Запахи звёздной пыли. Том 1

Когда все снова расселись по местам, учительница встала из-за заваленного букетами стола и указала на написанное на доске крупными буквами слово — „Слово“: — Поздравляю с Днём знаний, ребята, и с вашим первым учебным днём. Меня зовут Ольга Васильевна, а с вами всеми, я надеюсь, мы получше познакомимся потом. Давайте сегодня начнём вот с чего — как вы думаете, что такое слово и зачем оно нужно? Ну, тут все как закричат: — Слово — это то, чем говорят! Оно нужно, чтобы говорить! Чтоб людям общаться друг с другом! Слово — это маленькая часть, из которых состоит язык! Это мысль, которую сказали! Чтобы знать, как называются разные вещи! Ольга Васильевна ко всем прислушивалась внимательно. — Все, в принципе, говорят правильно. Но я хочу посмотреть на того, кто сказал, что слово — это маленькая часть… Встань, не стесняйся. Поднялся один из смуглых черноволосых мальчиков. Возможно, это был Серёжа — а может, и нет. — Это я сказал. — Как тебя зовут? — теперь Ольга Васильевна смотрела только на него одного, а говорила будто бы — со всем классом. Как у неё так получается? — Сехёжа Валиахметов, — представился мальчик, и тут уж Геля окончательно поняла, что это он, её Серёжа — и по имени, и по картавости. — Ну хорошо, Серёжа, а как ты думаешь, в какие части побольше могут складываться слова? — Пхедложения? — предположил Серёжа не самым уверенным тоном. — Молодец! Ты абсолютно прав, можешь садиться. Слова, в самом деле, складываются в предложения, можно ещё сказать, во фразы, и общаемся мы именно фразами. Могут даже быть фразы из одного слова. Вот я, например, только что сказала Серёже: „Молодец!“ — и это отдельная фраза, ничего не требуется уточнять, нам и так всё понятно. Произведения писателей тоже состоят из предложений. Замечали когда-нибудь, что у настоящих писателей слова всегда попадают в цель, как оружие? Вы, может быть, думаете — вот писателям повезло, могут правильные слова подобрать, правильно фразы построить… Но ведь и у нас с вами, пусть мы не писатели, от природы есть столь же грозное оружие, только используем мы его по-другому. Это оружие — наша речь. Вам точно говорили родители или вы ещё где-нибудь слышали, что словом можно воскресить, а можно и убить… Геле стало даже обидно, что не все так внимательно слушают, как она. Рядом Туся шелестит страничками учебников, на третьем ряду перешёптываются, изредка гыгыкая, двое каких-то мальчишек… А Ольга Васильевна ведь так старается! — Мы с вами будем учиться и математике, — продолжала она, — и природоведению… у вас, то есть, этот предмет теперь называется „окружающий мир“, вот уж глупость несусветная, — английский ещё у вас будет, не я буду его вести… Но всё-таки прежде всего я хочу научить вас любить ваш родной язык. Интересно, подумала Геля, как это можно — научить любить? А научиться любить — как? Вот бы научиться любить мерить одежду и фотографироваться, чтобы быть как все нормальные дети, а не как урод недоделанный… Когда все повскакивали с мест и стали собираться, Геля тоже взяла всю стопку учебников и нерешительно поднялась. Жалко, что у неё пакета нет, всё бы сразу сложила… А так надо нести всю лестницу, а потом маме отдавать. — Тебе учительница понхавилась? — раздалось вдруг сзади. Серёжа! Он всё-таки подошёл, он не забыл! — Ой, привет! А вот познакомься ещё, это Ту… — но Геля прервалась на полуслове. Туся-то, оказывается, уже исчезла! Геле даже обидно немного стало — не попрощалась, ничего… Но, может, она просто очень сильно торопится! Не могла же Туся вот просто так, без причины Гелю бросить. Она же хорошая, и стихи читает, и „Ведьму“ смотрит, и Геле даже подарит Барби, и замок для Барби, и блеск для губ. — Ой, ушла уже. Ну ничего, я вас потом познакомлю! А Ольга Васильевна — да, конечно, очень понравилась! Я сначала подумала, что, может, она окажется очень уж строгая, но она ведь не такая — классно, правда? И она так интересно про слова и про язык рассказывала… — Да, мне тоже понхавилась, — кивнул Серёжа. — А ты боялась. Видишь, как всё хохошо вышло? Я ведь тебя, знаешь, и не узнал сначала, а потом услышал, что ты Ангелина, и схазу тут понял, что всё-таки ты. Ты извини, я лица не очень помню… Ну всё, мне идти уже надо, мы с мамой сейчас в кафе. — Пока, — помахала ему Геля и, ухватив покрепче свои учебники, тоже направилась к лестнице. По пути наткнулась, правда, на противного Барбосова, который, пока никто не видит, скорчил мерзкую рожу: — Спасибо, до свидания! Запомнил ведь! Вот ведь какой гадкий человек этот Барбосов! Теперь покоя не даст, будет всё время припоминать, издеваться, а может, ещё и маме расскажет, чтобы она Гелю наругала… Геля, вспоминая советы, ничего не сказала, просто пошла себе дальше спокойно, будто и не слышала ничего. И сработало — Барбосов взял и отстал. И даже маме Гелиной не стал ябедничать, просто поздоровался и к своей побежал. Геля протянула маме учебники: — Вот, нам дали. Это всё наши, ты их положи куда-нибудь. Мама сложила всё к себе в сумку, оглядела Гелю придирчиво: — Ты что, в классе так и не раздевалась? Все дети вон без курточек бегут, в руках их несут… Одна Геля Томина не догадалась, вся спарится, употеет, но если ей не сказать, не снимет ведь ни за что! Ну что за ребёнок! — Я не знала… — попыталась оправдаться Геля. — Ты же мне не говорила, что надо будет. — Вот! — потрясла мама указательным пальцем. — Вот, что и требовалось доказать! Тебе не скажешь — так ты и не дотумкаешь, что делать надо! Ты сама-то разве не могла сообразить, что если все раздеваются, то и тебе надо? — А ты же мне сама говорила: „А если все головой об стену биться будут, ты тоже будешь?“ Мама только рукой махнула и выволокла Гелю на улицу. — Позорище одно с тобой! — выговаривала она ей по дороге. — Другие дети, наверно, подумали, что ты отсталая какая-нибудь. Потом родителям расскажут, родители будут смеяться… Ну скажи, ты хоть когда букет учительнице дарила, ничего не перепутала? Не сказала случайно „Приятного аппетита“? Барбосов так и не наябедничал, значит, мама бы и не узнала. Можно было сказать, что нет, ничего такого — Барбосов бы так и сделал, сто процентов. Но Геля-то была не Барбосов, поэтому она решила признаться во всём, честно и благородно, как сделала Нина Джаваха, когда все её одноклассницы сказали, что у них хорошие оценки по французскому, а она единственная призналась, что плохая. Потому что нужно всегда говорить правду, как все хорошие герои в книжках и мультиках. Только это тебя, может, и делает порядочным человеком, а Геле быть порядочным человеком страх как хотелось. Поэтому она, набравшись духу, смелости и побольше воздуха в рот, на одном дыхании выпалила: — Нет, я немножечко ошиблась, сказала сначала „Спасибо, до свидания!“, потому что оно так у меня в голове застряло, и вот я нечаянно… Но я потом правда исправилась, честно-честно, и Ольга Васильевна даже не обиделась, и никто надо мной не смеялся. У мамы после её слов аж лицо окаменело и даже чуть перекосилось в правую сторону. И говорила она неживым, деревянным каким-то голосом. — Ну, Ангелина, ты меня сегодня просто поражаешь. Выставила себя полной дурой и меня заодно, раз я тебя такую воспитала. За что тебе огромное человеческое спасибо, просто горжусь тобой, Ангелина! И даже руку Гелину выпустила. — Мам, — захныкала она, — ну я же тебе говорю, никто надо мной не смеялся, никто не заметил даже… — Значит, они воспитанные ребята, не то что некоторые, — отрезала мама. — Всё они заметили, просто вслух смеяться неприлично. Поэтому они смеялись про себя. — Что, и Барбосов воспитанный? — Барбосов, наверное, стеснялся в новом обществе сразу себя показывать. В отличие, опять-таки, от некоторых. — Ну, не веришь, и не надо! — Геля остановилась на месте, дрожа и почти что плача. — А я всё равно правду говорю! А ещё у меня подружка появилась, её Туся зовут, а полное имя — Наталия. Она говорит, что это аристократочно. А ещё она мне Барби-принцессу подарит, и замок для неё, и… — тут Геля вспомнила, что про блеск Туся говорила не рассказывать, и вовремя замолчала. — Ага, — сказала мама колючим от ехидства голосом, кусачим каким-то, прямо как у той психологички с её мохнатыми ресницами. — Держи карман шире! Так тебе и подарят, конечно! Верь больше всяким Тусям! Во-первых, наплести можно всё что угодно, она сама, может, через пять минут забыла, что там наобещала. Во-вторых, даже если не забыла, родители не разрешат дорогие вещи всяким там раздаривать. Ну, и в-третьих, друзьями не становятся просто так, надо сперва пуд соли вместе съесть. Посмотреть ещё надо, что это там за такая Туся… Тут уж Геля заревела в голос. Почему мама ей не верит опять? Ведь над ней правда никто не смеялся, и Ольга Васильевна правда не обиделась, и Туся обязательно подарит всё-всё, что обещала! Геля в этом нисколько не сомневалась. Это даже было бы непорядочно. Так она и ревела всю дорогу до дома, с мамой не разговаривала, да мама и сама молчала. Только уже дома, раздеваясь, Геля вспомнила про положенную папой в карман платья бумажку. Она же так и не посмотрела, что там! А оказался там стишок. Геля громко прочитала вслух: — Это кто идёт по школе, Высоко задёрнув нос? Это Геля вместе с мамой Перепутали урок! И залилась радостным смехом, вмиг забыв обо всём — и даже об обиде на маму: — Мам, смотри, как папа смешно написал! Это ведь он сам придумал! — Оригинал, — мрачно сказала мама, — большой оригинал. Лучше бы он как работу приличную найти придумал и как здоровый образ жизни вести. А потом вдруг как обнимет Гелю, как прижмёт к себе, целуя в затылок: — Ладно, прости меня, Гель, погорячилась. Ты только старайся всё-таки побольше думать головой, а не как твой папа, ладно? Пошли, что ли, наконец позавтракаем.

***

Заниматься домашней работой и прочими делами, такими, например, как ведение дневника или чтение, Тэшлин предпочитал в главной каюте, а не у себя. Раньше он, помнится, мечтал об одиночестве, поскольку у него дома вечно толпились личности в масштабе от малоизвестных, но многообещающих до всегалактически знаменитых, и все они нисколько не считались с мнением Тэшлина о чём бы то ни было, особенно о его личном пространстве. На его кровать мог запросто завалиться форстский авангардный режиссёр не слишком трезвого вида, да так и заснуть там, детишки-финалисты галактических премий обожали рыться в его библиотеке, а то и до дневника добирались, варшайрянские дамы обстреливали его оценивающими взглядами, вполголоса обсуждая, что сын Керишей за хорошенький мальчик. И даже когда он запирался в своей комнате, дабы полностью исключить вероятность вторжения форстских авангардных режиссёров, видеофон всё время разрывался от звонков: приятели, мнящие себя друзьями, малознакомые типы, мнящие себя приятелями, бывшие, настоящие и потенциальные девушки… Из-за вечной суматохи вокруг он так отвык от уединения, что теперь даже сосредоточиться не мог наедине с собой. Зато работать и отдыхать в общем салоне, куда в любой миг мог кто-то заглянуть и приходилось перебрасываться с этим кем-то парой незначащих фраз, было куда более продуктивно. Тэшлин уже покончил с историей Стошестийской галактики (результаты войны между варшайрянскими странами Оелу и Ниит 2420–2423 годов; эссе на тему „Форста и Плейш: нелёгкий путь к высоким технологиям“) и принялся было за политпросвет („Ситуация: вы представляете Терш на межгалактической конференции. Какие преимущества тершской политической системы вы будете описывать? Аргументируйте свой ответ, используя факты из новейшей истории“), как вдруг в главную каюту ворвался брат Шессы. Его как всегда распирало от жажды бурной деятельности, аж кончики ушей подрагивали. Обычно бурную деятельность приходилось терпеть Цервишу или Тсейре, но, раз их в обозримых окрестностях не наблюдалось, Тэшлину оставалось только смириться со своей участью на ближайшие несколько минут. — Сидишь? — подскочив к столу, он случайно пихнул Тэшлина: палец съехал и напечатал не тот иероглиф. — Домашку делаешь? Не знаю, чего ты так долго возишься! Я ещё позавчера как сяду, как всё сразу сделаю, вообще всё — там же ерунда! Ну, то есть, у нас со Склайзом ерунда, а ты-то ведь на класс ниже, у тебя ещё проще должно быть… Угадай, где мы только что были? Вот просто возьми и угадай! — Я не хочу отгадывать, — Тэшлин вздохнул и начал заново. — Вот ты зануда, — Шессин брат ещё раз ткнул его локтем — на сей раз имелись все основания подозревать, что нарочно. — Так ты хочешь узнать, что у нас за особенное дело, или чего? Вместо ответа Тэшлин отодвинулся от Шессиного брата подальше. Лучше игнорировать его, тогда, может, отстанет… ну, или хотя бы внятно объяснит, что ему надо. Последнее ожидание оправдалось: тот походил немного вокруг стола — аж в глазах зарябило, — несколько раз вздохнул и наконец поведал: — Мы были у царманки! Ты же ведь про царманку знаешь? Тэшлин обозначил, что знает, стараясь выглядеть равнодушным, хоть с каждой секундой это было всё сложнее. Медленно и неотвратимо вставал в памяти образ отвратительного маленького создания с липкими ладонями и круглыми глазами… Он потряс головой, но картина не спешила рассеиваться. — Ну вот, мы её будем жизни учить и как справляться с трудностями. Она сегодня в школу пошла — у них тут школы есть, представляешь! Им там про какие-то слова рассказывали, как они в предложения складываются, ну, короче, ерунда какая-то… А Шесса так и не научилась её понимать — смех! Вот я, например, сразу начал. Ну, ей Склайз переводил поначалу, а она: ой, да вы тут чушь какую-то мелете, всему вас надо учить… Но и без неё было весело, Тсейра с Цейсой поцапались. Тсейра говорит — нельзя никому верить, девочкам всяким, мало ли что наплетут, а Цейса ей — нет, люди бывают хорошие, не надо так подозрительно относиться… Вообще я тут с Цейсой согласился, и Склайз тоже. Мы вместе согласились. Я Тсейре сказал, что она, когда так рассуждает, напоминает мою маму, а она так обиделась почему-то… — Ну ещё бы, — раздалось с порога. Тсейра, как всегда хмурая, остановилась у стены и скрестила руки на груди. — Во всей галактике не найдёшь человека, на которого я хотела бы быть похожа меньше, и хватит об этом. Вы все на меня накинулись, но ещё увидим, кто будет прав. Ширанде ясно, что ничего эта девчонка ей не подарит. — Ты же не можешь знать точно, — заметила Цейса, тоже появляясь в дверях. Из-за её спины выглядывал Цервиш. — Зачем ты всё время ожидаешь подвоха? — она обращалась к Тсейре, но старательно избегала её взглядом. Тэшлин мог её понять: эта омерзительная сцена между ними позавчера… А Цейса молодец, не хочет продолжать ссору. — Подвоха может и не быть, а ты уже расстроился. — Зачем всё время ждать чего-то хорошего? — парировала Тсейра. — Ничего хорошего всё равно не будет, а ты уже настроился. Если не можешь сделать что-то полезное, отойди и не мешайся. Как ты будешь воспитывать ребёнка, если мозгов у тебя меньше, чем у него? Глаза у Цейсы заслезились, задрожала нижняя губа, но она тут же с решительным видом сморгнула слёзы и прикусила губу. „Давай, возрази ей, найди аргументы! Апелляция к глупости оппонента — не аргумент!“ Тэшлин с немалым удивлением поймал себя на этой мысли: странно, что она пришла ему в голову, потому что правой в данной ситуации он считал не Цейсу… впрочем, их разговор в принципе не имел смысла. — Не понимаю, что вы спорите, — не то, чтобы его это хоть немного волновало, но он решил вмешаться. — Подождите, что из этого выйдет, и тогда узнаете, кто прав. Зачем гадать на льдинках? — Это дело принципа, — с необычной для себя горячностью возразила Тсейра. — Они ведь хотят на постоянной основе ей это внушать, чтобы она всю жизнь думала, что все вокруг добрые да хорошие. Думаю, не надо объяснять, чем опасна такая установка. Забавно. Они так говорят об этой царманке, как будто она… ну, человек. Как будто они действительно думают, что она вырастет такой же, как они, и никаких различий нет вообще. — Ты снова судишь всех по себе, — Цейса упрямо мотнула головой. Да, подумал Тэшлин, они так весь день могут. Не пора ли перебираться в свою каюту? — Ты считаешь, что всё вокруг плохо, ты видишь мир вот так — а я вижу по-другому, поэтому у меня всё хорошо. Ты не веришь в дружбу и ни с кем не дружишь — я верю, и у меня полно отличных друзей. Так может, всё зависит от взгляда на мир? — А может, зависимость обратна? — По-моему, вы обе просто пытаетесь навязать ей собственные убеждения, — заметил Тэшлин. — А ей это нужно? Зря вы вмешиваетесь в её жизнь, ничего хорошего из этого не выйдет. Каковы ваши цели, можно уточнить? — Помочь ей вырасти достойным человеком, — сказала Тсейра. — И по возможности остаться в живых, — вставил Шессин брат. — Потому что её родители с этим не справляются, — закончила Цейса. — Они за ней не смотрели, и её чуть не задавило, нормально, да? А ещё они ссорятся постоянно у неё на глазах… ой. Кажется, она сама уже дошла до того, что он хотел им сказать. Что ж, тем лучше. — То есть родители не справляются, а вы, значит, справитесь? Откуда такая самонадеянность? И почему родителям нельзя постоянно ссориться у неё на глазах, а вам можно? — Но мы не ссоримся на глазах, то есть не ссоримся постоянно, то есть на глазах, но не постоянно, то есть постоянно, но не на глазах, — хотел бы Тэшлин знать, понял ли сам Шессин брат, что он только что сказал. — И вообще это не я, это они. — То, чем вы занимаетесь, не только бесполезно, но и вредно. Как ни воспитывай царманца, тершца из него не сделать, зато может получиться урод, с которым другие царманцы не захотят иметь ничего общего. — Мы не собираемся делать из неё тершку, — такого усталого вида у Тсейры Тэшлин не видел даже когда она ещё жила на Свалке и Зашфер изнурял её ежедневными тренировками. — Наоборот, мы хотим узнать, как думают и живут царманцы. И знаешь, я уже не смогу бросить эту… её. Мы ведь уже пообещали ей, а она верит нам, понимаешь? Даже тем из нас, кому не стоило бы. — Может, нам тогда составить какой-нибудь свод правил? — не совсем решительно предложила Цейса. Первая здравая мысль, не принадлежащая Тэшлину, за весь день — он ей почти гордился. — Ну, чтобы как-то договариваться между собой. — А я как раз и думал сегодня: надо бы составить свод правил! — воодушевился Шессин брат. — Я так Тсейре и говорил утром: Тсейра, говорю, нам нужен свод. — Ничего ты мне не говорил. — Ну, тогда подумал. Да, именно так я и подумал! — Что, вы всё ещё о царманке? — раздалось с лестницы. Шесса Шелби собственной персоной — мятый форменный комбинезон, рукава закатаны, из косичек выбиваются прядки: по ней и не скажешь, что дочь банкира. — Так вот: плевать я хотела на царманку, меня интересует наука. Хотя, по правде говоря, мне и на науку плевать, я просто хочу поскорее выполнить норму и свалить отсюда хотя бы года на два раньше. — Но Хашер сказал… — начала было Цейса. — Он не сказал ни да, ни нет, а значит, у нас есть все шансы. Или вы правда хотите проторчать тут до четвёртого рубежа? Это же лучшие годы нашей жизни, а мы вынуждены их тратить на такую дрянь! — Шесса яростно пнула подвернувшуюся ей корзинку для мусора, на пол полетели какие-то крошки. — Но раз уж я здесь и вынуждена заниматься этим, — она покрутила в воздухе рукой, словно и без того не была достаточно экспрессивна, — то халтурить не собираюсь и вам не позволю. Склайз говорил, что у вас исследования, а на самом деле что? Что я сегодня услышала? Вы её расспрашивали о какой-то ерунде! О школе, о девочке какой-то, будь она неладна… Где опыты? Где какие-то серьёзные вопросы, где наблюдения за царманкой в естественной среде обитания, я вас спрашиваю? А ведь она права. Не думал Тэшлин, что доживёт до того момента, когда Шесса Шелби станет единственным голосом разума. — Но ведь мы не должны забывать, Шесса, что имеем дело с ребёнком, — вставил Цервиш, о существовании которого Тэшлин успел уже снова напрочь позабыть. — Разве не важно знать о том, как устроен царманский институт образования? Полагаю, мы не смогли бы получить такие сведения путём одних только наблюдений. Мы будем узнавать всё, что нам нужно, в игровой форме, благодаря разговорам. — Звучит не совсем глупо, — признала Шесса, — но слишком тягомотно. Этак вы все пять лет и провозитесь с вашей игровой формой. Всё должно быть чётко! Вопрос-ответ, вопрос-ответ, всё! А вы что за сопли росширадные развозите? Как будто она вам дочь родная, а не царманка. — Прошу прощения, — снова вклинился Цервиш, — но, поступая так, как ты предлагаешь, Шесса, мы увеличили бы вероятность спугнуть её и настроить против сотрудничества с нами. Разве нам это нужно? — Вот как, — Тсейра пыталась казаться спокойной, но Тэшлин видел, как мелко подрагивают её пальцы и подёргивается правое веко, как быстро бьётся и набухает зелёная жилка на лбу. — Молодец, Цервиш. Она думает, ты её старший товарищ — а это у тебя, оказывается, игровая форма, чтобы не спугнуть. Цервиш, видимо, благоразумно счёл нужным ничего не отвечать на столь абсурдные обвинения. — Но я, безусловно, не могу не согласиться с тобой, Шесса, что на первом месте у нас должны быть исследования… — Вот кстати, неплохо сказано! — с энтузиазмом перебила та. — На первом месте — исследования! Я вашу идею с воспитанием считаю полной глупостью, но разве я против? Ничуть не против — воспитывайте, гулять водите, в носик целуйте, главное — чтобы это не мешало делу, чтобы дело продвигалось, ясно вам? — Цейса, кажется, хотела что-то вставить и уже было приоткрыла рот. — Что, ещё хочешь поспорить? Смешно смотреть, как вы с Нарц сентиментальничаете — но она-то выделывается, всё лучше нас, убогих, хочет показаться, а вот ты… Тэшлин, искоса глядя на зеленеющее от прилившей крови лицо Тсейры, незаметным жестом взял её за руку. Только все было подуспокоились, но если она сейчас опять начнёт… Тсейра сглотнула и не стала вырывать руку, а когда наконец заговорила, её голос звучал слабо, будто бы придавленно: — Думай что хочешь, Шелби, мне всё равно. Но если вы хотите придумывать какие-то правила, пусть будет ещё одно. Нельзя ходить к ней слишком часто, чтобы она не привязывалась к нам слишком сильно. Мы ведь всё равно здесь не навсегда. Так или иначе, но мы обречены подвести её надежды — и вы, я погляжу, именно к этому и стремитесь. Идём, Тэшлин. Он встал вслед за ней и кивнул всем и никому: — Всего хорошего. Тсейра ни с кем не попрощалась. Они вышли из главного салона, держась за руки, но на лестнице между их этажами её пальцы выскользнули из его ладони. — Пожалуй, ты не так плох, как мне казалось вначале, — заметила она, почти скрывшись за дверью, и это был, пожалуй, самый сильный комплимент, на который она была способна. — Я даже довольна, что мой напарник — ты, а не кто-то вроде Цервиша. — Я тоже рад, что ты — моя напарница, — счёл нужным ответить в том же духе Тэшлин, пусть и несколько покривив душой. — И ты тоже не так безнадёжна, как я думал. И… вот какое дело… — он помялся, прикидывая, не высмеет ли его Тсейра, если он скажет. — Я вообще не могу работать в одиночестве, но и… с ними не лучше, а я хотел сегодня домашнее задание доделать. Я и тебе могу помочь, у тебя же проблемы… ну, со всем? Тсейра без особого интереса моргнула. — А что взамен? — Да ничего, — Тэшлин даже растерялся. — Я просто подумал… тебе одиноко, мне одиноко… — С чего ты взял, что мне одиноко? И мне не нужны твои подачки, — дверь закрылась совсем тихо, без щелчка. Почему-то именно это удручило Тэшлина сильнее всего. Вроде былой неприязни они друг к другу не питают, а общение не складывается… Как жаль, что я не Цейса, подумал он, поднимаясь дальше уже в одиночестве. У неё всё так просто, пообщались пару раз — и уже друзья навеки. Конечно, это не так и не может быть так, но она в это верит, а я даже верить не могу. А они говорят — найди друзей, найди друзей… Как их найти-то?