"Неизвестный урукхай. Сказки, легенды и песни народов Мордора"

К вечеру ветер подул с новой силой, по воде пошла рябь, сапоги казались ледяными, а тут еще развязался узел, которым Хаашуми стянула юбки, и тяжелая ткань с плеском ухнула в воду. Не хватало еще свалиться с горячкой. Орка вышла на берег, поставила сито и попыталась выжать намокшую одежду. — Прохлаждаемся? По ночам Хаашуми порой снилось, как бригадир падает в Яму. В её снах Яма была огромным провалом с зубастыми краями, над которой поднимался белесый туман, и бригадир падал в неё долго, неумолимо и окончательно, а ненавистный голос дребезжал и выл, прося пощады. Хаашуми не любила эти сны, ей становилось страшно: от голоса, от бездонной клубящейся испарениями бездны, и особенно от собственной радости, от того ощущения свободы и легкости, которое приходило каждый раз, когда она видела это падение и слышала крики. Проснувшись, она убеждала себя, что на самом деле не хочет этого, что ей не нужна ничья смерть, а нужно только, чтобы вернулся кто-нибудь из братьев, тогда никакая сволочь не посмеет и на дюжину шагов подойти. — Устала? — Нет, закатом любуюсь, — огрызнулась Хаашуми. Да что он ей может сделать, тупой снага? Она дочь урукхая, у нее четыре брата и каждая рука, как его две. Бригадира перекосило, будто от хорошего глотка уксуса, и спустя мгновение Хаашуми уже лежала, скрючившись, на соленом песке, пытаясь прикрыть голову и живот. Может, руки у орка и подкачали, зато он прекрасно умел орудовать палкой. Хаашуми никогда в жизни не били, даже в детстве, когда она, бывало, роняла посуду и изводила последние продукты, пересолив суп. Отец, оставшийся после её рождения с пятью малолетками на руках, никак не мог взять в толк, что это за зверь такой — дочка. Все тумаки и прочее «воспитание» доставалось братьям, а она потихоньку стала хозяйкой в доме. Соседская детвора её не трогала, опасливо поглядывая на четверых пацанов, которые быстро переросли отца. А потом всех забрали в учебку, а то и вовсе в Лугбурз — из их захолустья что лагерь, что Замок были одинаково далеки и непонятны. Отец с месяц сидел на пороге и приставал к прохожим с рассказом о том, что у него четыре сына в армии, такие громилы, вы бы их видели, он ужасно горд, все в Лугбурзе, а один в разведке, с такими ребятами мы тарков сделаем в два счета. Хаашуми кормила его, уводила в кровать, но все было бесполезно: казалось, он просто не мог находиться нигде, кроме этих ступенек. Там она и нашла его как-то утром: он сидел, прислонившись спиной к косяку, а мертвые глаза смотрели на дорогу, по которой из деревни уходили новобранцы. Бригадир отбросил палку и схватил Хаашуми за шиворот. — Ну что, мозги на место встали? Или вышибить их нахрен? — Снага, — презрительно бросила орка и сплюнула. Поначалу слишком сильное удивление заглушило все чувства, но теперь накатила боль. Хаашуми оглядела берег: все спокойно продолжали работать, будто ничего не произошло. Суки. — Конечно. Думай об этом, — прошипел бригадир и швырнул орку лицом в песок. Потом нагнулся и добавил: — давно хотел отодрать урукхайскую потаскуху. Слезы были соленые, как песок, и почему-то это занимало Хаашуми куда больше, чем резкая боль между ног, и даже больше, чем дюжина пар глаз, наблюдавших за происходящим. Соль разъедала кожу на лице, жгла глаза сквозь прикрытые веки, и отец снова сидел на пороге, да, один даже в разведке, куда здесь идти, кроме как на соляной карьер, работы нет, здесь ничего нет, говорят, раньше была рыба, да вся передохла. Пинок под ребра привел орку в сознание. Она с трудом присела, сжимая руками мокрые юбки, и словно сквозь колеблющуюся пелену увидела, как удаляется приземистая щуплая фигура бригадира. Где-то впереди поднялся знакомый туман. Никуда он от Ямы не денется, с холодной уверенностью подумала Хаашуми. Хоть живым, хоть мертвяком, но непременно туда угодит. — Ничего с ней не станется, — в голосе орки, тащившей сито, прижимая его к животу, не мелькнуло ни тени эмоций. — А вот если понесет… — многозначительно заметила её приятельница. Хаашуми попыталась вспомнить, как их зовут, но не смогла. — Поди потом докажи, от кого. Чушь какая. Волколачий бред. Хаашуми повторила это вслух, обращаясь к валявшемуся на песке ситу, к кускам соли, валявшимся на песке, к собственным ладоням. — Бред. Волколачий. Потом она сняла сапоги и зашла по пояс в холодную воду, смывая кровь. Жгло ужасно, но всем известно, что вода Моря залечивает любые раны лучше любой мази. Надо только немного потерпеть, а то ей далеко идти, нельзя, чтобы воспалилась какая-нибудь ссадина. Куда именно идти, Хаашуми пока не знала, но не сомневалась, что уйдет. Только переночует дома. Гарра никогда не стучалась, просто вдруг оказывалось, что она уже здесь, в доме. Вот и на этот раз Хаашуми не услышала ни звука, а только почувствовала на себе внимательный взгляд старой орки. — Шла бы ты спать, — бросила она, не прекращая сборов. Одело, теплая одежда, вода, пара узлов мяса, сухари. Вроде всё. — Далеко? — Там видно будет. — То есть не знаешь? Молодец, что тут сказать, — Гарра присела на скамью и многозначительно вздохнула. Хаашуми смирилась: раз пришла, надо поговорить. В конце концов, оно и правильно. — Братьям передай, пусть его не трогают, — орка достала из ящика гребень и стала расчесывать волосы, вот ведь, чуть не забыла, и нож тоже, путешественница. — Да ты, похоже, умом тронулась, — Гарра покачала головой. — Как же я им такое скажу? Язык не повернется. А даже если скажу, неужели думаешь, их это остановит? Как бы и мне не досталось за такие речи. — А ты убеди, ты умеешь. Не надо его трогать, его смерть не здесь. — Тебе-то откуда знать? — Я знаю, — надо заплести косу, обычную, из трех прядей, безо всяких хитростей, так удобнее. Гарра взяла со стола кувшин и повертела его в руках. — Хорошая у вас посуда. — Угу, — кивнула Хаашуми, доплетая косу. — И мебель еще крепкая. — Бери, что нравится. Только братьям потом вернешь. Гарра поставила кувшин на стол и погладила его ласковым хозяйским движением, а потом еще раз оценивающе оглядела комнату. Не станут сыновья старого Шаграта требовать свое добро назад, не до того им будет, когда вернутся. Если вернутся. — Что делать, если в твоем доме кто-то поселился? Хаашуми удивленно посмотрела на старуху. Что ей еще надо? — Он тебе не нравится, — уточнила Гарра, — а выгнать не можешь. — Если сама не могу… наверное, позову кого-нибудь, посильнее, — орка пожала плечами, всё еще не понимая, к чему этот разговор. Она уходит, если кому охота поселиться в её доме, так пусть живет, братья потом разберутся. — Молодец, девочка, — Гарра улыбнулась, не разжимая губ — упрямое кокетство потерявшей зубы красотки. — Всякое бывает, иногда год за годом живут, а детей нет. А порой один раз — и готово. — Бред. Волколачий. — Да не бред, девочка, ты лучше послушай, что я тебе скажу. Найди себе мужчину, да побыстрее. Сейчас новолуние, надо успеть, пока луна снова не пойдет на убыль. Хаашуми аккуратно завернула вещи и стянула веревки на мешке. Кажется, всё. — Это не я тронулась, а ты. Нашла что советовать. Послать бы тебя как следует, но старая ты, нехорошо. Теперь стакан воды на дорогу и щепотку соли через плечо уже на улице, перешагнув порог. — Да подожди ты, глупая, — Гарра догнала орку и схватила за плечо. — Противно тебе, и подумать тошно, чтобы с кем-то шашни крутить, что ты думаешь, одна такая? Мне дитенка жалко, и тебя, дуру, не хочу, чтобы ты на него смотрела и вспоминала. Тут ведь как с домом, понимаешь? Ты без матери росла, некому было такие вещи рассказать. Старуха говорила быстро, заглядывая Хаашуми в глаза, словно это и для неё самой было важно. — Как с домом: сама выгнать не можешь, и терпеть — сил нет. Пока время есть, найди другого, сильнее, лучше, если понесешь от него, то его семя выгонит другое. — Спасибо за совет, будь здорова, — Хаашуми убрала со своего плеча руку Гарры, поправила мешок и пошла дальше. Гарра постояла на дороге, глядя ей вслед, а потом пошла в дом. Можно и самой справиться, хитрость небольшая, но в последние годы ей всё чаще виделась Яма, и некому было принести новый кувшин, да и просто поговорить порой не с кем. Хаашуми шла вдоль берега, по пути ей встречались деревни, которые она обходила стороной, лишь однажды заглянув в местную харчевню, чтобы пополнить запас воды. На четвертый день, когда солнце уже село, она набрела на костер. Здравый смысл и осторожность подсказывали ей, что соваться туда не стоит, но она замерзла и ужасно хотела чего-нибудь горячего, хотя бы просто воды. Урукхаи умеют переносить холод и обходиться без таких мелочей, но до чего приятно было бы погреться у костра и съесть миску супа. — Поделишься? — спросила она, пытаясь разглядеть огромного орка, сидящего на песке. — Садись. В костре потрескивали настоящие дрова, не торфяные лепешки, которые развозят по деревням торговцы из людей с Востока. В супе было мясо и какая-то трава, голова у Хаашуми закружилась, после такого ужина, да еще в тепле, захотелось спать. Она пробормотала что-то в свое оправдание и заснула прямо на песке, как волчица. Посреди ночи орка открыла глаза. Спать больше не хотелось, но еще меньше хотелось вставать и куда-то идти, ей было тепло — кто-то переложил её на одеяло и укрыл. То есть не «кто-то», конечно, а хозяин костра. Урукхай лежал рядом, Хаашуми чувствовала его спину сквозь одеяло. Как там говорила Гарра? Найти сильнее и лучше? Орка улыбнулась молодой луне и повернулась на бок, стараясь не запутаться в одеяле, оно большое, на двоих хватит.