Запечатление

- Мы ведь с детства дружим, - мечтательно, неторопливо, с ностальгической гладью спокойствия в глубине серых глаз, говорил омега, задумчиво вертя в руках чашку с дымящимся чаем. – Ходили в одну школу, после поступили в один и тот же колледж, пусть и на разные специальности, даже парой обзавелись почти в одно и тоже время, - старший вздохнул, - и своих альф тоже потеряли в один год. Мой погиб при исполнении восемь лет назад, здесь, в Осозе, а альфа Джейсона, - мужчина с нежной улыбкой посмотрел на сидящего подле него омегу, - умер после длительной болезни. - К тому времени и мои сыновья, и дети Майкла уже выросли и создали свои пары, - продолжил младший, подбадривая, накрыв ладонь омеги своей и чуть сжав пальцы, - а мы, устав быть одинокими, решили жить вместе. Чувства пришли позже, а с ними пришла и уверенность в нашем выборе, - и снова нежные, любящие взгляды и прикосновения, которые тяжело было проигнорировать, мягкие улыбки, от которых сеточка тонких морщин у глаз становилась более заметной, теплота в каждом слове и жесте, которая наполняла пространство вокруг плавно покачивающимися ментальными нитями, и ощущение запечатления, метка которого ярко, словно только была создана, пульсировала в биополях обоих омег. Да, подобное тяжело назвать мракобесьем, в этом было что-то, что можно было бы, если бы это понятие было ведомо обществу Силестии, назвать Истинностью, но Коул Макмайер лишь тактично, сохраняя безучастное выражение лица, смотрел на омег перед собой, понимая, что он снова непозволительно растрачивает время. Может, были и ещё какие-то причины, которые не позволяли ему в этой теплой, уютной и домашней атмосфере чувствовать себя менее скованно, ослабив узы, которые сдерживали его биополе, но альфа предпочел отодвинуть это на задний план, напоминая себе о Служении каждый раз, когда его предательская сущность уже была готова поддаться неуместным порывам. По какой-то, непонятной и ему самому причине, Коул не смог отказать этой приятной паре омег и пусть и молчаливо, просто последовав за младшим, согласился на чашечку горячего чая с домашней выпечкой. Не то чтобы история этой пары что-то затронула в его душе или же изменила его мнение о гомосексуальных отношениях, но Майкл и Джейсон, оба уже приближающиеся к той поре, когда даже запечатление бессильно перед природой, вызывали в нем какое-то неуместное, проникновенное чувство. На миг, когда пара обменивалась теплыми, любящими взглядами, ему даже становилось неловко, словно он подсматривал за чем-то личным и интимным, но не вульгарным или же пошлым, а именно интимным, чувственным и эротичным, из-за чего его сущность и начала беспокойно ворочаться внутри, напоминая о тех чувствах, которые сам альфа старался игнорировать вот уже тридцать лет. Собравшись, Коул поблагодарил пару за чай и спешно покинул их квартиру, пытаясь спрятать в полах пальто заботливо упакованную для него, одинокого альфы, выпечку. Надо было отказаться, четко выполнить свои обязанности и уложиться с проверкой в отведенное на неё время, ведь рабочий день неумолимо заканчивался, а у него по графику ещё одна пара, инспекция в которой и так откладывалась руководством отдела ввиду нехватки кадров после ухода Адама в декрет. Сегодня был граничный срок, и именно ему, Коулу Макмайеру, ввиду его безукоризненности и исполнительности, доверили столь неотложное дело, не только возлагая на него ответственность, но и, очевидно, уже в который раз проверяя его благонадежность. Макмайер выругался сквозь зубы, спешно задавая навигатору новые координаты, а после ругнулся ещё громче, понимая, что объект находится едва ли не на другом конце восьмого сектора. К тому же, альфа был ещё и разочарован, чувствуя, как внутреннюю дрожь предвкушения сменяет опустошение несбывшихся ожиданий. Именно поэтому, дабы всегда быть настороже, дабы не терять бдительность и не поддаваться порывам сущности Коул и вел замкнутый образ жизни, но сегодня, похоже, был явно не его день, а все пошло наперекосяк именно в тот момент, когда он, все-таки уступив глубинному страху внутри, отвлекся на Роджера. Конечно же, Баттерфри был не виноват, альфа это понимал, поэтому старался не перемещать свое негодование на наивного бету, который думал, что узнал его настолько, что смог найти к нему подход. Роджер ничего о нем не знал, абсолютно. Альфа скрупулезно оберегал свое прошлое, бдел настоящее и с тревогой думал о будущем, перспективы которого его совсем не радовали. Кто бы это ни был, кто бы ни взял его в оборот и не изощрялся сейчас над ним, испытуя, этот кто-то выбрал удачный момент, словно прочувствовав, когда его внутренние барьеры дали трещину. Наверное, именно поэтому он с таким рвением и охотой, пусть внешне это не отразилось ни в едином его взгляде или же жесте, уцепился в возможность стать частью верхушки системы дал-эйрин. Уцепился, считая, что сможет, но уже с первых минут начала борьбы начав неумолимо сдавать свои позиции. Он думал, что эти омеги, которым до конца жизненного цикла особи осталось несколько десятков лет, либо станут очередной ступенью к пониманию чего-то, к чему его подталкивали, либо будут опутаны нитями очередной тайны, либо же так же, как и родитель Селима, приоткроют ему дверь к истине, но омеги оказались совершенно обычными. Более того, беседа с ними, за чашкой чая, в уюте и тепле, выдернула из его памяти те воспоминания прошлого, которые Коул Макмайер считал пройденным и забытым этапом, которые он хранил только потому, что человеку свойственно помнить, и выбросить из головы что-то, лишь пожелав этого, было невозможно, хотя он бы с радостью, даже не скрывая этого, распрощался бы с доброй частью своих воспоминаний, в основном, юношеских, начав свою жизнь, скажем, с того момента, когда он стал Макмайером. На улицах стало более оживленно – занятия в школах и университетах закончились, некоторые взрослые особи тоже возвращались домой после смен, но ещё редко в каких окнах горел свет. В основном, это были квартиры либо декретных омег и бет, либо тех пар, которые были предупреждены о проверке и остались дома, дожидаясь инспектора. Автопилот работал исправно, навигатор моргал зеленой и красной точкой, показывая его местоположение и конечный пункт, в салоне было тепло и пахло выпечкой, напряжение и волнение постепенно отпускали, и Коул позволил себе, откинувшись на спинку сидения, прикрыть глаза, ослабив контроль над своим биополем и позволив эмоциям, вместе с ментальными витками, выплеснуться наружу. Макмайер отдавал себе отчет в том, почему его выдержка, выдержка альфы, дала сбой, и почему он, словно пес, поджав хвост, сбежал из квартиры омег, которые отнеслись к нему, как к сыну. В этом-то и было все дело – отношение, как к сыну, а Коул не привык к такому. Он не знал, что такое родительская забота, домашний уют и тепло папиных объятий, не понимал эти ценности и, было время, даже презирал их, считая, что в тех условиях, которые выставила перед особями сама природа, о родственной привязанности не стоит и заикаться. Брак? Да, никто не скрывал, что ранее был распространен обряд, когда двое связывали свои жизни и судьбы до конца своих дней, и когда основной ячейкой общества была семья, состоящая из супругов, но в мире Homo memoratrices вес имело лишь запечатление, которое, фактически, ни к чему не обязывало. Семья стала отголоском прошлого. Для того чтобы прожить долгую жизнь полноценной особи, достаточно быть хотя бы раз запечатленным более сильной особью или же запечатлеть самому, а для таких вещей достаточно и одной ночи, партнерство же было всего лишь условностью и следствием инстинкта продолжения рода и заботы о потомстве, а так же не обременяло обязательством верности. Конечно же, многие пары создавались на всю жизнь, но и за то, что кто-то за свой жизненный цикл имел хоть десяток официальных партнеров, которых запечатлел или же которыми был запечатлен сам, особь не осуждали. Как уже говорилось ранее, все, что не выходило за рамки норм Кодекса Нравственности и происходило за закрытыми дверьми спален, называлось сексуальной этикой, вот только Коул Макмайер, будучи последствием этой самой этики, подобное презирал, за что надо было сказать спасибо его папочке-омеге. К слову, той ещё шлюхе. Джулиан Морган, его безответственный папочка, был ещё той сучкой, но даже подобная репутация не мешала этому омеге с D-уровнем редукции быть популярным, востребованным и достойным восхищения. Джулиан был актером, начав свою карьеру с эпизодических ролей прими-подай-сострой невинную мордашку, и за пару лет добившись таких высот, которые и по сей день остались недосягаемы для более молодых и смазливых омежек, которые, завидуя, награждали персону фаворита жанра романтической драмы не только нелестными, но и далеко не нравственными эпитетами. Моргану же это только льстило и, кажется, даже было ему на руку, более того, темноволосый омега с глубокими карими глазами умел извлечь выгоду даже из самых гадких сплетен, которые витали вокруг его незаурядной персоны, превращая их в ореол таинственности, который окутывал его вот уже сотню лет. Хотя, незаурядным он был только на публике, на сцене, перед объективами камер и на экранах телевизоров, в жизни же оставаясь совершенно обычным омегой, который сам создал свой немеркнущий образ, и который был ещё тем эгоистичным ублюдком. Возможно, Джулиан Морган был достоин уважения и восхищения, как актер и публичный человек, репутация которого, несмотря на все, пусть и неподтвержденные сплетни, сопровождающие этого омегу по жизни, была безупречной, но не как папа. Под этими словами Коул мог подписаться хоть собственной кровью. Джулиан был отвратительным папочкой, совершенно лишенным тех инстинктов, которые должны быть заложены в омеге природой, жадный к деньгам, обожающий славу и совершенно не обременяющий себя нравственностью. Естественно, омега был умен и хитер, иначе не смог бы так долго продержаться на столь хрупком пьедестале киноиндустрии, поэтому-то все его романы с альфами, в том числе и из верхушки системы дал-эйрин, оказывались всего лишь сплетнями и слухами, на самом деле будучи лишь толикой истинной правды. Джулиан обожал покровительство знатных альф, а альфы, в том числе и высокородные, обожали трахать симпатяжку Джулиана, ценя его за то, что он умел не только доставлять удовольствие, но и хранить секреты. Впрочем, актером его папочка тоже был отменным, вот только свои роли он играл не только в кино, но и в жизни. Ненавидел ли Коул своего папу? Было время, когда он им восхищался. Было, когда любил до забвения и готов был переступить устои понятия Нравственности, защищая его честь. Было и время разочарования, когда, с годами, альфа понял, насколько прогнившее нутро скрывается за смазливым личиком и хрупким тельцем. Была и ненависть, следствием которой стало отречение от наследства Морганов. Сейчас же это было равнодушие, как с его стороны, так и со стороны Джулиана, который за последние десять лет даже не вспомнил о том, что у него есть сын-альфа, который, а омега это и не скрывал, ни от общественности, ни от самого Коула, стал его разочарованием, унаследовав М-уровень редукции своего отца-альфы. - Это было так кстати, - манерно вещал Джулиан, блестящими от уже выпитого алкоголя глазами смотря на своего сына-подростка, застывшего перед ним, как струна, не верящего в то, что все эти годы, годы его гордости и любви, он был всего лишь обузой и удобным, выгодным ребёнком, на рождении которого его папочка заработал миллионы. – Мне нужно было сыграть роль отвергнутого своим альфой беременного омеги, от которого отказалась и его семья, бросив бедняжку на произвол судьбы, но мне, - мужчина с нескрываемой злостью приударил кулачком по столу из редчайшего, красного дерева, - безупречному актеру с многолетним стажем, эта роль никак не давалась, потому что я не мог понять, как это – быть беременным и брошенным! Не мог передать на камеру нужные зрителю эмоции! - Мои карьера и репутация были под угрозой, - Морган картинно закатил глаза, трагически прикасаясь ладошкой ко лбу, - режиссер уже начал подыскивать мне замену, но я не мог уступить, - глаза омеги недобро сузились, - не мог проиграть и стать очередной звездочкой, которая вспыхнула и угасла. Я хотел стать звездой, жаркой и желанной, - Джулиан пафосно вскинул подбородок, сжимая пальчики в требовательные кулачки. – Я чувствовал, что от полного и безграничного успеха меня отделяет лишь шаг, сделав который, я достигну вершин не только творческих, но и статусных, заполучив и деньги высокородных, и их самих в свою постель. И в этот момент, - омега фыркнул, ухмыляясь, - я имел неосторожность сцепиться с твоим безродным отцом и понести от него. От слабого альфы, которого и альфой-то трудно назвать, насколько он был слаб ментально, и единственным достоинством которого была его симпатичная, влюбленная мордашка. - Это был фурор! – Джулиан резко приблизился к отпрянувшему сыну, ухватив его за руку. – Ты, мой безнадежный альфочка, безупречно сыграл свою первую роль, ещё будучи в моей утробе, так что, - омега фыркнул, одернув руку так, словно прикоснулся к чему-то омерзительному, - только потому, что я частично обязан тебе своими миллионами и своей репутацией, ты не стал достоянием приютов дал-эйрин, а живешь в этой, - Морган нарочито обвел рукой довольно вычурно обставленную комнату, - роскоши. Цени это, мой слабенький альфочка, - Джулиан залпом допил остатки алкоголя в стакане, - и знай свое место, - омега потрепал сына по волосам, посмотрев на него с толикой грусти, а после, резко развернувшись, скрылся за дверьми спальни, в которой мирно храпел его очередной любовник. Пожалуй, этот монолог своего пьяного папочки был единственным моментом, который альфа не смог забыть и по сей день, потому что именно он стал ключевым в его жизни, создав Коула Макмайера. Коул-Джеральд Морган – так его звали до восемнадцати лет, пусть двойные имена уже давно вышли из моды, но имя Коул нравилось его папочке, а главным героем нашумевшей драмы, в которой Джулиан Морган сыграл главную роль, одним утром проснувшись завидно популярным и богатым, был именно Джеральд, и альфа возненавидел это имя, избавившись от него при первой же законной возможности. Окончив школу, Коул решил разыскать своего отца-альфу, в наследие от которого ему достался М-уровень редукции. И он его нашел, здесь, в Фогсити, в доках, в которых альфа работал грузчиком. Нашел, чтобы разочароваться. Альфа не был запечатлен, и последствия этого были более чем очевидны. Темные волосы его отца уже тронула седина, а на лице пролегли глубокие морщины, и это его оттолкнуло, пусть мужчина и оказался добр душой и с неуместной теплотой отзывался о его папочке, которого, оказывается, любил всю жизнь, понимая, что пару им не создать. Именно тогда Коул осознал, что он вполне может повторить судьбу своего отца, и деньги и влияние Джулиана Моргана ему не помогут. Да, это теперь он понимал, что его порыв был ошибочным и бессмысленным, по крайней мере, деньги его папочки пришлись бы как нельзя кстати, но тогда им руководила злость и обида, которая затмила его рассудок, толкнув на необдуманный и скоропалительный поступок. - Я бы отдал тебе все, что у меня есть, сын, - сидя на тюках и медленно дымя отвратно пахнущей сигаретой, с досадой, но искренне сказал альфа. – И отдам, Коул, что захочешь, - мужчина взглянул на него, чуть хмуря брови, словно пытаясь сдержать слезы, - если это только сделает тебя счастливым. - Мне ничего не нужно, - тогда ответил он, понимая, что просто не имеет права просить что-либо у человека, жизненный цикл которого уже вышел на финишную прямую, и который, похоже, об этом совершенно не сожалел, - кроме твоей фамилии, - спустя пару дней в университет Фогсити подал документы на зачисление альфа с М-уровнем редукции Коул Макмайер. Снова пискнул навигатор, и Коул вздохнул с неким облегчением – пусть часы и показывали уже почти шесть вечера, но у него все ещё было время и на инспекцию, и на то, чтобы добраться домой до наступления комендантского часа. Комендантский час – ещё одна составляющая понятия Долг, хотя, по своей сути, эта мера была вынужденной, а не навязанной, продиктованная тем, что даже по прошествии многих веков крах информационного общества имел свои последствия. Фогсити – один из нескольких городов Силестии, в атмосфере над которым был наивысший уровень концентрации ядовитых газов, которые, конденсируя, к вечеру опускались на город не менее ядовитым облаком тумана. Именно поэтому сезон дождей был самым опасным, длительность комендантского часа увеличивалось, а пребывание на улице после его наступления становилось опасным для жизни. Как у работника системы дал-эйрин, у Макмайера, конечно же, была защитная маска, позволяющая несколько часов дышать чистым воздухом даже в самый пик концентрации тумана, но воздействию яда были подвержены не только дыхательные пути, но и кожа, и обычная одежда от него не защищала, только спецкостюм, которого у альфы, увы, не было. Не стоило медлить и лишний раз подвергать себя опасности, тем более что, похоже, сегодня он больше ничего не узнает относительно секрета репликации обезображенного мутацией генома особей. К слову, этот участок восьмого сектора был довольно-таки зажиточным. Ну, по сравнению с общей обстановкой в Осозе, да и, просматривая данные на пару омег, которую ему предстояло навестить, Коул не мог не отметить, что младший учится в фогситском университете, а старший имеет неплохую должность в, как оказалось, системе дал-эйрин, точнее, в Департаменте Управления. Коул даже удивленно присвистнул: младший был совершенно безнадежным, обладая R-уровнем редукции, старший же, с М-уровнем, все равно не был настолько ценным для государства, чтобы занимать пост секретаря главы Департамента. Впрочем, этого старшего он пока что не видел, так что судить об его умственных способностях не мог, а, как известно, уровень редукции не влияет на мозговую деятельность, только на силу биополя и репродуктивные функции, так что этот омега вполне мог быть башковитым, о чем свидетельствовал его диплом с рекомендациями университета Сансити в отрасли управленческой деятельности. - Добрый вечер, - вежливо начал альфа, услышав, что дверь, щелкнув, открылась, но все ещё продолжая просматривать дело Люциуса Нойманна и Элиота Карпентера в своем рабочем планшете. – Отдел Нравственности. Инспектор Коул Макмайер. Плановая проверка. Вас должны были уведомить. - Конечно, инспектор, - послышался мягкий, но не обманчивый в своей покорности голос. – Прошу, проходите. Коул нахмурился, чувствуя, что что-то не так: сердце на мгновение замерло, а после сделало болезненный кульбит, застучав в шальном темпе, крыльев носа коснулся завораживающий, легкий, опутывающий, вынуждающий с наслаждением вдохнуть ещё глубже аромат цветущей вишни, а после его обдало жаром, от которого у альфы дрогнули поджилки, жаром безызъянной ментальной воли совершенной особи. Альфа поднял глаза, медленно, чувствуя, как внутри пульсирует клубок страха, побуждая, не медля, подчиниться, преклонить колени и пасть ниц. Похоже, не помогал даже подавитель. Но это не могло быть реальностью. Не судя по данным дела. Не здесь. Не в Осозе. Не с ним. Но, таки осмелившись взглянуть на лицо омеги, Коул Макмайер, задохнувшись собственным восхищением, не мог не поверить своим, распустившим крылья, инстинктам альфы, сущность которого только что потерпела полное и безоговорочное поражение. Перед ним, удерживая на губах легкую, вежливую улыбку, стоял высокородный. - Что-то не так, инспектор? – вежливо осведомился омега, и Макмайер в ответ лишь судорожно мотнул головой, мол, да нет, все в порядке, но на самом деле альфу сейчас раздирали инстинкты. Самосохранение твердило, что нужно бежать – от той правды, к которой он так стремился, и которая оказалась настолько ошеломляющей, что моментально, словно тараном, вышвырнула его из привычной колеи, и от этого омеги, запах которого пьянил его даже под дозой подавителя, и биополе которого было настолько мощным, что его собственное уже превратилось в сдувшийся шарик, заставляя альфу чувствовать себя, как улитка без раковины. Инстинкт же особи, тот самый, который Макмайер считал низменным и безнравственным, побуждал подчиниться сильному, принять его ментальную волю и, словно продажная омега, предложить себя, умоляя о запечатлении. Да, этот высокородный уже был запечатлен, точнее, он сам запечатлел кого-то, но от этого казался ещё более притягательным и желанным, словно сам факт метки подогревал инстинкт доказать, что он более достоин её, нежели тот, неизвестный, которому он уже, до рыка сущности, завидовал. Его запах... его ментальная воля... его внешность в целом... Альфа был порабощен. Возможно, сейчас он бы, прямо у порога, свернулся бы у ног этого омеги, заскулил бы, выпрашивая хотя бы прикосновение, но, даже несмотря на уровень редукции своего генома, Коул Макмайер обладал стойкой волей и предубеждениями, которые, скорее всего, и не позволили его коленям дрогнуть настолько, чтобы пасть, как альфа. Пусть перед ним и высокородный, но это всего лишь человек, более того, человек, жизнь которого опутана тайной, и ключ к этой тайне сейчас в его, альфьих, руках, так что сдаваться, даже не обнажив меч, Макмайер не собирался. - В таком случае, проходите, инспектор, - омега развернулся, скрываясь в недрах квартиры, и Коула словно вытолкнули из жестких тисков, он даже выдохнул шумно, чувствуя, с каким надрывом его слабое биополе приходит в более-менее надлежащий вид, хотя ощущение ментальных витков так и не исчезло, словно омега оставил после себя поводок, пока что длинный, чтобы альфа не поддался первому из инстинктов особи, но и не настолько слабый, чтобы тот сбежал. Макмайер осознавал, что, войдя в квартиру, существенно укоротил длину этого поводка, поведясь на омегу, одно присутствие которого обостряло все его инстинкты до предела, но ключ, который был в его руках и который он не знал, как применить, уже приоткрыл запретную дверь, и не переступить порог, удовлетворив свое любопытство, свой азарт и свои амбиции было бы трусливо и недостойно альфы. Даже то, что его разум был все ещё слегка затуманен запахом и ментальным ореолом безупречной особи, не помешало Коулу Макмайеру понять, что именно к этому моменту все и сводилось – этот омега, высокородный, который скрывался в Осозе, притворяясь отбросом, и был той ступенькой доверия верхушки системы дал-эйрин, на которую ему позволили ступить в благодарность за безукоризненное служение, самоотверженный долг и глубокую нравственность. А ведь и правда, смог бы любой другой альфа… Нет, даже не так. Смогла бы какая-нибудь другая особь пройти столь изощренное испытание и не поддаться искушению? И Макмайер сейчас думал не об инстинктах, ведь этот раунд он и сам проиграл – пусть подавитель и действовал, но даже с ним противостоять ментальному давлению и очаровывающему аромату высокородного было невозможно – а о том, смог бы, например, хотя бы тот же Роджер правильно расценить ситуацию и расставить приоритеты так, как того требовала система дал-эйрин? Может, в его мыслях это звучало слишком высокомерно, но Коул Макмайер сильно сомневался в том, что, будь на его месте кто-то другой, он бы справился с этим испытанием. И вновь – нет, не так. Никого другого просто не могло быть на его месте. Почему? Потому что, получается, именно его, пусть, скорее всего, он и не был таковым единственным, долго и упорно готовили к тому, чтобы доверить сокрытое от глаз людских, чтобы воспитать из него сторожевого пса для высокородного, который умеет держать язык за зубами. И Макмайер, с ухмылкой осознавая все это, твердо решил пройти это испытание до конца, ведь в награду за свои труды он наверняка сможет попросить у высокородного то, в чем так нуждался. Он сможет попросить омегу, который поставит на нем свою метку и родит ему сына. - Присаживайтесь, инспектор, - вежливо предложил омега, сам располагаясь на широком диване в гостиной и закидывая ногу на ногу. Квартира, между прочим, хоть и находилась в Осозе, но её внутренняя обстановка была роскошной. Не напыщенной или кричащей, а именно роскошной, изумительной, искусной, без вычурности, но со вкусом, безо всякого рода безделушек, которые становились лишь сборищем для пыли, но с уместными элементами декора. Гармонично, в теплых, пастельных, бежевых, ореховых, коричневых тонах с вкраплением бирюзового и белого, что создавало ощущения уюта, но не настолько расслабляющего, чтобы забыться в нем. - Благодарю, - пришлось прокашляться прежде, чем выдавить из себя это слово, но Коул простил себе подобную слабость, убеждая себя в том, что это нормально, что нет ничего постыдного и унизительного в том, чтобы демонстрировать свое меньшинство, как и понимая, что высокородный не потерпит попыток взбрыкнуть и что-то доказать с его стороны. Таким, как этот омега, нужен покорный и смиренный сторожевой пес у своих ног, и Макмайер был готов стать таковым ради своей цели, которая после нескольких лет мельтешения на горизонте туманным облаком в один миг оказалась в нескольких шагах от него. Возможно, как альфу, эта ситуация возмущала его, ведь альфа – это самец, доминант, тот, кто подчиняет, повелевает и властвует, но, как особь с высоким уровнем редукции, он не мог упустить этот шанс и был готов принять унижение даже от омеги. - Значит, вы Люциус Нойманн? – удобно расположившись в кресле, начал Макмайер, пытаясь абстрагироваться от аромата цветущей вишни, который в этой комнате был ещё более насыщенным. Это было странно, ведь, пусть перед ним и высокородный, подавитель должен был приглушать восприимчивость к омежьим феромонами, альфе же, наоборот, казалось, что он дышит не воздухом, а этим ароматом, который, словно жаром, растекался по его венам, концентрируясь внизу живота. Коул нахмурился, припоминая, когда же у него последний раз был гон. Оказывается, давно. Слишком давно, чтобы его сущность не взбунтовала именно в столь неподходящий момент, бросая своего носителя в жар сексуального безумия. Как бы там ни было, но нужно максимально сократить свое пребывание в этой квартире, рядом с омегой, который лишь одним своим взглядом заставлял его сердце биться в шальном темпе, а тело вздрагивать от малейшего ментального ощущения, да и срок действия подавителя неумолимо истекал, и последствия всего этого были более чем очевидны. Рядом со столь сильной особью, с столь красивым омегой и желанным партнером его гон мог начаться в любой момент. - Да, - коротко ответил омега, и Макмайер снова замялся, пытаясь подобрать слова, которые сейчас казались совершенно неуместными. Порыв припасть к ногам высокородного не улетучился. Притупился, да, но альфа чувствовал, как внутри клокочут инстинкты, как отчаянно скулит его сущность, и как, что было не только неприемлемо, но постыдно, кровь приливает к тазу, вызывая пульсацию в паху. Нет, он пока что не был возбужден, но был в шаге от этого состояния, отчаянно пытаясь сопротивляться инстинктам, к слову, безуспешно. - Ясно, - выдохнул альфа и, дабы отвлечься, уткнулся в свой планшет, пытаясь соотнести данные дела с тем, что он видел наяву. Люциус Нойманн: рыжеволосый, курчавый омега в большущих очках на пол-лица, зашуганный и щуплый, одним своим видом вызывающий сочувствие – вот каким был этот высокородный на фотографии в деле, заведенным на гомосексуальную пару в восьмом секторе Осозе, в реальности оказавшись совершенно не таким. Люциус был примерно одного с ним роста, может, даже чуть выше, хотя сам альфа имел законных сто восемьдесят сантиметров. Длинные ноги с аккуратными ступнями и пальчиками, и Коулу оставалось только покусывать губы, желая прикоснуться языком к столь заманчивой ножке, но упорно осаждая себя от столь опрометчивого поступка. Хотя, может, в его положении это было бы самым наглядным доказательством того, что он уже, спустя всего лишь пять минут после знакомства, был рабом этого омеги, готовым целовать его ноги. А ведь ещё час назад Макмайер сказал бы, что это отвратительно – валяться у ног омеги, сейчас же, заворожено наблюдая за тем, как поджимаются точеные пальчики, комкая ворс, понимая, что это не зазорно, а довольно-таки возбуждающе. Омега, как и большая часть особей его статуса, был хрупким и грациозным, в данный момент облаченным в свободные белые штаны и такого же цвета футболку, с узкими бедрами, изящными руками, тонкими пальцами с аккуратным маникюром, покатыми плечами, выразительными ключицами и гибкой шеей, но назвать его заурядным не поворачивался язык. Люциус не шел – он плыл, окутанный ореолом своего искусного аромата и гладью ментальных витков, за мерностью которых скрывалась огромная сила. Омега не сидел – он восседал, его величественная осанка, расправленные плечи, ровная спина, чуть склоненная вбок голова, ножка, изящно закинутая на вторую – этот человек в настолько гармоничных пропорциях сочетал в себе высокородную доблесть и омежью изнеженность, что им можно было любоваться вечно, желать до изнеможения, но при этом так и не коснуться, боясь запятнать это божественное создание своей второсортностью. И Коул Макмайер, пересиливая внутреннюю дрожь, которая не позволяла ему поднять глаз выше подбородка омеги, все-таки смог собрать крохи сил, чтобы взглянуть на лицо омеги, опять задохнувшись, но на этот раз тем жаром, который окатил его с головы до ног, словно срывая с него какой-то туманный полог. Узкий овал лица, светлая кожа, ни грамма румянца на щеках, но это не придавало внешнему виду омеги мертвенной бледности, наоборот, делало его словно сошедшим с мистической иллюстрации, запредельным, загадочным, завораживающим. Чувственные губы, нет, не пухлые, но и не слишком тонкие – идеальные губы с выразительным контуром, на которых все ещё лежала тень вежливой улыбки, которую невозможно было прочитать до исчерпания. Темная дуга бровей и кайма длинных ресниц с кокетливо завернутыми кончиками – высокородный во всем, даже в таких мелочах, которые не предопределяют использование косметики. Волосы омеги тоже были темными, точнее, черными, словно сама ночь, густыми, собранными в толстую косу, сейчас переброшенную через плечо, но даже это не помешало Макмайеру увидеть в них нити серебра, как серебряная же прядка спадала на лоб Люциуса, ещё раз доказывая его выскородность. Да, природе показалось недостаточно того, что высокородные были безупречными генетически и ментально особями, и она отметила каждого ещё одним своим прикосновением, которое в медицине получило название трансцендентность. Каждый высокородный обладал каким-то особым отличием, которые было выразительным, зримым, явным, но при этом не объяснялось с точки зрения физиологии особи. В основном, это был цвет волос и глаз. Волосы, зачастую, имели вкрапления какого-то цвета, например, красного или золотистого на темном, черного или алого на белом, но, бывало, проявлялись пряди и других, более ошеломляющих цветов, например, аметистового, изумрудного, сапфирового или, как в случае Нойманна, серебряного. Кстати, о серебре в волосах высокородных Макмайер никогда не слышал, а о том, чтобы увидеть, и речи не шло. Если же трансцендентность не проявлялась в цвете волос, то она отражалась в цвете глаз. Так, радужка глаз высокородных могла быть и алой, и желтой, и белесой, и даже той же, неординарной, аметистовой, изумрудной или же сапфировой, но с прожилками другого цвета. И глаза Люциуса были именно такими – сапфировыми, глубокими, завораживающими, с нитями того же серебра, которые тянулись от черного зрачка к кромке радужки. Трансцендентность единична – вот что знал Макмайер, то есть высокородный мог обладать незаурядным цветом либо волос, либо глаз, но Люциус Нойманн... Коул резко опустил глаза, понимая, что он не способен выдержать прямой взгляд омеги более секунды. Да, Люциус Нойманн был битрансцендентом – только так Макмайер смог определить то, о чем никогда не знал, и которое, в принципе, считалось невозможным, по крайне мере, в системе дал-эйрин. - Люциус... – начал альфа и запнулся, понимая, что он не может обратиться к высокородному не только на "ты", но и по имени, но ведь, с официальной точки зрения, перед ним сейчас не высокородный, а омега Осозе, который сожительствовал с другим омегой и поэтому подпадал под категорию неблагонадежного. Возможно, это тоже часть проверки, ведь, если он, и правда, должен стать цепным псом этого высокородного, ему нужно уметь не только правильно расценивать ситуацию, но и играть по правилам этого человека, который, похоже, в данный момент хочет скрываться под личиной отвергнутого члена общества, маскируясь под омегу с М-уровнем редукции. Значит, если это так, ему стоит подыграть Нойманну, дабы доказать свою надежность, более того, не поддаться инстинктам, продемонстрировав свою сдержанность и благоразумность, ведь, если его, и правда, выберут в услужение высокородному, ему придется постоянно усмирять свои альфьи инстинкты, особенно, когда этот омега потечет. - Люциус, в этом году вам исполнится двадцать пять, поэтому, как омега Осозе, вы должны, - Коул посмотрел на дату рождения брюнета, подсчитывая в уме предполагаемые сроки, - хотя бы понести до осени, - пришлось окольцевать свою сущность ментальными витками, сдерживая её внутри, и эти порывы были непонятны альфе, ведь его разум был практически ясен, но тело и биополе не подконтрольно ему. Сущность рвалась и вырывалась, медленно, но все-таки перебирая на себя контроль над его биополем, витки которого уже сейчас покорно стелились вокруг него, намереваясь, но все ещё опасаясь, потянуться к источнику более могучей ментальной силы. Раскаленная лава текла по венам, вызывая дрожь возбуждения во всем теле, от которой уже сводило его естество. Пришлось тоже закинуть ногу на ногу, слегка поморщившись – узел у основания члена пульсировал, посылая по телу первые волны томного гона, но Макмайер все ещё контролировал себя, уцепившись за мысль, что он просто не имеет права выйти из этого испытания для сущности и плоти безвозвратно проигравшим. - Ох, инспектор, не напоминайте, - омега картинно закатил глаза, облокотившись о спинку дивана и подперев голову рукой, а Макмайеру оставалось только до скрежета стиснуть зубы, дабы его очередной выдох не выдал всю ту бурю эмоций, которую у него вызвал этот невинный взгляд. Люциус был соблазнительным. Нет, этот омега очаровывал единым взмахом ресниц, что уж говорить о столь томном, раздосадованном вздохе, который явно не сочетался с загадочным пламенем огня в глубине его глаз. Нойманн его провоцировал, проверял его стойкость – это Коул понимал, ведь он – альфа, он – слабая особь, он – всего лишь муравей в огромном муравейнике под названием дал-эйрин, как понимал и то, что это испытание будет трудным. Да, чертовски трудным, учитывая то, что уже сейчас каждая клеточка его тела и сущности пульсировала желанием и страстью. - Вы отметаете свой Долг, Люциус? – слегка прищурившись, пытаясь придать своему дрожащему голосу твердости и выразительности, спросил Макмайер, предполагая, что не может быть все так, как есть. Высокородных ничем не обременяли и не обязывали, они были вольны в выборе партнеров и не зависели от запечатления, так что ситуация, сложившаяся вокруг Люциуса Нойманна, была более чем странной, и альфа никак не мог понять, что могло толкнуть высокородного, особь, которой были доступны все пути и блага, на связь с омегой с R-уровнем редукции, более того, на добровольное заключение в Осозе, которое вешало на него не только ярлыки, но и обязанности. - Ну, что вы, инспектор, - слегка возмутился омега, обиженно поджимая губы. – Я, знаете ли, уже год накануне каждой течки обращаюсь в Центр Репликации, но, увы, - Нойманн раздосадовано пожал плечами, - мне так и не смогли подобрать достойного партнера даже для искусственного оплодотворения, - завораживающие глаза слегка прищурились, пронзительно, передавая сокрытое и невысказанное, смотря прямо на него. – Вы же понимаете, о чем я, инспектор Макмайер? - Да, понимаю, - конечно же, Коул Макмайер понимал, если сказанное омегой, действительно, было правдой, ведь высокородные слишком почитали свою безупречность, чтобы сцепляться, а тем более запечатлевать, каждого своего партнера. История Силестии знала даже такой период, когда высокородные создавали пары только в своем кругу, стремясь сохранить чистоту генома, но это привело совершенно к противоположным последствиям – дети от таких союзов, как правило, обладали наивысшим уровнем редукции, после чего высокородные стали ещё более замкнутой кастой и ещё более придирчивы к своим избранникам. Но чего же хотел сам Люциус? Что скрывалось за всей это мишурой? И, наконец, какова же была его, Коула Макмайера, роль в столь витиеватой игре? - Я бы хотел поговорить и с вашим партнером, Люциус, - как бы там ни было, но инспекция должна проходить по стандартному плану, тем более что альфе и самому хотелось увидеть того омегу, ради которого, скорее всего, высокородный и притворялся тем, кем на самом деле не был, если, конечно же, за именем Элиота Карпентера, омеги с R-уровнем редукции, не скрывалась очередная тайна. – Это возможно? - Конечно, - омега мягко улыбнулся, а после, чуть запрокинув голову назад, что заставило альфу нервно сглотнуть от вида такой беззащитно открытой перед ним шеи, с легко ощущаемой нежностью позвал. – Эли! – ментальные витки Нойманна, плавно покачиваясь, устремились в сторону закрытой двери. – Эли, малыш, иди ко мне! Макмайер напрягся, тоже устремив свой взгляд на дверь и ожидая, чего угодно, что, в какой-то мере, помогло ему абстрагироваться от близости до беспамятства желанного омеги. Казалось, он был готов ко всему, даже к тому, что сейчас узрит ещё одного высокородного, а после будет растерзан биополями этих двоих на мелкие кусочки, более того, он желал быть растерзанным, внутренне содрогаясь от собственных желаний, похотливых и недостойных. Но к тому, что увидел альфа, он был совершенно не готов, вместе со скрипом двери спальни, сознательно, таки подавшись инстинктам сущности, разорвав в клочья щиты своей сдержанности, наконец, вдохнув смесь двух ароматов – вишни и миндаля – на полную грудь. - Что случилось, Люциус? – сонно хлопая пушистыми ресничками, спросило это создание, и альфа до судороги в пальцах вцепился в подлокотники, чтобы сейчас же опрометчиво не сорваться с места, правда, явно не для того, чтобы покинуть квартиру омег, когда взгляд светло-зеленых глаз остановился на нем. – Ой, альфа! – всхлипнул омежка, стыдливо сжимая полы широкой рубашки в кулачке, пытаясь прикрыть свои точеные бедра. Конечно, это был не совсем тот Элиот Карпентер, фото которого было прикреплено к делу. Невысокий, тоненький и изящный, как тростиночка, округлое милое личико в обрамлении светлых, завивающихся крупными кольцами волос, с большими глазами и пухлыми губками, милым румянцем на щечках и золотом пушистых ресничек, - да, безвкусной фотографии было далеко до оригинала. Единственное, что в деле было правдивым, так это уровень редукции мальчишки – R-уровень, ввиду чего, в присутствии более сильной, незнакомой особи, биополе омежки опасливо всколыхнулось, сжимаясь в плотный комочек. - Не бойся, Эли, - ласково проворковал Нойманн, опутывая омежку прочным ментальным коконом и подзывая его к себе. – Это инспектор Коул Макмайер из Отдела Нравственности. Он не причинит тебе вреда. - Здравствуйте, - скороговоркой выпалил Эли, юркнув к своему партнеру на диван, всполошено прижимаясь к его боку и отчаянно кутаясь в кольце его объятий и ментальных витков, а внутри Коула Макмайера удивление, смущение, восхищение, желание сменялись негодованием и агрессией гона, потому что это смазливое недоразумение носило на себе метку именно Люциуса Нойманна, будучи запечатленным, в чем не позволяли усомниться сплетающие ментальные витки этих омег, искренне и по любви. - Это же ещё ребёнок, - прорычал альфа, придирчиво рассматривая это невинное, хрупкое создание, которому, судя по материалам дела, должно было быть уже двадцать, и которое так отчаянно прижималось к Нойману, смотря на него, слабого альфу, с опаской и недоверием. – Ему же лет пятнадцать, - Коул мог понять многое, даже наличие в обществе Homo memoratrices гомосексуальных пар, но запечатление несовершеннолетнего, сексуальная связь с ним, да ещё и со стороны другого омеги – нет, этого Макмайер, даже несмотря на весь свой внутренний трепет перед высокородным, который побуждал закрыть глаза и на это, понять и принять не мог. Это было отвратительно и гнусно. Подобное нельзя простить даже высокородному. Нет, высокородные вообще не имеют права на подобные низости или же... Или же каста богоподобных прогнила настолько, что понятия Служение, Долг, Нравственность стали всего лишь уздой, который было так сподручно управлять массами? - Мне шестнадцать, - обиженно буркнул омежка, ещё плотнее прижимаясь к своему старшему, - и я действительно уже учусь в университете. - Это не аргумент, - рыкнул альфа, а после... после, устало выдохнув, обессилено откинулся на спинку кресла, с безразличием осознавая, что он упустил свой шанс. Даже подступающий жар гона притупился, накрыла апатия, отрешенность, опустошенность. Он уже держал свою цель в руках, но она утекла сквозь пальцы, снова став призрачным маячком на горизонте, а все потому, что в нем взыграли принципы. А ведь он, почти за тридцать лет жизни, должен был уже понять, что в системе дал-эйрин этим самым принципам нет места, что те, кто хочет хотя бы кончиками пальцев прикоснуться к вершине, должны забыть о стандартах общества Homo memoratrices, заключающиеся в понятиях Служение, Долг, Нравственность, что для того, чтобы стать чем-то более значимым, нежели исполнительный и ответственный обыватель, нужно не раздумывать и оглядываться, а разделять и властвовать. Коул Макмайер так не мог, переоценив собственные силы, которые, и правда, соответствовали его безнадежному уровню редукции. - Прошу прощения, - альфа поднялся, намереваясь уйти, ведь, по сути, он исполнил свой долг служащего, и больше ничего его здесь не держало, а то, что ему стало известно... Коул горько усмехнулся: что ж, даже у смертников есть право на последнее желание. - Уже сдаетесь, инспектор? – внезапно, тягуче, с ощутимым лукавством, спросил Люциус, заставив его, вздрогнув, замереть. – Жаль, - после несколько секундного молчания, так и не дождавшись ответа, констатировал Нойманн с явным сожалением, - я был о вас более высокого мнения. - Если это так, - Макмайер, ощутив, как его полоснуло холодом пренебрежения со стороны высокородного, резко обернулся, впервые за время пребывания подле этого омеги осмелившись с вызовом посмотреть ему в глаза, пусть его собственное биополе протяжно звякнуло, ощущая на себе давление более сильной особи, - первоочередно я требую объяснений, - ответом ему была многообещающая улыбка Люциуса Нойманна.