно целуя ухмыляющегося Люциуса и прижимая к себе трепещущего Эли. Похоже, этим омегам таки удалось его провести.

//-//

- Роджер, ты домой? – молодой омега, который занял место ушедшего в декрет Вудса, подошел к столу все ещё корпящего над чем-то беты. - Не знаю, - остраненно ответил Баттерфри, так и не взглянув на коллегу, - но, скорее всего, нет, - бета намеренно игнорировал этого странного омегу, который с первых дней работы в Отделе Нравственности пытался навязать ему свою дружбу. В принципе, он мог подружиться с Лестером, этот омега был ему симпатичен, как человек, но все же они были слишком разными, чтобы иметь что-то общее. И главной их разбежностью было то, что он был слабым, безнадежным бетой с R-уровнем редукции, в то время как Лес был практически безупречной особью с D-уровнем. Проще говоря, в обществе этого человека Роджер чувствовал себя не очень комфортно. - А давай сходим куда-нибудь, - не унимался омега, настойчиво нависая над столом, словно тем самым показывая, что не оставляет Роджеру выбора. – Например, в бар или клуб. Сейчас же осень, - Лес задумчиво посмотрел в окно, за которым на пронзительно-синем небе не было ни тучки, - и комендантский час начинается только после полуночи. - Ладно, - на выдохе, таки сдавшись под напором этого неугомонного омеги, согласился Баттерфри, - давай сходим. - Отлично! – довольно вскрикнул Лес, прытко разворачиваясь на месте. – Собирайся быстрее, Роджер. Жду тебя в машине, - таки оторвавшись от экрана монитора, Баттерфри посмотрел вслед омеге, поражаясь тому, насколько его характер не соответствует уровню редукции. Или, может, это он сам закостенел в стереотипах, видя в более сильных особях что-то величественное и непреклонное. По его личному мнению, Лес был чем-то похож на омежек с R-уровнем редукции – высокий голубоглазый блондин с наивным выражением лица и шебутным нравом, пусть это и не отметало тот факт, что он был умен и образован и за эти несколько месяцев смог завоевать уважение Спектариуса неукоснительным и предельно четким исполнением своих обязанностей. По сути, он бы не прогадал, если бы завел дружбу с Лестером. Судя по всему, его родители занимали достаточно высокие посты в системе дал-эйрин, поскольку омега выглядел ухоженным и холеным, да ещё и ездил на дорогой машине, о которой сам Баттерфри мог только мечтать. К тому же, Лес был красивым, многие альфы засматривались на него и, скорее всего, хотели бы быть им запечатленными, вот только никто из них так и не попробовал пригласить омегу на свидание, а все потому, что, пусть и изредка, от него пахло альфой, а в его биополе ощущались нити сильной ментально особи. Похоже, у омеги был влиятельный любовник, и Роджер, пусть это и претило его личности, надеялся, что дружба с Лесом поможет и ему обзавестись партнером. Задумавшись, Баттерфри лишь краем глаз заметил, как мимо него кто-то прошел, целеустремленно двигаясь к выходу. Сконцентрировав взгляд на широкой спине, на которую спадали каштановые, вьющиеся пряди Роджер только вздохнул, потянувшись к сенсорной панели, чтобы сохранить данные и закончить на сегодня работу. Коул Макмайер поехал к своему таинственному омеге – в этом бета не сомневался, пусть его уверенность в собственных догадках была малоприятной. Вот уже полгода как Макмайер был кем-то запечатлен, но все его, и коллег в том числе, попытки разузнать что-то большее, чем то, что этот некто обладает низким уровнем редукции, были тщетны. Альфа молчал, исполнительно трудился и каждый вечер уезжал к своему омеге, чтобы на следующий день прийти на работу, ещё более сильно пахнущим вишней и миндалем. Такое странное и неповторимое сочетание, от которого даже у Роджера, слабого беты, перехватывало дыхание. А все началось сразу же после той инспекции в Осозе... Впрочем, пусть и негласно, но Спектариус запретил обсуждать что-либо личное в пределах Департамента, так что все разговоры о том, что омега Макмайера – это кто-то из неблагонадежных Осозе, так и утихли, оставшись всего лишь догадками и сплетнями. Жаль – вот что подумал Баттерфри, покидая свое рабочее место. Он-то надеялся, что из них с Макмайером получится пара, что альфа запечатлит его, а во время его следующей флорации они бы даже могли попробовать зачать ребёнка, пусть шансы на это были слишком призрачны. Да, жаль. Но Роджер не унывал. Если бы он был слабаком и опускал руки каждый раз, когда на его долю выпадало очередное несчастье, он бы давно уже удавился или же пошел в государственный бордель, ни о чем не заботясь. Но у него были братья. Здоровые и полноценные особи, которым он просто обязан помочь обрести свое счастье. Ну, а его собственное... Роджер Баттерфри верил в то, что у него все ещё впереди.

//-//

- С Днем Рождения, Коул! – он только переступил порог дома, как это мелкое нечто, которое, впрочем, альфа безгранично любил, повисло у него на шее, целуя в обе щеки и губы. - Спасибо, Эли, - Макмайер, аккуратно поддерживая омежку под попку, позволяя ему повиснуть на себе, его альфе, не стал задерживаться в прихожей, сразу же направившись в гостиную. - А мы тебе торт испекли, - щебетал омежка, прижимаясь к нему так крепко, словно они не виделись очень долго, хотя только сегодня утром он целовал эти пушистые реснички, пухлые губки и стройнее ножки, замирая каждый раз, когда их накрывал очередной круг вязки. - Правда? – Коул недоверчиво выгнул бровь, и омежка сразу же насупился, словно обидевшись на то, что ему не поверили. - Ну, конечно, пек, в основном, я, а Люциус просто руководил, - спешно забормотал Эли, и его щечки заманчиво покрыл стыдливый румянец. – Но ты же и сам знаешь, как ему сейчас. - Знаю, - примирительно ответил альфа, входя в гостиную. Да, с той самой ночи, благодаря его упрямству и настойчивости, они жили вместе, но не в маленькой квартирке в Осозе и даже не в его собственной, а в большом и шикарном особняке, который им в честь запечатления подарили их папочки. Макмайер до сих пор не мог поверить в отцовские чувства Джулиана, но тот и не пытался переубедить его в обратном, будучи полностью счастливым, снимаясь в очередном бестселлере и нося на себе метку Виктора Нойманна. В принципе, их обоих устраивали такие отношения, пусть Эли и пытался как-то примирить их, подстраивая якобы случайные встречи. Кстати, с родителями Элиота Карпентера он так и не познакомился. Эли вообще предпочитал о них не говорить, лишь раз и вскользь упомянув о том, что он им не нужен, вот и все. Папа же Люциуса внушал ему страх и трепет, в то же время он им восхищался и уважал его, но не потому, что тот был высокородным и занимал один из верховных постов в системе дал-эйрин, а потому, что Габриель Нойманн был величественным человеком, которому, впрочем, не было чуждо людское. Проще говоря, Нойманн старший и его сыновья приняли его в свою семью, уважив выбор Люциуса. - Коул, - сидя на диване перед столиком, на котором стоял двухъярусный кремовый торт с тридцатью свечами, и только завидев его, Нойманн попытался подняться, но тут же поморщился и оставил свои тщетные попытки. - Не утруждайся, любимый. Я сам, - Макмайер осторожно опустил Эли на диван, рядом с Люциусом, и тот сразу же прильнул к брюнету, смотря на него глазами полными счастья и восхищения. - Чувствую себя фаршированной индейкой, - пробормотал высокородный, чуть хмуря свои черные брови, а Коул, присев подле него на пол, только фыркнул, начиная медленно, с легким нажимом разминать отекшие ноги в последнее время капризного и ворчливого до несносности, но такого любимого омеги. - Не говори глупостей, Люциус! – возмутился Эли, обнимая брюнета за шею. – Ты прекрасен. - Прости, малыш, - Нойманн заботливо погладил омежку по голове, а альфа только сжал губы в плотную нитку, сдерживаясь. Даже Истинное запечатление не помогло Эли, хотя они все втроем так надеялись на чудо, но чуда не произошло, и Элиот так и остался бесплоден. Наверное, именно поэтому он так корпел над Люциусом, едва ли пылинки с него не сдувая. - Но все же, где это видано, а?! – снова возмутился высокородный, пиная его, альфу, своей точеной ножкой, словно обвиняя и пытаясь наказать. – Двойня, Макмайер! Ты слышишь?! – на этот раз пинок был ментальным и слегка болезненным, но за полгода Коул вытерпел и не такое, особенно, когда им огласили результаты первого УЗИ. – Как тебя угораздило осеменить меня двойней?! - Вообще-то, это у тебя созрело сразу две яйцеклетки, - в тон, ворчливо, ответил альфа, а после, чувствуя, как негодует возлюбленный, привстал, прикасаясь к тугому, высокому животу, в котором толкались их мальчики, - и я благодарен тебе за то, что вскоре ты сделаешь меня... - он посмотрел на улыбающегося Эли, в уголках глаз которого блестели капельки слез, - нас вдвойне счастливыми. - Не подлизывайся, Макмайер, - фыркнул Люциус, но запечатление не может обманывать, а оно твердило, что омега растроган и доволен, несмотря на то, что каждый день ворчит, сетуя на свою нелегкую судьбу высокородного. – Задувай уже свечи и режь торт. - Сперва желание, - настоял на своем Коул, пересаживаясь на диван, усаживая Эли себе на колени и обнимая Люциуса. Альфе хватило пары секунд, чтобы о чем-то подумать, а после, глубоко вдохнув, шумно выпустить воздух, сразу же задувая все свечи. - А что ты загадал, Коул? – полюбопытствовал Эли, прижимаясь к нему ещё плотнее. - Не скажу, а то не сбудется, - назидательно ответил альфа. Люциус скептически фыркнул, а Эли обижено надул губки, Коул же только бережнее обнял их в ответ, чувствуя, как сильно и ярко трепещет между ними вязь запечатления. - «Уже сбылось», - подумал Макмайер, поочередно целуя своих любимых омег.