Запахи звёздной пыли. Том 1

Огромные, с Гелину голову, разноцветные шары уткнулись лбами в потолок. Геле сразу эти шарики в глаза бросились, как только она проснулась, и смотреть на них было радостно, как на ёлку в Новый год. Шарики — значит, день рождения. Значит, ей уже семь лет, как всем ребятам в классе, и Геля не будет больше самой маленькой. Другого пусть кого-нибудь дразнят, а не её! И ещё это значит — подарки! Интересно, какие? Вот бы игру компьютерную подарили, потому что у всех в классе есть, они там за монстрами разными гоняются, а у Гели только обучалка «Учимся рисовать» — не клёво, в общем. И книжки, конечно! Много-много книжек! Вот бы собрать всю серию «Любимые книги девочек»… Хотя можно и не всю, там про любовь бывает, а про любовь — это скучно. И гости, обязательно придут гости! Они так каждый день рождения приходят — бабушка, дядя Троша, дядя Проша и их мама, а папина тётя, Римма Анатольевна… А тершцы — они давно уже решили — будут где-нибудь прятаться и всё это дело снимать. Для науки! Нужно же им там на Терше знать, как на Земле день рождения празднуют. Геля скинула с себя одеяло и тут же увидела, что в комнате не только шары за ночь появились. На хиленьком столике лежала длинная коробка, а на ней — ещё коробка, а на этой коробке — две такие маленькие, плоскенькие коробочки. Подарки! Большая фарфоровая кукла со светлыми косичками, конечно, от папы, развивайка про английский язык — от мамы. Потому что мама вечно хочет, чтобы Геля занималась полезным чем-нибудь — вот английский учила, например… А компьютерные игры тоже от папы — одна, о которой Геля мечтала всю жизнь, то есть последние недели две, «Као-кенгуру. Раунд 2», про неё в «Классном журнале» писали! Вторая по «Смешарикам», «Компьютер Ёжика» — для маленьких, наверное. И вот открытки ещё… Только почему-то одинаковые — на обеих зайчик нарисован и цифра семь в цветочке. Геля открыла одну — подписано: «Дорогая доча Ангелина! Учись хорошо и не болей. И тогда год у тебя пройдёт отлично! Твоя мама. 10.10.05». Открыла вторую — «Гелюндия с днём рождения! Желаю много веселья, хороших друзей, радости и слушатся маму и бабушку! И ещё меня. Папа». Они нарочно, что ли, одинаковые купили? Сзади скрипнула дверь, щёлкнул выключатель, и разом всё озарилось слепящим светом, как в квартире у того мальчика в сказке про звёзды — Геля даже зажмурилась сначала. — Такую же открытку купил, видала? — фыркнула мама, подходя ближе. — Артист! — Мамочка, доброе утро! — кинулась Геля обниматься. — Спасибо большое! — С днём рождения, — мама тоже обняла её, поцеловала в затылок, разгладила спутавшиеся во сне волосы. — Ты теперь уже большая, семь лет тебе. Вот и веди себя как большая. — Это как? — уточнила Геля прежде чем ткнуться с размаху носом в тёплую мамину руку. Нос сразу заболел, но это ничего: главное — мама рядом и не ругается. — С достоинством, — мама по-прежнему не ругалась. — Есть у тебя достоинство? — Побольше, чем у Туси Чертовой! — Надеюсь, — кивнула мама. — Значит, в вашей ссоре ты должна быть выше этой своей Туси… — Я и так выше, — не могла не похвастаться Геля. — Сантиметра на три. Или на пять. Или на восемь. — Да не об этом же речь! Бестолковщина, — даже сердилась мама сегодня как-то несердито. — Я про то, как ты себя ведёшь, как себя держишь. Если будешь курицей, все и будут считать тебя курицей. А если будешь умной, самодостаточной, умеющей себя подать девочкой — тогда дело другое. Обижают только тех, кто сам позволяет себя обижать. Вот меня бы кто в школе попробовал тронуть! Я такая была — ух! Геля подумала, что мама и сейчас очень даже «ух». Иногда даже слишком «ух». Дверь скрипнула ещё раз — папа. Геля бросилась к нему, и папа протянул руки, поймал её. Приподнял, хотел, видимо, подкинуть, но покосился на маму и передумал. — Спасибо! — Геля чмокнула папу в щёку, потом в другую. — Спасибо большое за куклу! И за игры! — Одна от меня, между прочим, — уточнила мама. — Моя — про компьютер, она же такая, познавательная, хоть польза тебе от неё будет. А папочка твой дрянь какую-то притащил, как всегда. — Мам, ты что! Это же «Као-Кенгуру. Раунд 2»! Я её в «Классном журнале» видела! — Кенгуру… — повторила мама с сомнением и головой покачала. — Чему они тебя научат, твои кенгуру! Вот «Компьютер Ёжика» — лица такие симпатичные, сразу видно, что в России делали… — Ты, мам, не расстраивайся, — Геля снова подбежала к ней, прижалась во второй раз. — Я в «Компьютер Ёжика» тоже играть буду. Просто я о нём не мечтала, а мечтала о «Као». — Ну, ты всегда о всякой пакости мечтаешь, — согласилась мама. — И вообще, что это ты тут встала, как будто выходной! Ну-ка живо руки мыть и завтракать! Всю дорогу до школы в окне пойманной машины привычно мелькали жёлтые, красные, оранжевые листья: те, что на деревьях, яркие, как яблоки и мандарины, которые мама накупила вчера к празднику, а те, что внизу валяются, похожи больше на усохшую кожуру. Все цвета сочные, утренние, улица от листьев будто светится. Красиво осенью, думала Геля. Как хорошо, что у неё именно осенью день рождения! И именно в октябре — когда ещё не так тоскливо и реже дождь моросит, но и лето уже окончательно ушло со своей жарой. Самый лучший месяц, самый красивый. И как всё сегодня, наверное, будет хорошо! В день рождения её никто же не будет дразнить — ни блондинистый Миша, ни брюнетистый Матвей, ни Барбосов, ни Туся, потому что как это можно — человека дразнить в день рождения! А ещё мама Геле дала угощение всякое, чтоб ребятам раздать на перемене, сказала, что так положено. Там и зефир, и конфета, и долька шоколадки каждому! Весь первый урок — как назло, математику — Геля так сильно ёрзала от нетерпения, что даже Глеб заметил. Спросил шёпотом поверх тетрадки: — Чего у тебя случилось? — У меня — день рождение случилось, — пояснила Геля тоже шёпотом, но громким, чтоб не только Глеб, чтоб все вокруг услышали. — Знаешь, сколько мне лет стало? Семь! Тут же к ней обернулось противно смеющееся лицо Миши. — Чё, только исполнилось? — Куколку подарили, наверное? — Матвей тоже обернулся, и лицо у него было тоже противное. Геля уже чуть не подтвердила радостно — да, подарили! — но потом сообразила, что снова ведь они будут смеяться, и крепко-крепко сжала губы. Ничего не сказала. Миша с Матвеем переглянулись и заржали. — Смех без причины — признак дурачины, — сказала Геля любимые мамины слова маминым строгим голосом. Но это, наверное, только у мамы действовало. Миша с Матвеем и дальше бы гоготали, если бы Ольга Васильевна не посмотрела строго в их сторону и не постучала указкой по столу. Пришлось им всё-таки отвлечься на примеры. А вот Геля отвлечься так и не смогла — сидела как на иголках, если только бывают очень приятные иголки. Вот сейчас, сейчас прозвенит звонок! Сейчас она выйдет к доске! Сейчас объявит всем, что у неё день рождения вообще-то! Что она всех угостит! И начнёт раздавать свои конфеты и зефир, а все будут смотреть на неё и желать всякое. Миша с Матвеем всё равно ржать будут, а вот Барбосов не станет, поостережётся. Соображает же он немного, захочет конфет получить, а не по лбу. И, может, даже Туся… Гелины размышления прервал звонок. Очень неожиданно прервал, хоть она его весь урок ждала. Пока все не успели разбежаться, Геля, чуть не спотыкаясь от своей скорости, подскочила к доске, открыла рот и… снова закрыла. Никто не обращал на неё внимания. Миша и Матвей носились между партами и всех толкали, кого случайно, а кого и нарочно. Возле рыжего Егора со второй парты столпилась куча мальчишек, чтобы посмотреть в его телефон. Распихав всех, туда же пробилась и Туся, тоже с интересом склонилась к маленькому светящемуся экрану. Среди кучи мальчишек за Тусиной спиной Геля различила Глеба и Серёжу. — Ты влево, влево давай! — наседал Глеб, хотя Егор, кажется, особо его не слушал. А Серёжа просто смотрел — он высокий, ему и из-за Туси видно. — Ре… ребята! — решилась наконец Геля, но её голос потонул в общем шуме. Она сама-то едва его слышала, а из одноклассников никто даже головы не приподнял… Геля застыла, хватая ртом воздух, как будто в классе кончался кислород. Сесть — невозможно. Привлечь как-то к себе внимание — тоже. Кулёк с угощением трясся в её дрожащей ладони, как занавеска на ветру. — Геля? Что это у тебя такое? — раздалось вдруг над ухом, и к Геле сразу вернулась способность дышать и немножко даже говорить. Ольга Васильевна! Её заметила! Сама! Хорошо-то как! — Что ты хотела? — У меня день рождения сегодня! Семь лет! Я всех угостить хотела… — А-а-а, — улыбнулась Ольга Васильевна, — что же ты сразу ребятам не сказала? А то стоишь тут и молчишь… Ребята, — она хлопнула в ладоши. Все как по команде прекратили галдеть и устремили взгляды на неё. — У Гели Томиной сегодня день рождения, она хочет вас всех угостить. Но сначала давайте от лица всего класса пожелаем Геле что-нибудь хорошее, важное, самое главное! Голос у неё от каждого слова всё возвышался и возвышался, но наконец затих и все тут же принялись Геле желать важное и главное. Кто как это самое важное и главное понимал. — Желаем не стесняться, — сказала Марина, высокая девочка в очках. — Желаем учиться на хорошие оценки! Когда нам начнут ставить оценки! — сказала Варя, тихая девочка с большими бантами. — Желаем быть весёлой и ничего не бояться, — сказал Глеб. — Желаем, чтобы мама не ругала, — сказал Барбосов и ухмыльнулся противно. За такие намёки Геле захотелось его чем-нибудь треснуть. Но она уже давно поняла, что если лезешь драться — сам виноватым и окажешься. Поэтому Геля про себя решила, что пока она ничего не скажет, а когда у Барбосова у самого день рождения будет, она ему пожелает, например, перестать быть ябедой. Или стать таким же умным, как сестра Яна — вот он взбесится! — Научиться бегать желаем! — выкрикнул на весь класс Матвей. А Миша ничего не выкрикнул, заржал только, как всегда. Вот же дураки оба, ещё хуже Барбосова. — А угощение-то где, я не поняла? — Туся желать ничего не стала. Ну её совсем. Но Геля всё-таки прислушалась и пошла по рядам, выкладывая перед каждым сперва салфетку с розочками, затем, уже на эту салфетку — зефирку, дольку шоколадки, конфету «Метелица». Ольге Васильевне положила первой, потому что рядом с ней стояла — та опять улыбнулась, поздравила Гелю, сказала ей хорошо учиться, быть активной, оптимистичной и уравновешенной — Геля не совсем все эти слова сложные поняла, но решила, что потом спросит у тершцев. Или нет, у мамы, подумала она тут же. У тершцев она ничего больше не будет спрашивать. Очень нужно! Геля продвигалась от парты к парте, вслед ей летело «С днём рождения», «Спасибо», «Спасибо, с днём рождения». Геля кивала, улыбалась, тоже отвечала — «Спасибо», «Спасибо», «Спасибо». И ей все улыбались, даже Барбосов — и улыбка у него теперь была не ухмылистая, а обычная, человеческая. Одна только Туся скривила презрительно круглое лицо: — Я думала, нормальные будут конфеты, дорогие. Например, «Екатерина». А это что такое вообще? — Ну, хочешь, я заберу? — предложила Настя, её соседка по парте. У Насти были длинные чёрные волосы, нос пуговкой и красивые серые глаза, и Геле бы Настя нравилась, если б с Тусей не дружила. Во-первых, кто вообще будет дружить с такой противной Тусей? Во-вторых, почему это с Настей дружить можно, а с Гелей нельзя? — Ещё чего! — и Туся тут же запихала всё в рот. — У тебя своё есть, вот и ешь, а моё не трогай! Миша с Матвеем тоже благодарить не спешили. — Куда столько сладкого? — фыркнул Матвей, брезгливо косясь на салфетку. — Томина хочет, чтоб у нас у всех зубы заболели! — И вывалились, — поддержал Миша. — Не буду я это жрать. — Отдай мне тогда! — потребовала Туся со своего ряда. — Или мне! — замахал руками Барбосов. — А я тебе взамен — яблоко! Или бутерброд с колбасой, хочешь? Но тут прозвенел звонок, так что Геля так и не узнала, на что Барбосов выменял Мишину порцию. Начался окружающий мир, сопровождаемый тщательным чавканьем примерно двадцати ртов. Геля опустила голову, изо всех сил стараясь не плакать, и ничем не чавкала. Что там проходили на окружающем мире, она не слушала, а вместо этого сидела тихо-тихо и ждала, пока закончится урок и можно будет наконец уйти в мир за дверью школы, где нет Миши, и Матвея, и Туси, и Барбосова тоже почти нет. На выходе из класса Геля, не замедляя шаг, швырнула кулёк с остатками угощения в мусорное ведро.

***

Обстановка во второй комнате царманского дома была столь же убога, что и в первой: всюду пыль, груды какого-то ненужного хлама — почти целиком чёрный, только спереди прозрачный и выпуклый ящик на специальной подставке в углу, второй ящик примерно такого же вида на полу, в окружении проводов и коробок: две были повыше и поуже, ещё одна — длинная, почти плоская. Шесса пододвинулась ближе к стеклу, чтобы разглядеть получше — вся её поверхность состояла из маленьких выпуклых квадратиков, испещрённых странными символами царманского алфавита. Должно быть, эта штука предназначалась для письменной связи… Вот только почему она такая громоздкая и так неудобно расположена? Поставить бы эту бандуру хотя бы на стол… Но за длинным столом была выложена куча совсем других вещей: огромный зелёный мяч в чёрную полоску, неприятного вида бело-коричневая жижа в глубокой плошке, две закупоренные бутылки, насыщенно-оранжевые, переливающиеся в свете ламп мелкие бусинки, предназначенные, судя по всему, для украшения… В центре стола — неаппетитная горка бледно-жёлтого крупитчатого месива с застывшими наверху тёмными струйками. Что это было такое, Шесса не знала и знать не хотела, из чего оно приготовлено — тоже. На ум по этому поводу приходили самые разные варианты, один хуже другого. За столом расположились едва отличимые друг от друга семеро царманцев — честно говоря, хоть это и пахло непрофессионализмом, даже их малолетнюю царманку Шесса смогла опознать только по тому, что ростом она была намного меньше всех остальных. А из этого уже можно было сделать выводы, насколько огромными выглядели остальные… Трое из них, как смогла не без некоторых сомнений определить Шесса, были женского пола, оставшиеся трое — мужского. «Отличительные черты: царманцы кажутся выше и крупнее, чем царманки, — сделала она пометку в электронном блокноте. — Также царманки обладают более яркими губами и веками». — Да это у них, наверное, боевой раскрас, — влез Сарк, успевший уже подглядеть в её записи. — Что подчёркивает их более высокий статус. Посмотри, вон на них и украшения какие-то с камнями: в ушах, на пальцах, у той вообще на шее… Тоже поди имеют ритуальное значение. Вот ты «Войну с царманцами» не смотришь, а там, между прочим, показано, что общество на Цармане примерно такое же, как на Варшайре, только ещё хуже — варвары ведь. — Ты реальность с сериалом не путай, — посоветовала Шесса, отворачиваясь в сторону и давая этим понять, что разговор закончен. — Будто не понимаешь, что нельзя так запросто делать выводы на основании пары внешних признаков! Они пятеро — как всё-таки жаль, что с ними нет Тэшлина! — ютились сейчас на странной, типичной для царманских зданий пристройке, отделённой от комнаты прозрачной дверью. Поначалу приходилось следить за происходящим внутри сквозь отвратительного оранжево-жёлтого оттенка шторы, но затем царманка, видно, догадавшись, что им не очень-то удобно, просочилась сквозь взрослых и раздёрнула занавески. На секунду поймала взгляд кого-то из них — очевидно, Склайза, а может, и Цейсы, — странно дёрнула глазом и направилась обратно. Цейса наверняка скажет потом, что это было мило, но Шесса не оперировала подобными категориями. Впрочем, этот поступок её приятно удивил. Он выглядел… разумно. Склайз и Шесса приникли к стеклу ближе всех: она — потому что была единственной здесь, кто способен был компетентно вести наблюдения, он — потому что именно ему было доверено заснять царманскую традиционную церемонию. Сарк толкался неподалёку. Ему, конечно, тоже страшно хотелось в первый ряд, а если бы он оказался сзади, как Цейса и непривычно молчаливая сегодня Нарц, то он бы ничего не увидел за их спинами — мелкий же. Слышно ему было бы в любом случае превосходно — царманцы, как обычно, вопили как оглашённые. Иногда все они, включая девчонку, приподнимали высокие, сужающиеся книзу стаканы, что-то при этом произнося, а потом принимались тянуться своими стаканами к стакану соседа. Стакан ударялся о стакан, потом о следующий, и так продолжалось до тех пор, пока каждый стакан не перенимал на себя бактерии всех остальных. После этого, тоже единовременно, царманцы отпивали из них и возвращались к еде. «Символизирует дружность, единение? Возможно, имеет обрядовое значение?» — записала Шесса, но никаких идей по поводу сакральных смыслов этих действий ей в голову не приходило. — Скучно, — пожаловался Сарк над самым её ухом. — Я думал, они костры будут жечь, потом через эти костры прыгать… А они как сели за стол, так и сидят. Тоска! — Ага, будут они тебе в доме костры разводить, — хмыкнула Шесса. — Сам-то соображай хоть, что несёшь! Но если костёр тебе так уж нужен, могу организовать, — она щёлкнула пальцами, и между ними тут же заплясал крошечный огонёк. Сарк спешно забормотал, что никаких костров ему не надо, что вообще-то и без костров неплохо, Шесса ухмыльнулась, пламя разгорелось чуть сильнее… — Погаси, дура. Немедленно. Чувствительный тычок между рёбер оказался настолько неожиданным, что огонёк погас сам собой, а Шесса едва не впечаталась лицом в стекло. Обернулась — ну конечно, Нарц. Моргает своими ничего не выражающими глазёнками, кривит узкий бледный рот. — Какого… — но зеленеющая Цейса не дала ей договорить. — Слушай, Шу, ты извини, но она права вообще-то… я имею в виду, на этот раз, а не в принципе. В смысле, они, кажется, заметили. Шесса бросила беглый взгляд через стекло. Одна из царманок в самом деле круглыми глазами уставилась на то место, где прежде висела искорка, и, взмахивая то и дело рукой, что-то вещала остальным. Царманская девчонка, сжавшись, затравленно смотрела в ту же точку. Шессе захотелось отвесить самой себе крепкого тумака — считала, что мыслит рационально, и на тебе — чуть не выдала всех! Ещё не хватало, чтобы всполошившиеся царманцы посчитали, что у них на пристройке пожар, и ринулись туда, по пути спотыкаясь о тершцев… Обрати на это её внимание кто угодно другой, пусть даже Склайз, Шесса выдавила бы из себя пару слов благодарности. Но это была Нарц — перебьётся. — Э… спасибо, Тсейра, — а вот Цейса решила всё-таки поблагодарить. Очень Нарц этому обрадуется, ага. — Так хорошо, что ты вовремя увидела! Я бы сама и не заметила, наверное… — Ну ещё бы. У тебя же нет своих мозгов, — последовал ожидаемый ответ. Цейса шмыгнула носом, но ничего не сказала. Царманцы, тем временем, громыхая стульями, начали выползать из-за стола и кругом сгрудились в центре комнаты. Девчонка проскользнула в середину. — О! — воодушевился Сарк. — А вот и ритуальные танцы! Я же говорил, что они будут! — Ничего такого он, разумеется, не говорил. — Ну вот, хотя бы не зря с вами сюда тащился! Ритуальные танцы увижу! Царманцы сцепились за руки и принялись медленно двигаться вокруг девчонки, совершая при этом весьма странные телодвижения. Они то приседали, то, наоборот, тянулись вверх, затем подступали к царманке, едва не задевая её ладонями, потом расступались широко-широко… — Пугающие какие-то танцы, — опять осчастливил всех своим мнением главный эксперт по царманцам. — Как будто они её сейчас в жертву приносить начнут… Вон там у них и нож на столе лежит, кстати. Для чего, думаете? Шесса цыкнула на него, чтоб не приставал со своей чушью, но всё-таки обряд настораживал и её. Уж больно жутко выглядели все эти синхронные движения без видимой цели… Интересно, о чём они молятся так громко? Царманцы разомкнули круг и принялись хлопать, что-то при этом выкрикивая. Девчонка тоже что-то пискнула, а потом кинулась к одной из взрослых царманок и с размаху ткнулась ей в бок. — Геля говорит: «Я люблю, конечно, всех, а вот эту больше всех», — поспешил перевести Склайз. — Ведь нужно, чтобы те, кто будет смотреть нашу запись, тоже понимали, о чём идёт речь… — Он полуобернулся к Шессе и одарил её самой сладкой своей улыбкой. — И чтобы Шесса тоже понимала, разумеется. — Знать бы ещё, что это значит, — Шесса, как и всегда, осталась к его улыбочкам равнодушна. — Уточнишь потом у неё, понял? И записала в электронный блокнот: «Ритуал с танцами, хождение по кругу, медитативное повторение ритмично звучащих фраз = попытка войти в транс? Традиционная обрядовая фраза в конце?» — Это они, наверное, спрашивали, кого она больше любит, — предположила Цейса. — Нашли, что спросить у ребёнка! Ну, и Геля показала, что маму… Это же мама её, да? Ну, она просто моложе выглядит, чем другие женщины… Только вот почему Геля её называет «вот эта»? Неужели такие плохие отношения? — А с чего им быть хорошими? — отметил Сарк. — Её сначала чуть не задавили, потом в школе обидели — а родителям плевать… Ого, смотрите, они её за уши! Один из царманцев в самом деле ухватил девчонку за её смешные коротенькие уши и принялся дёргать за них, будто рассчитывал растянуть до тершских или по крайней мере варшайрянских. Царманка пищала и упиралась. Взрослая царманка, та, которую Цейса приняла за мать девчонки, что-то ему рявкнула, и вот тогда многострадальные уши наконец оказались на свободе. — А ты говоришь, матриархата у них нет! — Сарк пихнул её в бок. Вид у него был такой торжествующий, точно матриархат на Цармане он установил лично. — Видала, как она его приструнила? Это доминантная альфа-самка, говорю тебе. А это, — он ткнул в того жидковолосого царманца, который только что чуть не оторвал девчонке уши, — это самец в подчинённой позиции! — Сведений ещё слишком мало — это раз, — огрызнулась Шесса. — По поведению отдельных особей нельзя судить об особенностях цивилизации в целом — это два. Если ты ещё что-нибудь вякнешь, мало тебе не покажется — это три. У царманцев тем временем погас неестественно-жёлтый электрический свет, и в негустой, неполной ещё темноте зажглись огоньки на семи тонких белых палочках, предварительно воткнутых в ту отвратительную желтоватую массу непонятно чего. Очевидно, тоже какой-то ритуал? Шесса прикусила губу, наблюдая за тем, что будет дальше. — Видела? — Сарк опять наклонился к её уху. — Это, наверное, из мяса ваших червей блюдо! Хочешь попробовать? — Фу! – содрогнулась Цейса. — Что за гадости ты говоришь! Шессе и самой приходили в голову подобные мысли, и в другое время она сама с удовольствием пугала бы Цейсу всеми этими неаппетитными возможностями, но сейчас было не до того — нужно было вести наблюдения. Так что она отвесила Сарку давно заслуженный подзатыльник и принялась наблюдать за тем, как царманка склоняется к огонькам и, жмуря глаза, сперва раздувает щёки воздухом, а затем задувает все разом. Свет вспыхнул снова, царманцы захлопали, как тогда, после ритуала с танцем. Шесса, быстро стуча пальцами, набрала: «Ритуал с погашением огня, уточнить смысл. Семь огней=семь лет? Может быть случайным совпадением. В царманской неделе также семь дней вместо пяти = сакральность числа? Второй раз хлопанье. Возможные трактовки: призыв удачи, обращение внимания богов/духов на ритуал…» Покончив с обрядовой частью, царманцы опять принялись за еду, и по заметному воодушевлению, сопровождавшему такую смену занятий, Шесса сказала бы, что этого все и ждали. Предполагаемая мать девчонки, ухватив длинное блюдо, наполненное чем-то, по оттенку напоминающее Шессины волосы, принялась раскладывать кусочки по тарелкам. Царманец с неопрятными патлами, забранными в хвост, так и сяк пытался открыть бутылку — сперва расковыривал её пальцами, затем додумался подцепить неким приспособлением то, чем она была заткнута. Пробка вмиг подлетела, а следом за неё к потолку устремилась мощная белая струя. Девчонка испуганно взвизгнула, один из царманцев расхохотался — или, может, подобный раскатистый горловой звук означал у них иное? Другой, не отрываясь от толстенной книги, которой запросто можно было бы прихлопнуть парочку варшайрянцев, жевал подозрительного вида продукт: белый, с какими-то вмятинами и дырами, по бокам — коричневый. По продукту были неровно размазаны те самые оранжевые бусы. Шесса-то думала, они для декора — но нет, и их едят! Предполагаемая мать что-то резко выговаривала предполагаемому супругу… а есть ли у них вообще концепция брачных отношений? Царманка с такой пышной шевелюрой, что, казалось, она не расчёсывалась лет пять, жевала продолговатую коричневую штуку. Из надкушенного бока штуки виднелись белые с вкраплением зелёного потроха. Другая царманка, в каком-то странном приспособлении с большими дырами для глаз и перекладиной между ними, чопорно вылавливала из плошки куски застывшего мяса. Двигались, не останавливаясь ни на миг, мощные царманские челюсти, и только иногда звук тщательного пережёвывания пищи сменялся звуками выхлюпывания напитка или мощного глотка. Некоторые из царманцев — предполагаемый отец и тот, с длинными волосами — больше налегали на питьё, но жевать при этом не прекращали. Царманки пытались говорить с набитым ртом, хотя занятие это, судя по всему, ощущалось ими как наименее важная часть застолья. Они спрашивали что-то и у девчонки, но все ответы той были односложными и какими-то сдавленными — «Да», «Нет», «Да не знаю пока», переводил Склайз. Она уже давно ничего не ела, и оттого ей, кажется, тоже было неуютно там находиться. Как же тоскливо, и обыденно, и противно… Может, поддразнить пока Цейсу, строя предположения о том, что же такое там едят? Вариантов в голове роилось предостаточно. Но, обернувшись, Шесса обнаружила, что та давно уже не наблюдает за тем, что делается у царманцев. Цейса стояла к ним спиной, опираясь на перекладину, и старательно изучала взглядом всё, что находилось внизу. Длинная, широкая дорога, вся покрытая уродливой царманской техникой. Самая странная штуковина, красно-жёлтая, напоминающая недоделанный поезд по проекту сошедшего с ума инженера, дребезжала так неистово, точно торопилась сообщить всем о надвигающемся конце света. На стороне слева от дороги — ничего, кроме редких прохожих, на стороне справа — множество царманских растений, которые прежде были самого фантастического зелёного оттенка, а теперь порыжели, будто ржавчиной покрылись… к слову, вот о чём ещё нужно спросить у царманки! У них климат резко испортился? Экологическая катастрофа? Или это они с Терша какие-нибудь несовместимые с атмосферой Цармана бактерии понавезли? А чуть в отдалении, за оградами деревьев — самые обыкновенные царманские здания, подобные которым Шесса неоднократно видела даже в пределах их крохотного участочка. И дорога тянется в обе стороны, тянется без конца, и упираются в бесконечность тонкие рельсы жёлто-красного недопоезда… И от всего этого захватывало дух, распирало изнутри — о, революция, насколько же Царман большой! Нет, меньше Терша, разумеется, но насколько же он велик в сравнении с тем, что они пока видели… За пять лет, пожалуй, и то весь не обойдёшь, да и кто им позволит? — Так красиво, Шу, правда? Нужно как-нибудь сходить туда погулять. — Нужно, — откликнулась Шесса, не отрывая взгляд от необозримого, неизведанного пространства перед ними. — Вот и я так думаю! — Сарку, видимо, тоже надоело пялиться без толку на жующих царманцев, и он мгновенно подлез к ним. — Надо нам там всё поисследовать как следует! Я давно уже предлагал, Склайз, скажи же? Вдруг там что-то невероятное. Например, монстр какой-нибудь. Или этот… как его… Войчер. — Я тебе дам Войчера! — опять у него одни глупости на уме. — Мы тут серьёзным делом занимаемся, а тебе лишь бы фантазировать! Ну, встретишь ты Войчера, а он тебе — в глаз. Сильно легче станет? — Ну и пожалуйста, — буркнул Сарк, отходя обратно. — Я тебе и не предлагал со мной идти! Очень мне нужно с тобой идти! Мы со Склайзом лучше пойдём, правда ведь, Склайз? — Разумеется, пойдём, если на то будет согласие Шессы, — очередную его улыбочку Шесса не увидела, поскольку предусмотрительно отвернулась. — Кстати, Шесса… — ну что там ещё ему нужно? — Думаю, тебе было бы небезынтересно кое на что взглянуть.