Запахи звёздной пыли. Том 1

Уже ко вторнику Геля поняла, что школу она терпеть не может. Ничего в ней хорошего нет, ну вот совсем ничегошеньки. Это в пятницу было ещё ничего, в пятницу Геля и в школе не была. Они всем классом в кино ходили. Геля тогда первый раз была в кинотеатре, не только в этом, а вообще, и всё ей там понравилось — и высокие кресла с высокими спинками, на которые залезаешь — и ноги до пола не достают, сколько ни тяни, прямо как в парикмахерской, и вкусный запах попкорна в воздухе, и сам фильм — «Чарли и шоколадная фабрика». Геля немедленно решила, что ничего интереснее она в жизни не смотрела. Там ведь, на этой фабрике, целый мир из всяких сладостей, и лифт летает, и одна девочка превратилась в чернику, а другую девочку белки в трубу уволокли… Геля попробовала об этом всём рассказать маме, захлёбываясь от впечатлений. Мама впечатлениями не впечатлилась. — Галиматья какая! Лучше бы про животных вам что-нибудь показали… — А я рекламу видела в кино, — сказала Геля. — Про животных будет. И про дядьку. Но про животных тоже. — Что за фильм? — заинтересовалась мама. — «Уоллес и Громит: Проклятие кролика-оборотня», — с наслаждением сообщила Геля. — Тьфу, — только и сказала мама. А в понедельник Геля уже по-настоящему была в школе: там уроки были, сразу три. Два русских и математика. Только когда Геля пришла, все места уже были заняты, кроме одного, на последней парте, где Геля сидела ещё первого сентября. Рядом была уже не Туся, а какой-то русоволосый мальчик, сосредоточенно изучавший потолок. Геля тоже посмотрела на потолок, но ничего интересного там не обнаружила. Огляделась по сторонам — Туся сидит, как и хотела, на первой парте, и уже вовсю болтает с какой-то девочкой, Серёжа на третьей парте третьего ряда увлечённо смотрит соседу в телефон. Барбосов сзади тоже поглядывает, но осторожно — если б это был не Барбосов, Геля сказала бы, что стесняется. Заметив на себе Гелин взгляд, он оторвался от чужого телефона и высунул язык. Геля тоже хотела скорчить рожу попротивнее, но потом вспомнила, что ей Склайз говорил, и сделала вид, что ничего не заметила. Взяла букварь, закрылась им от Барбосова — пусть себе корчит, хоть весь пусть искорчится. — Читаешь? — спросили вдруг за букварём. Пришлось букварь приопустить. Это к Геле обернулись двое мальчишек с передней парты — один поменьше, другой повыше, один блондинистый, другой брюнетистый. — Нет, — сказала Геля. — Я так просто смотрю. — «Так просто смотрю», ме-ме-ме, — передразнил блондинистый. — Ты в садике, что ли, чтобы смотреть? Тут школа, а не что-нибудь, тут читать надо. Читать хоть умеешь? — Умею! — возмутилась Геля такому вопросу. — Ещё как. А букварь я весь прочитала дома. Мальчишки переглянулись и загоготали. Будто она что-то смешное сказала! Вот дураки, ещё хуже Барбосова. — Ну и нечего смеяться, — Геля хотела, чтобы её голос звучал построже, но всё равно сбилась на писк, — потому что я правда читала, ещё как читала! Весь прочитала! И «Окружающий мир» тоже. Брюнетистый уже подвизгивал от смеха, зато блондинистый вдруг замолчал. — А стихи рассказать можешь? Геля даже растерялась. — Какие ещё стихи? Я много знаю. Пушкина. Михалкова. Степанова. — «Какие стихи-и», — снова передразнил блондинистый. — Обыкновенные. Которые были в букваре, сзади на обложке. А говоришь, читала! В букваре в самом деле были стихи в конце, длинные — четыре четверостишия, может, пять. Геля же их не учила, как тут запомнишь! Тут надо быть этим… вундеркиндером, как соседская Яна. — И читала! — повторила Геля. — А стихи длинные, я же не учила специально. — А надо было выучить, — сказал брюнетистый. — А то Ольга Васильевна двойку поставит, — сказал блондинистый. — Родителей в школу вызовут, — сказал брюнетистый. — А они тебя — ремнём!.. — сказал блондинистый. — И правильно, — сказал брюнетистый. — Школа всё-таки, — сказал блондинистый. — Не что-нибудь, — сказал брюнетистый. Тут они снова переглянулись и заржали вдвое громче прежнего. Склайз вот говорил не обращать внимание, а как тут не обратить, если они тебе прямо в лицо уставились? Ещё он говорил улыбаться… Геля с усилием растянула уголки губ. — Ты чего? — изумился брюнетистый и даже смеяться прекратил. — Знаешь, есть дети отсталые, — сказал блондинистый. — Вот она такая. Геля улыбнулась так свирепо, что глаза чуть из орбит не выскочили. Отсталая! Я тебе покажу отсталую… — Не, — сказал брюнетистый. — Ты когда-нибудь смотрел про психов фильмы? Вот она псих. Они улыбаются, улыбаются, а потом хватают жертву и… Тут уж молчать было невозможно. — Никогда вежливых людей не видел! — сказала Геля таким тоном, чтобы они сразу всё почувствовали и осознали. — Я улыбаюсь, потому что воспитанная. А была бы невоспитанная, как бы треснула вас обоих!.. А они почему-то не почувствовали и не осознали — и давай опять смеяться. — А ещё, — продолжала Геля, ощущая, как сильно колотится сердце — то ли заплакать хочется, то ли и правда врезать, — если бы я была невоспитанная, я бы сказала, что вы дураки и сами вы психи отсталые. Но я воспитанная. Поэтому не скажу. Блондинистый захохотал в голос, брюнетистый, напротив, умолк и прищурился. — Слышь, она ведь наезжает! Я ж сказал, что псих. Слёзы снова подкатили к глазам. Ну что такое, улыбаться не помогает! И вообще ничего не помогает, они над всем смеются. Вот мама умеет так отбрить — не порадуешься, а Геля, видимо, и правда тюхтя. И курица. — Да отстаньте вы от неё, — раздался вдруг голос мальчика рядом, который раньше смотрел на потолок, а теперь вот от потолка отвлёкся. — Чего прицепились! Всё она правильно говорит, дураки вы. Сами-то стих выучили? — Делать нечего, — фыркнул блондинистый. — А я вот выучил. Но не лезу ведь ко всем! Я для себя… Я память тренирую. — Тренирует он… — хмыкнул брюнетистый, но от Гели оба нехотя отвернулись. — Спасибо, — тихонько сказала Геля мальчику. Тот только головой мотнул вяло: — Да это не то чтобы я заступался. Мне просто надоело — они ржут, а я тут думаю… Геля посмотрела на него с невольным уважением. Подумать только — память тренирует! Думает! — А о чём думаешь? — Да так, — он опять мотнул головой, — придумываю вещи разные. Которые могут быть и которых не бывает… не, ты не поймёшь. Что-то знакомое почудилось Геле в его словах — она бы, наверное, так же про свои мысли рассказывала. Интересно, он тоже представляет, что делал бы на месте героя книжки какой-нибудь или мультика? Или что попал в сказку, или что в класс вдруг взяли и вбежали бандиты, а потом похитили кого-нибудь. А может быть, он даже тоже… Геля уже хотела спросить, но тут вошла Ольга Васильевна. Начался урок, а Геля знала, что говорить во время урока нельзя. Так она мальчику ничего и не сказала. А на перемене Туся сама Гелю окликнула: — Ну, чего ты тут одна сидишь? Пойдём погуляем до звонка! — Пойдём, — с облегчением согласилась Геля. Тсейра-то ей говорила первого сентября, что нельзя Тусе верить, что не будет Туся с ней дружить и тем более не подарит ничего. Геле Тсейра нравилась, но как-то не хотелось ей верить про Тусю. — А почему ты меня не дождалась? Села с какой-то девочкой! Не девочка ведь твоя подруга, а я. Туся закатила глаза, подхватывая Гелю за руку. — Ну ты смешная ваще, конечно! Я же говорила, что хочу сидеть на первой, чтобы всё видеть, ну, и чтоб меня тоже было видно. Я и села, а эта девочка потом сама пришла и тоже села. Мне что её, прогнать надо было, что ли? Ты если б не тормозила, села бы со мной, а теперь что делать. Напротив класса висел стенд с кучей каких-то бумажек и наклеенными звёздами из жёлтого и розового картона, а слева от стенда был коридор с дверями в другие классы по обеим сторонам. — Пошли туда, — скомандовала Туся и свернула в коридор. Геле больше хотелось спуститься вниз, но она не стала этого говорить — вдруг Туся обидится. Лучше уж сделать как она хочет, Геле же не трудно. Нету ведь разницы, куда идти… Они прошли мимо всех дверей, а когда двери кончились, началась лестничная площадка с клеточками на холодном, ничем не обитом полу. Внизу были видны ступеньки и тоже площадка, а дальше другой коридор с дверями. — А помнишь… — нерешительно начала Геля, спускаясь по лестнице. — Помнишь, ты мне обещала Барби подарить, и замок для неё, и блеск для губ… Туся немного подумала, прежде чем отвечать. — Нет. Такого не помню. — А ты обещала! — сказала ещё раз Геля. Туся ещё немного подумала. — Ну, может, и обещала… Мало ли кто кому что обещал. Мне не разрешат. Но ты можешь прийти ко мне в гости, если мама разрешит пригласить, и я тебе дам на них посмотреть. Даже потрогать, наверное, дам. Только аккуратно. И руки вымой перед этим с антибактерочным мылом на три раза, а лучше на четыре. Геля молчала. Вспомнились опять слова Тсейры… Всё-таки права она была, и мама тоже была права — ничего ей Туся не подарит. Но, с другой стороны, разве Барби — это самое главное? Самое главное — это дружба, а они же ведь дружат с Тусей, вот даже всю перемену ходили вместе. И следующую будут ходить, и завтра будут, и послезавтра, и вообще всегда! Так что гулять по школе с Тусей ей в тот день больше всего понравилось, а математика — меньше всего. Чувствовалось, что Ольге Васильевне математику объяснять тоже не так интересно, как русский. Ну, или, может, сам по себе предмет неинтересный, потому что Геля ничего не понимала, ни капельки. Некоторые примеры у неё получались, во всех остальных она путалась и уже на середине урока решила, что математика — самый отвратительный урок на свете, хуже ничего и не придумаешь. А ещё снова психологичка вспомнилась… Злая, злой вид и голос злой, даже пуговицы у неё как-то злобно поблёскивали на солнце, и блики на них как ехидные полуулыбки. Геля сжимала зубы, чтобы не расплакаться, крепко-крепко сжимала ручку в потном кулаке и пыталась, пыталась, пыталась решать примеры — а они не решались. И, казалось, все всё понимают, кроме Гели — она заглянула в тетрадку к соседу, и тот щёлкал пример за примером. — Ненавижу математику! — жаловалась Геля забравшей её из школы Кристине, безуспешно пытаясь поспеть за широкими шагами её длинных ног. — Вот кому она нужна и зачем? — Ну, как зачем, — рассудительно начала Кристина, — чтобы уметь всё считать. Вот, допустим, придёшь ты в магазин, и сто грамм конфет стоит пятьдесят рублей, а тебе нужно двести. И вот ты умножаешь рубли на конфеты… то есть граммы на рубли… то есть граммы на другие граммы… тьфу! Забей, в общем, калькулятор есть. Первым уроком во второй Гелин школьный день была физкультура, и оказалось, что Геля только думала о себе, будто она умеет бегать, а на самом деле бегать она не умеет. — Эй ты, тормоз! — кричал ей брюнетистый. — Быстрее давай! — Не тормози, сникерсни! — проносился мимо блондинистый. — Вот-вот! Точно — тормоз! — с удовольствием подхватил Барбосов. У него аж глаза разгорелись, так радостно ему было, что теперь не только он дразнит Гелю. — Чего плетёшься, как черепаха? Геля пыталась поднажать, но ноги отстёгивались, а сердце, казалось, подскочило к самому горлу и билось там, отсчитывая секунды, оставшиеся до конца этого мучения. — Ничего страшного, — сказала ей в утешение учительница Лилия Андреевна, когда Геля последней приплелась на спортивную площадку. — У всех разные таланты. Кто-то бегает, кто-то, — она на миг задумалась, — не бегает… Не очень помогло такое утешение. Всю разминку Геля то и дело шмыгала носом и сглатывала вставшие в горле сопли. Дыхание постепенно восстанавливалось, но сердце по-прежнему нервно сжималось, ноги и руки холодели то ли от пережитого позора, то ли от того, что она слишком легко оделась для улицы. Сама разминка прошла неплохо, но после неё Лилия Андреевна радостно объявила, что сейчас будет эстафета и надо разделиться на две команды. Геля оказалась в самом конце одной из команд. Обе команды шли примерно на равных, но Геля не смогла обогнать щуплую девочку из другой команды, так что они проиграли. Ну, тут все на неё как набросятся! И Туся тоже. — Неужели нельзя побыстрее двигаться! — выговаривала она. — Тормоз! Умом Геля понимала, что обижаться на Тусю не надо, это просто ей очень уж выиграть хотелось, а так они всё равно всегда будут дружить, они ведь договорились! Но слёзы всё равно почему-то подступали к глазам, и Геле как-то расхотелось думать про Тусю. Она немного успокоилась во время следующей игры, в «рыбалку» — Лилия Андреевна раскручивала верёвку с привязанной к ней кеглей, а все ребята стояли кругом и подпрыгивали, чтобы кегля их не задела. Геля прыгала хорошо, высоко. Когда она выбыла, оставалось всего шестеро — её сосед по парте, Серёжа, Туся, брюнетистый, высокая девочка и рыжий мальчик. «Ну вот! — подумала Геля. — Могу же, когда захочу! А я, если захочу, ещё и бегать научусь, будто очень сложно! Побежала и бегу, ничего тут хитрого нет. Правда, когда бегаешь, почему-то сразу по-другому кажется…» После «рыбалки» Лилия Андреевна сказала, что теперь все могут вместе поиграть во что хотят, пока от урока остаётся десять минут, а потом пусть идут на следующие уроки собираться. И ушла. В одну какую-то общую игру никто играть не стал, принялись все заниматься чем только душе угодно. Блондинистый и брюнетистый схватили верёвку с кеглей на конце и стали, размахивая ей, изображать бравых ковбоев и гонять девчонок по площадке. Несколько девочек начали играть в ляпки. Геле очень хотелось к ним присоединиться, но они ведь не звали… Так что она только тяжело вздохнула и хотела просто побродить между деревьев, помечтать, подумать, но тут сзади раздался требовательный голос Туси: — Стоп, игра! А, ты не играешь? Хорошо. Тогда принеси мне из моего рюкзака бутылочку воды. Он у меня в раздевалке. — А почему я? — опешила Геля. — Ты же можешь и сама сходить. — А потому, — пояснила Туся, задрав нос, — что я занята, а ты нет. — Это чем? — Как чем? Ляпками! — Туся обернулась к подбежавшей сзади девочке, которая уже протягивала руку к её плечу. — Стоп, игра, я же сказала! Да щас, щас уже продолжим. И отойди от меня, так нечестно. Встань где была! Геля посмотрела на Тусю — вся красная, с прилипшими ко лбу рыжеватыми волнистыми прядками, в розовом спортивном костюмчике и ослепительно-белых кроссовках, серые глаза решительно прищурены, руки в боки. И говорила она не особенно вежливо, так что Геле не очень хотелось нести ей воду… «Если тебя попросят что-то сделать, — всплыл в памяти голос Склайза, — сделай». Геля развернулась и пошагала к начальной школе. Шла она и думала — а Туся ведь и сама могла бы нормально дойти, забрать свою бутылочку… Оторвалась бы на две минуты от ляпок, подумаешь, беда какая! Да ещё так накричала на неё после эстафеты… Может, и не нужна такая подруга? Как подружиться, Геля часто думала и много кого об этом спрашивала, а вот как раздружиться… А это, может быть, ещё важнее. В раздевалке высилась огромная гора накиданных друг на друга рюкзаков, и Геля, забежав на порог, застыла там в нерешительности — какой именно Тусин? Как-то она на него раньше не обращала внимания. За столом напротив вешалок дремала бабушка-гардеробщица с тонкими белыми волосками на курчавой тёмной макушке, как будто на голове начали плести паутину. Может, она знает? — Здравствуйте, — сказала ей Геля погромче, чтобы она, если даже спит, всё равно услышала. — Вы не знаете, где тут Тусин рюкзак? Это девочка в нашем классе, Туся, я вам её опишу. Она в розовом костюме спортивном, он ещё немного блестючий. И в кроссовках, но это и так понятно. Она немножко рыженькая, но не совсем. Немножко толстенькая, но тоже не совсем. Она мне сказала найти её рюкзак, а я не знаю, как он выглядит, ну и вот… — Ой, девочка, — гардеробщица зевнула, показывая неполный комплект зубов. — Вы ж первоклассники, я ж вас третий день только вижу. Ну как я, по-твоему, должна запомнить, кто у вас тут Туся, кто не Туся… А сама она, Туся твоя, прийти за рюкзаком не может? Что это она тебя посылает? Ты к ней что, служанкой приставлена? — Она занята, — объяснила Геля. — Она в ляпки играет. — Вот занятие!.. — фыркнула гардеробщица. — Ты, девочка, не придуривай и иди в класс. Если Тусе твоей так рюкзак нужен, то сама за ним придёт, никуда не денется. — Но я не могу, — снова начала Геля, — она мне сказала… — Да мало ли кто кому что сказал! Тут меньше минуты идти от площадки, уж дошла бы как-нибудь. Давай-давай в класс, уже перемена скоро начнётся! И Геля пошла. Что было делать? Гардеробщица тоже не знала ничего, да и времени оставалось мало. Туся могла обидеться, если бы Геля с пустыми руками к ней вернулась… А когда в класс придёт, тоже ведь, наверно, обидится? Они ж с Тусей подруги, а значит, должны помогать друг дружке. А Геля не помогла… Стало быть, Геля — плохой друг, а кому плохие друзья нужны? Когда началась перемена, Туся явилась одной из первых, но не остановилась у своего места, а двинулась к Гелиной последней парте с угрожающим видом. — Ты зачем на меня гардеробщице нажаловалась? Геля даже растерялась от таких обвинений. Она готова была извиняться за то, что рюкзак не нашла и воду не принесла, но «нажаловалась»… И вовсе Геля не жаловалась! — Ничего я не жаловалась. Я не знала, как твой рюкзак выглядит, вот и спросила, а она тоже не знала. Она мне сказала уйти, я и ушла… — Вот и врёшь! Я знаю, ты ей жаловалась, такого про меня наговорила… Она так меня ругала, так — просто ужас! Ну ничего, я папе скажу, папа от неё только клочки по закоулочкам оставит. А если ещё будешь на меня ябедничать, то и сама получишь, мало не покажется! Сейчас они, наверно, и в самом деле рассорятся… Разве так можно, на пятый день дружбы? — Прости, я правда не хотела, чтобы она тебя ругала… Если б я хотела, я бы ругала тебя сама! Я же честно говорю, я ей просто так сказала, чтобы она мне помогла найти, а она не помогла… — Ты должна была у меня спросить, а не у всякой там гардеробщицы! — Туся так и не прекратила злиться, даже тряслась вся. — Я-то думала, ты запомнила, какой рюкзак надо! — Так ты бы сказала, пока я не ушла… — Кто ж знал, что ты такая слепошарая! — отрезала Туся. — И вообще, могла бы и назад вернуться, переспросить — долго, что ли? — Ну, пока туда-сюда бегаешь, и урок закончится… — заметила Геля и с воодушевлением увидела, как на лице Туси медленно проявляется ухмылка. Она больше не сердится? Сейчас они помирятся? — Ну ещё бы, — раздвигая ухмылку всё шире по лицу, сказала Туся почти довольным голосом. — Пока ты бегаешь, конечно, закончится. Тормоз! Упорная борьба со слезами окончилась победой слёз. — Ещё и рёва, — с удовольствием дополнила Туся, отходя к своему месту. Геле захотелось крикнуть ей вслед что-нибудь гадкое, обидное, даже если так нельзя и невежливо. Почему Тусе можно быть невежливой, а Геле — нет? Только ничего достаточно остроумного не придумалось. Обычно всё самое остроумное рождалось уже дома, когда Геля перед сном или в душе долго обдумывала, что можно было ответить какому-нибудь типу вроде Барбосова, чтобы он сразу понял. Вчера ей пришли в голову, например, сразу шесть замечательных вариантов отбрить блондинистого и брюнетистого. Чтобы помнили! Вот только сегодня к ней, за исключением физкультуры, так и не пристал ни один из них. Так и пропали замечательные варианты даром… Геля была уверена, что если блондинистый и брюнетистый полезут, например, через неделю, она уже ни один из этих вариантов не вспомнит. Весь следующий урок, которым, как назло, оказалась противная математика, Геля действительно пыталась слушать и что-то понять, вот только не особо получалось. Все мысли были только о Тусе. Зато, передумав кучу этих мыслей, Геля вот что подумала — всё-таки, хоть Туся её и обидела, Геля больше виновата, значит, нужно извиниться ещё раз. Именно это она и попробовала сделать, когда вместо следующего урока их вывели во двор и сказали строиться по парам. — ИЗО у вас будет проходить в другом здании, — объясняла Ольга Васильевна, — в художественной школе. И вести его буду не я. Вы эту школу помните — вы там сдавали экзамены. Вот в чём дело! Геле сразу всё стало понятно. А она ещё так долго думала, почему тесты всякие она решала в одной школе, а ходит теперь в другую… Геля подошла к Тусе, хотела встать с ней в пару, но та, едва заметив её, тут же отодвинулась. — Да отстань ты от меня! Не хочу с тобой. — Не простишь меня, да? — грустно сказала Геля. Ей ведь тоже было обидно, что Туся на неё обижается. — А если я ещё раз извинюсь? А если сильно-сильно извинюсь? — Эй, Катя, Катя! — закричала Туся поверх Гелиной головы, как будто никакой Гели и вовсе не было. — Встанешь со мной? — Не могу, — помотала головой Катя, девочка с густыми чёрными волосами и носом пуговкой, — я уже в паре. Вон с той девочкой встань! — С Томиной? Не хочу, — заявила Туся ещё громче — наверное, чтобы Геле слышнее было. — Она же тупая. Эй, Настя, Настя, встанешь в пару? Геля не слышала, что ответила Настя — отошла как можно дальше, в самый конец, где топтались такие же, как она, ребята без пары, чтобы Туся не видела, как она ревёт. Она и пыталась скрыть — не выходило: слёзы как-то сами собой выбегали из глаз друг за другом, точно живые существа, какие-то злобные паразиты, которым непременно нужно было её опозорить. Щёки сводило горечью от попыток подавить плач. Как Туся могла такое про неё сказать? Они же договаривались всегда подругами быть, всю жизнь! Самыми лучшими! Настоящими! Так Геля и плелась одна, в самом конце, глотая слёзы. Только когда они совсем-совсем близко стали подходить к той, другой школе, Геля чуть оживилась, приподняла голову. Да, так и есть, та самая! Пожарные лесенки по обоим углам здания, широкие серые подоконники, непонятно для чего приделанные снаружи — наверное, чтоб удобно было стучать, пугая тех, кто занимается в классе, — и куча места вокруг, чтобы прыгать, бегать, беситься… И спереди, и сзади — бесись сколько хочешь! А ещё, вспомнила Геля, заходя в художественную школу вслед за всеми, мы же тут с Серёжей познакомились… А сегодня он с ней не общался даже. И в пару с ней не встал — Геля, правда, сама его не звала, но это потому, что она увидела, что он уже в паре. С Барбосовым! Что он хочет, с Барбосовым, а не с Гелей дружить? Ну и ладно, не очень-то нужно! Внутри им рассказали, что их разделили на две группы, и у этих двух групп учительницы будут разные. Геля оказалась в одной группе с Серёжей, Тусей, Барбосовым, блондинистым и брюнетистым, чьих имён она пока не знала, но видела, что они вместе с их группой пошли на второй этаж… В общем, не очень обрадовалась Геля, что попала именно в эту группу. Неужели не могли её в другую записать? Но когда Геля вошла в очень светлый, солнцем залитый класс, где в ряд стояли несоразмерно широкие, грязно-серые парты, и увидела улыбчивое лицо их учительницы по ИЗО, она сразу как-то приободрилась. Ну и что с того, что тут Барбосов! Зато, может, так интересно будет, что ни на каких Барбосовых внимания уже не останется.