Постарайся выжить

- Оно слишком короткое! – возмущаюсь я и недовольно смотрю на Цинну. – Но безумно красивое, - вздыхаю я и обнимаю стилиста, продолжая крутиться перед зеркалом. – Плюс это любимый цвет Пита. - Рад, что тебе понравилось! И что вы вернулись – тоже,– отзывается Цинна и протягивает мне сандалии. Я с благоговением смотрю на обувь – каблуков нет. Мои измученные ноги благодарствуют тебе, Цинна… - Надеюсь, не ты один, - усмехаюсь я и надеваю обувь. Бросаю последний взгляд в зеркало, тереблю пальцами ремешок под грудью и выдыхаю. - Удачи, Китнисс, - улыбается Цинна, когда Хеймитч выводит меня в какую-то тёмную комнатушку. - Китнисс, дела у нас не очень. Они очень недовольны. Вами. Обоими, - волнуясь, произносит ментор и меряет комнату широкими шагами. Я осторожно прислоняюсь к стене спиной. - Пит знает? - Да. С нами стилисты обычно меньше возятся. Я фыркаю. - И что нам делать? – спрашиваю я и тру ладони друг о друга. - Докажите им, что ягоды – это не призыв к революции. Убедите Сноу. Капитолий вы убедили. Кстати, - говорит он с улыбкой, - а я ведь был прав тогда! - Когда? – переспрашиваю я. - В поезде, - отвечает он и выходит из каморки. Я вдыхаю и стучу пальцами по стене, пытаясь успокоиться. * * * Пластина снова поднимается. Я инстинктивно ищу руку Пита, чтобы вцепиться в неё, но натыкаюсь пальцами только на холодное равнодушное стекло. Страшно. Кровь стучит в ушах. Свет ослепляет меня, и я замечаю галдящую толпу. Ищу глазами Пита, и через пару секунд он появляется на небольшом расстоянии от меня. Наши глаза встречаются. Кажется, я снова слышу, как останавливается время… Мы движемся друг другу навстречу, но застываем на расстоянии шага. Его глаза. Мои глаза. Я снова тону в самых голубых глазах… Мы одновременно протягиваем руки. Я закусываю губу и касаюсь кончиками пальцев его пальцев. Он нежно улыбается мне, и ответная улыбка просыпается во мне, расползаясь на лице. Он ловит мою руку и целует её. Я смущаюсь, краснею, но не отвожу глаз. Просто делаю шаг ему навстречу. Просто встаю на цыпочки и ласково накрываю его губы своими. Его губы ласковы по отношению к моим. Наши губы снова и снова встречаются. Его руки приковывают меня к его телу, но этот плен мне даже нравится. Я довольно жмурюсь и прижимаюсь к нему крепче, кладя ладони на его лицо. Его руки скользят по моим рукам, снова спускаясь к талии. Плотный узел внизу живота причиняет жуткий дискомфорт. Я прижимаюсь к Питу настолько тесно, что не уверена, что между нами есть даже воздух. Кончики пальцев покалывает, но я могу себя остановить. Кажется, мы не виделись всего лишь два дня после той встречи в больничном коридоре, а я слишком изголодалась по его теплу, его рукам, его губам… - Кхм… - тихо кашляет Цезарь, напоминая о себе, но я только отмахиваюсь от него, перемещая руки на плечи Пита. Он ослабляет хватку, но его губы по-прежнему ласкают мои. Я отстраняюсь от его губ и прижимаюсь своим лбом к его, выравнивая дыхание. Я смотрю в его сияющие глаза Пита, и уже через минуту оказываюсь в воздухе. Я визжу, но потом начинаю громко смеяться. Пит несет меня к диванчику, который располагается напротив кресла Цезаря. Папа бы назвал это место «Уголком влюблённых». Я усмехаюсь и облизываю пересохшие губы. Перевожу взгляд на Пита. И снова смеюсь. - Пит, ты знал о том, что тебе не идёт оранжевая помада? – спрашиваю я, давясь смешками. Он недоумённо смотрит на меня, а я заползаю к нему на колени и пальцами вытираю свою помаду с его губ. Он усмехается, и его тёплое дыхание опаляет мои пальцы. Сердце невольно начинает биться быстрее. - Китнисс? Пит? – напоминает о себе Цезарь. Я смущаюсь и сажусь рядом с Питом, а через минуту сбрасываю сандалии и забрасываю ноги на колени Пита. Так гораздо удобнее. - Здравствуй, Цезарь, - улыбаюсь я. Пит жмёт Цезарю руку и улыбается капитолийцам. - Что ж, вижу, что ваша химия действительно опасна. Ну, и как ощущение победы, несчастные влюблённые? – интересуется ведущий, с интересом разглядывая нас. Я смущённо одёргиваю платье, которое невероятно высоко подлетело. - Ну, в общем-то, приятно. И довольно весело, - усмехается Пит, но я вижу в его глазах отвращение и боль. Молча прижимаюсь к его плечу, и он обнимает меня. - А что насчёт тебя, Китнисс? - Ну… интересно. Теперь нам предстоит привыкнуть к новому отношению к нам. - Хм… Что ж, предлагаю вам посмотреть фильм о том, как вы вообще пришли к своей победе, - улыбается Цезарь, и мы киваем. И только когда начинается фильм и нам показывают Жатву… Я понимаю, что не готова. Не готова увидеть смерти всех трибутов, которые ещё пару-тройку недель назад жили, дышали, смеялись… Чувство вины и раскаяния расползается по венам. Меня трясёт, когда я вижу Жатву Руты. Пит морщится, когда смотрит на экран. Потом прижимает меня ближе и целует в лоб. Моя дрожь немного стихает. Первые полчаса фильма посвящены самым ярким событиям Игр: Жатве, выезду на колесницах, интервью. Мои колени выдают меня с головой, когда Пит с экрана признаётся мне в любви. Я закусываю губу и поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня. Вечность опять исчезает… Я ловлю его подбородок и мимолетно касаюсь губами его губ. Следующие два с половиной часа я то смотрю на экран, то прячу слёзы на плече Пита. Таких моментов слишком много. Тренировки с Рутой и Питом, когда Пит разрисовывал нас. Появление Руты в нашем с Питом союзе. Жертва Пита, когда он погнался за Катоном, чтобы отвлечь того от меня. Последние минуты Руты, моя песня для неё. Цветы. Мои плечи содрогаются, я плачу на плече у Пита, заглушая всхлипы рукой. Он гладит меня по волосам и шепчет что-то на ухо, но я не слышу. Моя боль оглушает меня. Когда показывают последние часы Игр, я успокаиваюсь. С Питом все хорошо. Со мной всё хорошо. Мы едем домой. Мы вместе. Слабая, дрожащая улыбка замирает на моих губах. Нашу историю любви заканчивают сценой в больничном коридоре, где я и Пит… О мой Бог… У них и там камеры. Рассматриваю свой наряд: короткая больничная сорочка, едва прикрывающая мою пятую точку да нижнее бельё, которое тоже просматривается. Господи… С моих губ доносится обречённый стон. Я закрываю лицо руками и украдкой смотрю на Пита, который следит за событиями на экране. - Что с тобой? – шёпотом спрашивает парень, поглаживая моё плечо. - Шикарная ситуация – меня видел практически голой весь Панем, - кривлюсь я, отнимая руки от лица. – Как думаешь, мне сразу припишут славу шлюхи или подождут? – уныло интересуюсь я. Пит смеётся. - Китнисс, все видели, что ты в больничной одежде! Никому и в голову не придёт, что ты… кхм… продажна, - выдавливает он и целует меня в висок. Я ловлю его ладонь и кладу её на свои колени, сжимая своими руками. Он целует меня, и я снова забываю своё имя… Интервью с Цезарем длится всего ничего – два часа. В основном отвечает Пит, а я лишь лежу на его плече и иногда к месту вставляю редкие фразочки. И интервью проходит довольно неплохо… Частично. Ненавижу Цезаря за вопросы о Руте. - Эта песня, которую ты ей пела… Как она называется? – интересуется Фликерман. - Песнь Долины, - отвечает Пит. Я изумлённо перевожу на него взгляд. - Откуда ты знаешь? – спрашиваю я. - Я знаю её название с тех пор, как увидел тебя впервые. Это было в пять лет, - сообщает Пит и смеётся, видя моё потрясённое лицо. - Да ладно?... - Да ладно. Ты тогда две косички носила, не одну, - говорит он и теребит мою косу. Я переплетаю наши пальцы. – В первый школьный день учительница спросила, знает ли кто-нибудь «Песню Долины», и ты тут же подняла свою руку. Она тебя на стульчик поставила. На тебе ещё платье было красное, в клеточку, - довольно говорит Пит, гладя моё лицо. - Ты помнишь столько подробностей… - Птицы замолчали, когда ты запела. А я уже знал, что буду любить тебя до конца жизни, - произносит Пит и накручивает на палец кончик моей косички. Я поднимаю его ладонь и кладу её на грудную клетку. - Теперь это сердце бьётся для тебя. Всегда. Он ловит мои губы своими и прижимает меня к себе. - О-о-о-о, - умилённый вздох капитолийцев отрезвляет меня. - Кажется, пора заканчивать интервью, - подмигивает Цезарь, и я облегчённо выдыхаю. – Так что предлагаю приступить к Церемонии Награждения! Вот он, решающий миг! Я встаю, глубоко вдыхая воздух, и цепляюсь обеими руками в ладонь Пита. Он ободряюще сжимает мои ледяные ладошки. - Поздравляю, мисс Эвердин, - произносит президент. В его глазах плещется понимание и сомнение, но стоит ему опустить взгляд на наши сцеплённые руки, как сомнение тает, как сахар в чае. - Мои поздравления, мистер Мелларк, - говорит он и подходит к короне, которая лежит на бархатной подушечке, которую принесла маленькая белокурая девочка. Корона всего одна? Но президент поворачивает её вправо и разделяет на две половинки. - Две половинки… - негромко говорит Пит, и я ловлю конец его фразы. - …одного целого, - улыбаюсь я и смотрю на своего мальчика с хлебом. Президент благодушно взирает на нас. Мы его убедили.