"Неизвестный урукхай. Сказки, легенды и песни народов Мордора"

С самого утра всё пошло вкривь: гвардейцы сцепились с местными после того, как Уфтанг послал старого Углука нахрен, подкрепив слова хорошей оплеухой. И то сказать, старик достал бы кого угодно: комендант и сам уже чувствовал, что вопросы о пропавшем начальнике моргульского отряда начинают его бесить, а Углук отличался способностью спрашивать одно и то же по дюжине раз, не меняя интонации. Из последовавшей за этим свалки гвардейцы выбрались основательно помятыми, а Шестнадцатый, помогавший коменданту наводить порядок, получил в челюсть от Гаштага и ушел, обиженно сопя. За что ему досталось, старший Шаграт так и не понял: к тому моменту драка уже закончилась, и мальчишка просто ляпнул что-то насчет «сгонять на кухню за мазью» для Уфтанга, которому распороли бедро. Гаштаг вообще изменился, повзрослел, наверное. Он прослужил в Крепости почти год, и комендант всегда считал, что они неплохо успели узнать друг друга, но с тех пор прошло несколько лет, в течение которых они виделись всего трижды и каждый раз ссорились. Интересно, сильно ли он сам изменился за эти годы, и каким казался тем пацанам, которых присылали в Крепость после того, как Гаштаг перевелся в Долину. Их было больше трех дюжин, кто-то в Лугбурзе, очевидно, считал, что Крепость — отличное место для глупых детей. Или Сам подкармливал Её Милость. То, что пятеро благополучно покинули Кирит-Унгол, было даже странно, тихие ребята попались, осторожные. Каждый год Шаграт получал разнос за то, что смертность среди новобранцев в мирной сторожевой крепости выше, чем в действующей армии. Бездействие и иллюзия безопасности — враги дисциплины, неизменно отвечал он. А потом присылали очередного пацана, и тот снова лез обследовать пещеры и ходы, все-таки орки по своей природе подгорный народ, хоть мордорские урукхаи и живут на равнине Горгорота, перестав бояться солнца. Кто не изменился ничуть, так это Гха, её будто ничего не могло изменить.. На кухню «за мазью» пошел сам Гаштаг, зло огрызнувшись на безобидное замечание коменданта о том, что пострадавший остается здесь и не стоит про него забывать. Мазь притащил Шестнадцатый, прикрывая ладонью залитое кровью ухо. Наверное, именно тогда стоило вмешаться, но задним умом все крепки. Гха не виновата, она просто не умеет иначе. Солдатня боится коменданта, так что сестра развлекается вовсю, дразнит, провоцирует, играет в свои любимые игры. Да и то сказать: Гаштагу она ничего не должна, он сам додумался принять всё всерьез, а потом сам удрал, обидевшись на весь мир. Потому и цапались при каждой встрече, что коменданту нестерпимо хотелось взять бывшего подопечного за шиворот, хорошенько встряхнуть и назвать дураком. А Гаштаг, в свою очередь, видел в нем, прежде всего, свидетеля своих действительных и мнимых унижений. — Гаштаг, а ты видел людей? — Случалось. — А эльфов? — Нет, конечно. Откуда? — Говорят, у их женщин нежные руки, — Гха присела на край стола, разглядывая собственные кисти, большие, почти как у Гаштага. На левой ладони еще не зажил ожог от масла, надо будет сделать отвар зеленого парусника. — Моя мать в юности работала на соляном карьере, морская соль въедается в кожу навсегда. Но у нее были самые лучшие руки на свете, — упрямо нахмурился урукхай, не понимая, как Гха может нести такую чушь. — Я не знала, что ты родом с берегов Нурнен, — орка прищурилась и стала расплетать косу. — Я родился уже предгорье, про Море мне только дядька рассказывал. — Большая семья, — одобрительно кивнула Гха, — подержи, пожалуйста, ленту. Может, ты умеешь заплетать волосы? — Конечно, давай помогу, — Гаштаг оставил в покое хлебные крошки и подошел к Гха совсем близко. — Подружка научила? — Нет, мама. Она не любила вспоминать Море, и дядька при ней разговаривал мало. Не знаю, откуда он пришел и почему остался жить с нами, мне тогда было всего лет шесть, и со временем я привык. К тому же отца я видел редко, а дед был уже очень старым, так что обожал дядьку с его рассказами о назгулах, Лугбурзе и войне с тарками. — Ай, — Гха дернулась и схватила Гаштага за руку, — больно же! — Извини. Комендант выдел много подобных сцен, но молчал. Гха смотрела на него вызывающе, ох, как сестра хотела, чтобы он сказал хоть что-то, чтобы дал ей возможность наорать на него в ответ. Гаштаг становился всё серьезнее, пока однажды не выпалил скороговоркой: — Возможно, вы будете против, но я хотел бы, чтобы вы подумали, прежде чем кричать, потому что мы с Гха… — А с ней ты уже разговаривал? — Нет, но… — Ты, видимо, напутал, Гха моя сестра, а не рабыня, так что все вопросы — к ней. Ясно? Пошел вон. Шаграту не хотелось объяснять парню, что он далеко не первый толкал подобные речи, пусть Гха сама расхлебывает ту кашу, которую заварила. Как именно она это сделала, комендант так и не узнал, а Гаштаг вскоре попросил о переводе. Ближе к вечеру вернулся небольшой отряд, конвоировавший рабов с юга на северные рудные копи. Комендант всегда был рад таким заданиям, потому что бездействие — это что? Правильно, враг дисциплины. Особенно когда в Крепости болтаются без дела больше дюжины урукхаев. Прибывшие грохотали сапогами и оружием, громко переругивались с гвардейцами и друг с другом, гоняли моргульских, ужинали и никак не желали утихомириться. Шаграт осмотрел новое оружие — еще одна причина, по которой он одобрял использование своих солдат в хозяйственных мероприятиях, заключалась в том, что за это платили: снаряжением, продуктами, не входящими в стандартный армейский набор, одеждой. Потом поймал старшего отряда и утащил его к себе, чтобы проверить бумаги. Всё было в порядке и, выставив орка, Шаграт задремал, закинув на стол ноги. Его разбудил Шестнадцатый, ворвавшийся без стука. — Я не знал, что делать, и побежал за вами. Шаграт решил, что некоторые зачатки чувства самосохранения у мальчишки есть, так что вряд ли он стал бы вламываться без серьезного повода. Бежать пришлось недолго, но они все равно опоздали. Гха молчала, Шестнадцатый сбивчиво пытался объяснить, что произошло, но и без его объяснений всё было ясно. Шаграт тихо выругался, глядя на Гаштага и Бубхоша, орка из вернувшегося отряда. Он смутно припоминал, что тот незадолго до ухода зачастил на кухню, а Гха стала меньше орать и больше смеяться, как с ней обычно бывало в начале очередной игры. Тела были залиты кровью, но только у Гаштага были ножевые раны, с полдюжины. Комендант присел на корточки и взял гвардейца за руку, пытаясь нащупать пульс. — Может, живой? Совсем мальчишка расклеился, того и гляди расплачется, а потом возненавидит коменданта за то, что он это видел. — Да какой тут, — Шаграт покачал головой. — А второй? — Ты что, ослеп? У него хребет сломан. — Да, конечно. Голова… Живой так башку повернуть не сможет, это уж точно. Шестнадцатого все-таки стошнило, и он с виноватым видом начал объяснять, что сейчас же всё уберет. — Пошел вон, — тихо попросил Шаграт, и мальчишка ушел, так ни разу и не посмотрев на Гха. А за ним ушел и сам комендант: здесь он был лишним, а внизу надо появиться, пока не пошли слухи. Ночь выдалась ветреная и ясная. Комендант прислонился спиной к скале и вытянул ноги. Давненько он не сидел на лестнице, несолидно как-то, да и место беспокойное: то и дело кто-нибудь тащится с одного яруса на другой. Сейчас сунуться на третий рискнет только Шестнадцатый. Что ж, хорошая возможность отдохнуть в тишине, к тому же вид исключительный, весь Мордор, как на ладони, а если мальчишка полезет, куда не надо, то он его остановит. Шаграт сидел и смотрел, как уносится вниз, в сторону Лугбурза едкий черный дым: на третьем ярусе Гха жгла трупы.