Запахи звёздной пыли. Том 1

Но, уже войдя в большую комнату, не успев только дверь затворить, Геля услышала сзади, что начались взрослые разговоры — из-за них её и прогнали. Геля знала, что подслушивать нехорошо. Очень нехорошо. Но потом вспомнила, что Нина Джаваха тоже подслушивала разбойников, и успокоилась. Стала слушать. По всем этим переглядкам было видно — говорить станут о чём-то серьёзном, важном, а про важное нужно же знать? — Мам, ну обязательно было при людях? Они его родственники вообще-то, ничего? — А что, — вид у бабушки по-прежнему был самый невозмутимый, — ты считаешь, они не знают, что ли, какой он? Да прекрасно они всё знают, лучше тебя. Этот их Трофим — он ведь тоже такой. — Даже хуже! — припечатала мама. Геля сообразила, с кем это они его сравнивают — с папой, и от несправедливости этого сравнения сразу заныло что-то в груди. Непонятно что, потому что сердце, Геля знала из энциклопедий, с другой стороны у человека. Наверное, душа. Как их вообще можно сравнивать? Папа — хороший! А дядя Троша… ой, ну его совсем. — Кто он там у неё, — уточнила бабушка, — слесарь? — Программист, мама, а не слесарь. — Ой, да всё одно — бездельник, в общем. — Геля не знала, что такое программист. Если «всё одно», то тоже что-нибудь чинит тогда. Или нет, она слышала, что это с компьютерами связано… Компьютеры, может, чинит? — При ребёнке… Ох, господи, хлебнёт ещё эта Римма с ним горя, помяни моё слово, хлебнёт. — Мой хоть ничего такого не делает, — Геля обрадовалась, что мама папу защищает. Правильно! Нечего тут! — Вот именно! Он вообще ничего не делает — ни денег заработать, ни гвоздь забить. Разве ж это мужик? — бабушка начала разворачиваться, и Геля, заметив это, тут же захлопнула дверь. Конец фразы, тем не менее, услышать успела. — Вот ты всегда так — будешь выбиваться из сил, волочь чемодан без ручки, лишь бы никто не заподозрил, не дай бог, что тебе не всё по силам. Про папу обидно было ужасно — и работа у него есть, и гвоздь он как-то раз забивал, и вообще он самый лучший — но всё-таки Гелю больше заинтересовал загадочный чемодан без ручки. Где это у мамы такой чемодан? Никогда его Геля не видела. Мама с бабушкой, ругаясь, перебрались потихоньку на кухню и так увлеклись руганием, что не увидели даже, как Геля распахивает сначала дверь большой комнаты, а потом — своей. Папа тоже ничего не видел. Спал. — Ну как? — первым делом спросила Геля. — Сняли видео? — Сняли! — похвастался Сарк, хотя снимал совсем не он. — Только ничего не понятно, что они там вопят. Ну, родственники эти твои. Ты б перевела, а то как учёные изучать будут? Почему-то от этих слов Геле сделалось неуютно, точно стало злых мурашек понеслось по спине, царапая кожу крохотными копытцами. Переводить? Как бабушка отбривает тётю Римму, отчитывает маму, как они обе поучают Гелю, как лезет со своими глупостями дядя Троша… Изучайте, инопланетные учёные, на здоровье! — А можно… — Геля немного помолчала. — А можно я не буду переводить? — Конечно, если ты так решила, — тут же отозвалась Тсейра. — Не спрашивай у них разрешения. Ты не их подопытный зверёк. Шесса бросила в её сторону не особенно добрый взгляд и что-то отрывисто возразила. Тсейра не удостоила её ответом, только выше вздёрнула подбородок. И правильно, подумала Геля. Наверняка гадкое что-нибудь сказала, ну и незачем отвечать ей, такой гадкой. — Может быть, Геля не хочет, чтобы посторонние знали, о чём беседуют в её семье? — предположил Склайз. Геля не знала, радоваться ей или нет, что он догадался верно, но от сочувствия в его голосе ей стало легче. — Но ты ведь могла бы рассказать нам кое-что по поводу этого видео? Нам бы это очень помогло. Шесса опять вставила пару резко звучащих фраз. Ответ Склайза Геля не расслышала, видела только, как открывается рот. Почему-то это вдруг её страшно разозлило. — Раз я тут, то и говорите, чтоб мне тоже было слышно! — потребовала она. — А то шепчетесь, как мама с бабушкой! — Извини, пожалуйста, — Склайз не стал спорить и Геля из-за этого тут же почувствовала себя виноватой. Если б на неё накричали, как это обычно бывает, Геля решила бы, наоборот, что всё сказала правильно. Так это всегда отчего-то работало. — Понимаю, как это должно быть неприятно, и могу обещать, что этого больше не повторится. Пересказать тебе, что я говорил Шессе? — Не надо, — торопливо сказала Геля, пряча глаза от стыда. — Давайте я сама лучше всё расскажу, что вам надо. Спрашивайте! Оказывается, тершцы не знали вообще ничего, даже самых простых вещей: зачем играть в каравай, почему надо задувать свечи на торте… Даже что такое «чокаться» — и того не знали! Геля объясняла, Цейса и Сарк удивлялись и сыпали вопросами, Склайз повторял её слова для Шессы. Та, яростно нажимая на кнопки, продолжала что-то строчить. И про еду, которая на столе была, они тоже ничего не знали. Пришлось и про это тоже рассказывать. Что торт называется «Муравейник», потому что похож на муравейник, а муравейник — это дом, который строят себе муравьи, а муравьи — это насекомые такие… да нет же, не из насекомых торт! Что икра — это рыбьи яйца… да, ей тоже кажется, что это мерзость! Что арбуз — это не фрукт, а такая большая ягода… правда, значения слов «фрукт» и «ягода» тершцам тоже были неизвестны, и Геля, начав объяснять, сама поняла, что запуталась. Потом дело дошло до холодца, и Геля аж содрогнулась заново: — Фу! А это холодец! Его дядя Троша делал. Сарка вдруг прорвало непонятным хохотом. Цейса сдавленно хихикнула и тут же зажала рот рукой. На Сарка она смотрела с ужасом, у Склайза на лице тоже отразилось беспокойство. Тсейра и Шесса, не глядя друг на друга, почти одновременно вздохнули и поморщились — только Шесса после этого ещё и отвесила Сарку мощный подзатыльник. Пока она ему что-то раздражённо шипела, Сарк трясся всем телом и изо всех сил пытался смеяться тише. — Дядя Троша! — повторял он в свободных от смеха местах. — Ну это надо же — Троша! — Геля, — Цейса пыталась почему-то говорить очень серьёзно, — давай ты этого дядю будешь как-нибудь по-другому называть, хорошо? Понимаешь, просто у нас в языке «троша»… это… это очень неприличное слово, я даже рассказать тебе не могу, что. Мы такие слова обычно не употребляем, вот поэтому Сарку так весело. — Она хотела, видимо, бросить на него строгий осуждающий взгляд, но вместо этого снова захихикала. — У него… у этого дяди… — Сарк хрюкнул от смеха, за что немедленно был вознаграждён ещё одним подзатыльником, — у него же должно быть какое-нибудь уменьшительное имя, да? — Это и есть уменьшительное… — сказала Геля. — Ну, Троша. — Цейса спешно прижала палец к губам. Шесса предупреждающе глянула на Сарка. Тот неуверенно гыгыкнул и тут же затих. — Полное имя — Трофим. Могу так называть, мне несложно. Она поглядела на почти успокоившегося Сарка — и вдруг её саму пробрал смех, весёлый и неудержимый, как весенний дождь. «Троша» — неприличное слово! Жаль, что нельзя ему рассказать — вот бы он обозлился! — Я сейчас, — еле выдавила Геля. — Воды попить схожу и вернусь. Вышла из комнаты — и сразу успокоилась. Не будешь же смеяться, когда мама и бабушка по-прежнему что-то обсуждают строгим, злым шёпотом. Геля не собиралась подслушивать. Ни капельки ей этого не хотелось. Но не могла же она совсем ничего не слышать. Нельзя же было уши зажать — в руках была кружка с водой. Поэтому Геля пила и слушала. — Да смотреть тошно, во что ты праздник превратила! — это мама. — Только сидишь и зудишь — то да потому, то да потому… Перед людьми стыдно! — Перед людьми? А за людей тебе не стыдно? — бабушка. — Что Римма эта, дура, что сынок её — ну, это уж совсем… Один только младший у них и нормальный. Пока. — А это уже не наше дело! Что ты за всеми следишь, ты за собой следи. Хотя, — мама, кажется, начинала сдаваться, — все тут хороши, конечно… И Трофим, и этот — у дочери единственной день рождения, он на боковую. И не придёт же в голову, что он что-то делает не так… Да посмотрел бы кто на нас — решил бы: семейка Аддамс отдыхает! — И не говори, — согласилась бабушка. — Соседки у тебя — такие стервы, прости господи… Век бы сплетничали, как ты живёшь. Геля допила воду и медленно поставила кружку на место. Перед людьми стыдно… за нашу семью… Век бы сплетничали… о нашей семье… Всё это неправильное и неловкое, что ощущала Геля — взрослые тоже это прекрасно видели, просто говорить об этом могли только шёпотом. А она свою семью в такой ситуации собирается учёным показывать… ну, то есть, не она, конечно, но всё-таки. Геля по-прежнему не могла понять, за кого ей тут больше обидно — за семью или за планету, которую семья должна отображать. Она вошла обратно в комнату, и к ней тут же обратились пять заинтересованных взглядов. Все ждали, что Геля расскажет им что-то ещё, Геля это знала. Может, готовились задать вопросы. Но вместо того, чтобы ждать вопросов от них, Геля набрала в рот побольше воздуха и выпалила на одном дыхании: — А можно это видео не посылать всё-таки? У вас же записи есть. Я просто… не хочу… не хочу, чтобы видели… — Да что ты их спрашиваешь… — начала было Тсейра, но Цейса с возмущением одёрнула её: — А ты не говори за всех, мы вместе должны решать! Больше никто не отвечал. Все смотрели на Шессу. Шесса смотрела на Гелю. Смотрела прищурившись, как на какую-нибудь мышь. Потом перевела взгляд на Склайза, и тот торопливо передал ей содержание Гелиных слов. Все ещё немного постояли в молчании. А потом Шесса раскрыла рот, и, хотя Геля тершского языка не знала, а в первые несколько мгновений никто ей ничего не переводил, она сразу догадалась, что значит это отрывистое слово. «Нет».

***

— Как я понял, вы попросили эту вашу… царманку разрешения заснять какие-то их… царманские обряды, а теперь она требует от вас не отсылать никому видео? За что и стоило бы поблагодарить эту трижды тупорылую экспедицию, так только за возможность каждый день видеть Тэшлина. И говорить, о, революция, говорить с ним! Да за такое счастье… ну хорошо, пять лет отдать всё-таки жалко, да и год было бы жалко, если трезво рассудить. До подобных нерациональных обобщений Шесса не опускалась. — Не стоило и спрашивать, — он с великолепным пренебрежением повёл плечами. — Это не только не имеет смысла, но и стопорит вам дело. Мы же не ждём позволения у сурчиков и бошришиев, прежде чем начнём изучать их. Цейса, конечно, не могла снова не полезть в спор — до этого она безуспешно бодалась с Шессой на ту же тему: — Но она не бошриший и не сурчик. Она девочка! Всё верно. Она не сурчик — она девочка. Или, точнее будет сказать, существо, по внешности и вроде как даже интеллекту максимально схожее с человеком соответствующего пола и возраста. Почему же тогда вы все до сих пор относитесь к ней как к сурчику? — А может, ты уже определишься, кем её считаешь, а? — Шесса уже не надеялась, что Цейса её поймёт, но и молчать не могла, такая её взяла злоба. — Либо она приблизительно равное нам человекоподобное существо — и тогда к ней должны быть предъявлены точно такие же требования, какие были бы предъявлены в аналогичной ситуации любому из нас, либо она сурчик, создание неполноценное и неравноправное — и тогда мы не требуем с него того же, что и с разумных существ. А ты мечешься от одной концепции к другой, в зависимости от того, какая тебе на данный момент кажется удобнее… — Демагогия без капли смысла, — в полемику, как ни странно, с ней вступила вовсе не Цейса. Высокодуховная госпожа Нарц соизволила наконец обратить на них своё внимание, снизошла, так сказать… Шессины кулаки сжались сами собой. — Если мы признаём, что она — человек, то тогда нам нужно признать за ней и свободу выбора. А её выбор — не отсылать видео. Ишь ты, свобода выбора какая-то… Она что, все уроки политпросвета прогуливала? С этой, впрочем, станется. — Чушь несёшь. Человек тем и отличается от животного, что он осознаёт, что есть нечто над ним, нечто выше и значительнее его… Нарц приподняла бровь. — Боженька, что ли? — Очень смешно, Нарц. Общество. Интересы отдельно взятой личности всегда должны быть подчинены интересам общества, только так и человек, и общество смогут нормально функционировать. Общество — это не наш драгоценный начальник, подчёркиваю специально для тупых. Общество — это цивилизация в целом. — А с чего ты взяла, Шелби, — Нарц продолжала буравить её неподвижными глазами, — что для неё общество — то же самое, что и для нас? О какой цивилизации ты говоришь? Явно не о царманской. Терш, галактическое сообщество — всё это для неё пустой звук. — А это не должно быть пустым звуком, — отрезала Шесса. — Даже маленький ребёнок-варвар должен понимать, что вселенная не ограничивается мамой-папой, школой и чем там ещё, что есть за пределами всего этого нечто, что было бы больше и важнее… — Слушай, — снова полезла Цейса, — мне кажется, это всё не очень доступно пониманию ребёнка. Ты от неё невозможного требуешь, Шу. Вспомни, как ты сама была маленькой… — Когда я была маленькой, я делала всё, что от меня требовалось, — с раздражением оборвала Шесса. — Моя мать воспитывала меня так, чтобы я понимала… — Твоя мать, ну да, — она первый раз в жизни увидела, как ощерились в ухмылке мелкие сероватые зубы Нарц. — Это она набила тебе голову всем этим бредом. Считаешь себя бунтаркой? У меня для тебя плохие новости. Ты — просто тень на льду, отбрасываемая этой мерзкой тварью, её маленький цепной поширёнок — и ничего больше. — Только скажи ещё раз что-нибудь про мою мать, — Шесса подняла на неё полуслепой от ненависти взгляд, — только раскрой ещё раз свой поганый рот… — Твоя мать, — ну разумеется, эта дура не послушалась, зачем было и предупреждать, — просто подлая жлобка, которая, пользуясь служебным… Шесса ударила её в лицо. С размаху. Цейса обеспокоенно охнула, Тэшлин отложил книгу, Склайз вскинул на них осторожные глаза и тут же снова уткнулся в объектив камеры, притворяясь, что ничего не видел и что это совсем не его дело. Нарц позеленела и отступила назад. На её по-варшайрянски тонкой коже отпечатался пугающе отчётливый след Шессиной ладони. Шесса даже испугалась сначала — она любила подраться, и особо зарвавшиеся личности регулярно получали от неё по заслугам и по мордам, но слабых она никогда не трогала, а уж слабее малорослой, тощей, как червь, смешавшейся Нарц сложно было кого-то найти. Она даже чуть не спросила, не нужна ли той помощь, но, к счастью, не успела. Нарц окинула её презрительным взглядом и снова искривила бледные губы в усмешке: — Ну да. Вот так твоя мать и добывает показания, Шелби. И, раньше, чем Шесса успела ей что-либо ответить, развернулась и направилась к лестнице. — Здорово ты её! — одобрил Сарк. Что они, рассорились наконец, что ли? Ну, это естественно — Нарц кого угодно доведёт. Да и Сарк, впрочем, любого достанет… Если разобраться, странно не то, что они перестали общаться, а что вообще начинали. — Так ей и надо! Ты молодец, что… ну… заступилась за маму. Тэшлин устало вздохнул, щурясь, точно от света. — Я всё понимаю, Шесса: ты права, Тсейра не права, и к тому же она тебя оскорбила… — Не просто меня, — перебила Шесса, — мою мать. Мою семью. Ты же не думаешь, Тэш, что я должна была так это оставить? Ну, то есть да, это твоя девушка, тебе её жалко, но, знаешь ли, Тэш, такую девушку в люди нельзя без намордника выводить. — Вас обеих лучше не выпускать без намордника, — заметил Тэшлин. — Вы как пошири — то лаетесь, то бодаетесь. В данном случае я на твоей стороне, хотя аргументы бы подобрал другие, но это в целом неважно. Другое дело — уверена ли ты, что насилием можно решить хоть какую-то проблему? — Он встал со своего места и слегка поклонился. — Думаю, я должен пойти к ней. Спасибо за компанию. — Вообще-то Тэшлин прав, по-моему. Извини, — вставила Цейса ещё раньше, чем он успел выйти. — Ну, то есть мне не нравится эта, ты же знаешь, но это не значит, что тебе можно вот так просто… — Да заткнись ты уже, — неожиданно даже для себя самой бросила Шесса, и в главной каюте снова стало очень тихо. Круглое лицо Цейсы вытянулось от удивления и обиды так, что казалось совсем овальным. Она позеленела, заморгала растерянно, как наказанный без причины ребёнок. При взгляде на неё у Шессы внутри заворочалась вина. Но Шесса была права, а Цейса нет, и, кроме того, она была устала, зла, голодна и ей хотелось прекратить этот диалог как можно скорее, неважно, какими средствами. И она с напускной твёрдостью повторила: — Заткнись. Достала уже мораль читать. Закрываем вопрос с Нарц — и с царманкой тоже. Будет так, как я сказала. Точка. — Будет так, как я скажу, — с внезапной решимостью парировала Цейса. — Извини, конечно, Шу, но лидер тут я. Если господин Хашер меня назначил, я должна хорошо справляться со своими обязанностями. Склайз? — Цейсин голос снова зазвучал нерешительно, даже почти застенчиво, но её заместитель незамедлительно впился в неё преданным взглядом. — Можешь дать мне камеру ненадолго, пожалуйста? — Только попробуй, — Шесса была уверена в том, что он примет её сторону и без всяких угроз, но он, кажется, даже не колебался ни секунды, с раздражающей, почти отвратительной поспешностью подавая камеру Цейсе. Однако, когда та склонилась над камерой, Склайз одарил Шессу многозначительной тонкой улыбкой — только подмигнуть в духе их развязного начальничка и не хватало. Да он подсунул Цейсе другую запись, вот и всё! А первую — оригинал — просто скопировал, как-нибудь переназвал или вроде того. Соображает же! Притом он подстраховался, очевидно, ещё до того, как возникла такая необходимость: недаром он всё время камеру в руках вертел… — Готово! — весело объявила Цейса. — Ой, Склайз, а что у тебя тут за видео странно? Ну, которое «Любование распадом, красота гниения»? Улыбочка Склайза дёрнулась. Если он хотел придумать что-то не привлекающее внимание, то мог бы явно постараться лучше. — Ну и название! Что ты там, трупаки, что ли, снимал? Царманца дохлого? — заинтересовался Сарк. — Мерзость какая… Эй, отодвинься, я тоже хочу посмотреть! Цейса, испуганно хлопавшая глазами в ответ на все его дикие предположения, явно робела нажимать на кнопку: только это Склайза и спасло. — О, — успел он заверить их, — ничего особенного. Я последние недели снимал для души, как гниёт царманская растительность: кажется иногда, что в этом больше искусства, чем в ином искусстве. Эта странная, пока ещё непознанная для нас часть царманской природы… — Скучища, — перебил Сарк. — И трупака нет? Не, ну так неинтересно! — Звучит красиво, — явно из вежливости сказала Цейса, возвращая Склайзу камеру. — Ты пошли это господину Хашеру! Ему, наверно, понравится. И тут выкрутился! Как ему вообще удалось с такой серьёзной миной всё это плести… Остаётся только забрать у него видео. — Эй, ты, любование распадом! — она подошла к нему и пихнула в бок, будто жутко рассержена. — Пошли-ка поговорим! — Ты предпочла бы поговорить у тебя или у меня? — уточнил Склайз, пока они шли друг за другом по узенькой лестнице: Шесса, разумеется, впереди. — Да я вообще ни о чём с тобой говорить не собираюсь. Сбрось мне видео и удали, больше мне ничего от тебя не нужно. Есть носитель с собой? — Если я правильно понимаю, Шесса, ты собираешься всё-таки отправить его господину Хашеру? — но Склайз не торопился делать, что велено. Он замер на своей ступеньке, так что Шесса тоже вынуждена была приостановиться. — И что в таком случае мы должны будем сказать царманке? — Что мы поступили так, как и договаривались изначально, — огрызнулась Шесса. — Что, тоже ударился в этот слюнявый гуманизм? — Нет-нет, тут дело не в слюнявом, как ты прекрасно выразилась, гуманизме, — Шессе показалось или эти слова и впрямь прозвучали в его речи чуть иронически? — просто, как ты можешь видеть, у нас есть два выхода, каждый из которых ведёт к своим минусам. Мы можем либо согласиться с царманкой, к чему склоняются Цейса и Тсейра, либо настоять на своём, как это совершенно обоснованно предлагаешь ты. Но во втором случае мы теряем доверительные отношения с царманкой, не так ли? Выглядит несколько неразумным стоять на своём, учитывая то, что от этого зависят наши с ней отношения и, соответственно, возможность узнавать эксклюзивную информацию о Цармане… а также снимать в перспективе другие видео. Однако существует и третий выход. — Какой ещё? Удиви меня, любование распадом. — Наиболее простой, как ни странно, — он по-прежнему улыбался. — Мы пошлём видео, а ей скажем, что не делали этого, только и всего. Такой вариант, как ты можешь видеть, обеспечивает комфорт всех заинтересованных сторон. — То есть обмануть, — резюмировала Шесса. — Вот что ты мне предлагаешь, значит. Не собираюсь опускаться до этого. — Но она никогда… — Не узнает, я согласна. Не в этом дело. — Морально безупречного выхода, должно быть, в такой ситуации не существует, — он осторожно покосился на неё и спустился на ступеньку ниже. — Чем-то придётся пожертвовать в любом случае. Впрочем… — Есть ещё и четвёртый выход? — Шесса постаралась, чтобы в голосе был слышен сарказм. — Именно так, и его можно, пожалуй, назвать наиболее отвечающим интересам всех сторон. Ведь царманке не нравилось, что от видео может сложиться дурное впечатление о её родственниках и о планете в целом, верно? Я подумал, что мы могли бы предварить видео титром, поясняющим, что на самом деле такое поведение не является характерным. Полагаю, ей понравится эта идея… — А мне не нравится, — отрезала Шесса. — Это хоть и лучше, чем вообще не отправлять видео, но всё равно проявление слабости. Сначала уступим чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть, а потом она нам на шею сядет! И почему ты так уверен, что она согласится? Вдруг только больше разноется? — Решение в любом случае за тобой, Шесса, я лишь осмелился обозначить своё скромное мнение. Ты высказала когда-то замечательно здравую мысль о том, что следовало бы относиться к ней как к человеку, а не как к животному. Я размышлял сейчас об этих словах, и мне пришло на ум, что люди умеют договариваться друг с другом, это животное можно только выдрессировать. Шесса хотела было возмутиться, что имела в виду совсем не это, но как ни крути, он был прав — люди в самом деле умеют договариваться, а детей не дрессируют, как животных. Рассказал бы кто ещё об этом маме… Дрессировщики пользуются системой поощрений и наказаний — у мамы поощрением было отсутствие наказания. Она всегда считала, что, несмотря на отдельные перегибы, мама воспитывала их правильно. Но почему она так считала? Потому что, осознала Шесса с раздражением, так считала сама мама. Шесса думала, что ещё лет в двенадцать освободилась от её влияния, но, показалось ей вдруг, всё, что было в её голове, вложила туда мама — не прямым путём, так косвенным. В памяти всплыл надменный голос Нарц: «Ты просто тень на льду…». Шесса тряхнула головой. — Тогда пошли к ней прямо сейчас. Вряд ли царманка нас послушает, но, во всяком случае, сможем сказать, что мы пытались. Только предупреждаю — если она и после этого откажется, я всё равно пошлю видео, и плевать мне на доверительные отношения или как ты там выражался. Не может быть никаких доверительных отношений с тем, кто не держит своё слово. Там, изнутри, по-прежнему облезала с деревьев растительность, и отпавшие части прели в почве. Одни были цвета болезненных ран, другие — цвета гноя. Это могло быть симптомом какого-то глобального нездоровья планеты, снова подумала Шесса, но эти гости на празднике совсем не казались обеспокоенными… Возможно, это часть естественного цикла царманской природы. А возможно, им просто плевать на всё, кроме себя самих и еды. Склайз замедлил шаг. По сторонам он глядел очень внимательно, точно фотографировал всё глазами. — Любуешься распадом? — поддела его Шесса. — Наслаждаешься красотой гниения? Надо же было такую дичь придумать… Ну башка, конечно, у тебя варит. — Да, любуюсь, — его голос звучал неожиданно серьёзно. — Я в самом деле нахожу царманскую природу необычайно красивой и с удовольствием бы снял подобное видео. Понимаю, Шесса, для тебя это может прозвучать глупо, но, когда я говорил всё это, я не солгал ни словом. — О, а ты так умеешь? Неужели? — но тут Шессе пришло на ум, что сегодня он сказал ей куда больше искренних слов, чем за всё предыдущее время. Варианты вон предлагал… Хотя, казалось бы, что ему было бы проще, чем поддакнуть ей в очередной раз? Может быть, для него правда важно это идиотское любование распадом. Может быть — как для неё наука. Чудак человек… Шесса взглянула на него с невольным уважением. Она всё рассчитала правильно, так что царманка ещё не спала. На стук, правда, отреагировала не сразу — обижается, видать… Шесса удивилась, что почти не чувствует раздражения. Когда Склайз закончил пересказывать ей всё, что только что говорил Шессе, царманка некоторое время тоже молчала, только сверлила их своими круглыми глазами. Шесса не отводила взгляд. Потом она наконец что-то пискнула. — Геля согласна, — перевёл Склайз. — Только нужно будет вырезать пару сцен, но большинство из того, что мы отсняли, сохранится. Выражаю надежду на то, что тебя сможет устроить это условие, Шесса, но если нет… Вот же нахалка мелкая! Не может просто согласиться с их условиями, свои предлагает… Хочет, видимо, вырезать то, что её больше всего смущает. Шесса поймала себя на том, что и об этом думает без всякого раздражения. Ну да, царманка проявляет характер. Дурной, может быть, но характер. И даже слёзы на этот раз не льёт — уже кое-что. — Хотя бы так, — Шесса дёрнула плечом, стараясь не показывать, как размякла. На лице Склайза отразилось облегчение. — Но тогда у оставшихся кусков должен быть полный перевод, чтобы компенсировать утрату. Пусть она на следующей встрече этим займётся и в другой раз не обещает того, что не сможет выполнить в полной мере. И… — она запнулась. — И пусть ещё расскажет нам сейчас, что у них происходит с природой. Пригодится для твоего фильма.