Земля с его могилы

*** Наверное, здание магазина было самым приличным в этом городе, ну если не считать ту старую развалину, которая гордо именовалась Ратушей. Оно хотя бы было выстроено из кирпича, еще, видимо, тогда, когда местное население и подумать не могло, что на землю упадут бомбы, а прекрасная столица превратится в иссушенную солнцем пустыню. Другим домам Дарсвилля во время войны повезло меньше – самые целые из них сохранили изначальную кладку в лучшем случае наполовину, а многие вообще оставили после себя лишь фундамент; на нем сикось-накось выросли «строения», которые и хижинами-то назвать было стыдно. Люди, нуждающиеся хоть в какой-то защите, втыкали в землю обломки шифера, двери от машин и автобусов, а сверху всеми виданными и невиданными способами присобачивали что-то наподобие крыши. Иногда просто затягивали отверстие сверху плотным целлофаном или брезентом, который сносило во время сильного ветра, и приходилось искать новый. Самым желанным из всех торговцев для Дарсвилля был мусорщик Вольфганг, таскавший за собой чуть ли не всю свалку с развалин Вашингтона (спасибо Одинокому Страннику из сто первого убежища – спонсировал парня). В такие вечера, как сегодняшний, в этих домах было довольно прохладно, а про холодное время года вообще говорить нечего. Тем не менее, несмотря на всю тоскливую обстановку, горожане отмечали, что этому месту повезло больше, чем центру столицы – здесь прошла только взрывная волна и облако радиации, а ближайшая воронка находилась лишь в двенадцати милях отсюда. Можно сказать, курорт. Ну, по крайней мере, так решил Уилл Дарс, который первым поселился здесь со своей семьей и благодушно отдал свое имя этой дыре. Сорокатрехлетний наемник Ральф Брейер, стоя рядом с еще одним более-менее целым зданием города, салуном «Мистер Скотч», сплюнул и выкинул дымящийся бычок себе под ноги. Он был самым узнаваемым человеком в Дарсвилле: серые глаза, какой-то одновременно и строгий, и уставший взгляд, светло-русые волосы, подстриженные в виде лежачего ирокеза, щетина и небольшие усы. Одет он был в свой «рабочий», так сказать, костюм: удобные, не стесняющие движений серые штаны, черная рубашка, а сверху – коричневый кожаный плащ. Стоящий на фоне «Мистера Скотча» наемник казался лучшей рекламой для последнего, еще лучше, чем яркая неоновая бутылка скотч-виски на вывеске, уже довольно заметная среди темнеющего неба. Салун примыкал к магазину, а в магазине находился его клиент. Брейер ждал не клиента, а его крышечки. А может, и еще чего в придачу – хрен ли там, хороший наемник нынче стоит дорого. Наконец дверь открылась, а в проходе показалась знакомая драная куртешка, надетая на невысокого мужчину с лысеющей головой. Впрочем, лысина тщательно скрывалась кепкой, и о ней из Дарсвилля знал только сам Брейер. Не самый богатый из его работодателей, вряд ли даст на чаевые. Хотя пес его знает? - Спасибо за работу, Ральф. Вот твоя награда. Ты свободен, удачной охоты. - И вам успехов, - наемник кивнул клиенту и развернулся к дверям «Мистера Скотча». Пятьсот крышечек – ни больше, ни меньше, как он и предполагал – даже нормального оружия не купишь. Скупые нынче люди пошли. Починить крутую пушку и то дороже стоит, чем нанять человека, который будет ради тебя рисковать жизнью. Хотя… у Ральфа Брейера были другие причины рисковать своей жизнью на миссиях, и делал он это не ради работодателя и даже не ради его крышечек. Он подошел к барной стойке. - Джонни, мне как обычно. - Две бутылки скотча, тридцать крышек, и мы в расчете, - одноглазый бармен, криво улыбаясь, протянул наемнику его заказ. – С тебя я стребую, так уж и быть, двадцать пять. - Спасибо, Джонни, - расплатившись, Брейер забрал свой заказ и направился к выходу. - Чего не сделаешь ради Дарсвилльского головореза, - тот подмигнул единственным глазом. – И куда ты все время уходишь? - Не суй нос, циклоп. Не твое дело. - Да, да, конечно, я знаю, - разочарованно всплеснув руками, Джонни занялся грязными стаканами, поглядывая вслед Ральфу. Брейер же, спрятав бутылки с жгучей жидкостью под плащом, шел ко входу в Дарсвилль. Он смотрел вперед, куда-то в одну точку, хотя непонятно было, чего он там увидел. Звуков городской возни, разговоров населения не было слышно, потому что голову заполнили другие мысли. Вернее, голоса. Брейера и его. Его голос, который резал больнее, чем зазубренный боевой нож. «Ты идиот, куда палишь?!» «Куда палишь, я тебя спрашиваю?!» Каждая пара шагов отделяла одну фразу от другой, голоса чередовались, словно между ним и еще кем-то происходила словесная перебранка. Обычное дело, когда разделяешь противников на двоих. Всегда кажется, что твой напарник что-то делает не так, как надо, вот и орешь на него. В лучшем случае… - В лучшем случае, - тихо повторил Брейер. «Стреляй по ним, да, ДА!» «Боишься вида собственной крови?» Ральф остановился. Это была самая болезненная из всех фраз, которые сгенерировал его переполненный воспоминаниями мозг. Он всегда так кричал, когда возбуждение от ожесточенной перестрелки переполняло их обоих. В голове стоял какой-то странный туман серо-красного цвета, прерываемый вспышками выстрелов. Что было потом?.. «Арр, стрелять научись!» «Ральф?..» «НЕТ!» И тишина. На том воспоминание оборвалось. Хотя нет, оно продолжалось, вот только второго голоса больше в нем не было, а говорил только Брейер. По большей части сам с собой. «Операция «Инкогнито» выполнена успешно, сэр…» Наемник шел, глядя уже не вперед, а себе под ноги. Куда идти, он запомнил уже на мышечном уровне, как брамин, возвращающийся с иссушенного радиоактивного пастбища в свое стойло. Повсюду запах пороха и режущая нос пыль, трупный смрад от разлагающихся тел рейдеров, подстреленных на подступах к Дарсвиллю, их собак и других диких животных, которые рискнули напасть на проходящие мимо караваны. Некоторые тела уже истлели и почти не воняли, а от некоторых, совсем еще свежих, несло мертвечиной так, что за милю можно было почуять. «Каждый из нас рано или поздно станет крупицей этого пейзажа,» - подумал Брейер, морщась от смрада. Пожалуй, это единственный запах, к которому нельзя привыкнуть, даже если он – неотъемлемая часть твоей работы. Десять миль от Дарсвилля. Чем это место отличалось от других, не знал никто, кроме Ральфа. Такая же голая, выжженная войной земля, сухой бурьян, желтая трава. Правда, тут росло дерево… верней, когда-то росло. Сейчас оно стояло без листьев, черное, мертвое. На высоте где-то футов трех от земли его кора облупилась и отпала, и на голой древесине ножом было выцарапано: «Х.». Ральф протянул руку к трещине в стволе, покопался там и вытащил – внезапно – пару стаканов. Сев по-турецки лицом к дереву, он откупорил одну из бутылок скотча. - Ну, привет, дружище. Прости, я давно не приходил, но я работу искал. Нашел неподалеку от Гердершейда. И шел зигзагами по Столичной Пустоши до самого центра столицы, а потом обратно. Ты ведь не злишься, что я зову тебя «дружище»? Один из наполненных стаканов он опрокинул на землю под деревом, а затем выпил свою долю. И так до тех пор, пока обе бутылки не опустели. Каждый раз, когда Ральф приходил сюда, у него болело сердце. Наемник рассказывал дереву, а верней, тому, кто уже давно лежал в земле под этим деревом, что он делал все то время, что не приходил. И всякий раз ему было даже как-то страшно, что его товарищ сквозь пелену времен бросит на него презрительный взгляд. Хоть он никогда не был разговорчивым, этого его молчания Ральф боялся больше, чем шастающих по развалинам Олд-Олни когтей смерти. Но он неизменно покупал перед каждым посещением дерева с надписью «Х.» вторую бутылку скотч-виски – для него. Чертов шизофреник. - Отличный скотч, правда? Тебе нравится? Брейер впился пальцами в сухую почву у основания дерева. Его товарищ ни разу не называл Ральфа другом, да и наверно, никогда не смог бы – не за что. Ральф тоже никогда не говорил ему, что считает его кем-то большим, чем просто напарником. Черт подери, почему же теперь так хочется назвать его «дружище»? Из глаз прожженного вояки выкатились две слезы – жалкие остатки того единственного чистого, что было в душе. Да и было ли оно, это чистое? Никогда. У рейдера нет чести, даже если это рейдер в прошлом – так он говорил. И тем не менее каждый раз он рисковал, подставлял свою грудь под удары, защищая бесчестного, по его мнению, Брейера – и зачем? Долг наемника. И сейчас Ральф и сам, в память о нем, продает свое тело и жизнь в качестве щита другим, более беззащитным людям. А чужая жизнь, как и жизнь его товарища, легко покупается и продается за крышечки, за какие-то две тысячи крышечек. - Две тысячи крышечек, - повторил Брейер свои мысли. – Во столько была оценена твоя преданность. Твоя кровь – на моих руках, а грязь с души не отмоет даже этот прекрасный виски. Я каждый раз это тебе говорю, а ты молчишь. И я не знаю, простил ли ты меня, и вообще сможешь ли простить… Ральф сжал в кулаке комья перемешанной с песком земли и поднес их к лицу. - Я все еще хожу с твоим дробовиком… отличное оружие, вот только никто не стрелял из него лучше, чем ты. С момента окончания их странной разрозненной дружбы прошло уже почти восемь лет, а земля с его могилы по-прежнему пахла порохом, шотландским виски и врезающимся в память запахом Подземелья, места, где Ральф его впервые увидел. - Если бы ты знал, как иногда хочется вернуть время назад. Хотя бы на пару секунд до того, как я... – Ральф запнулся и сглотнул. – Если бы я знал, что случится, я ни за что бы не выстрелил… прости… Он разжал пальцы и несколько секунд, судорожно выдыхая холодный вечерний воздух, наблюдал, как земля сыпется из рук. - Прости меня, дружище.