По Кругу

«Люсьен» Сколько стальной ласки в этом имени? «Люсьен», как сливки на языке. «Лу» - два звука, полные загадки. Что ты скрываешь за этим именем? Что ты прячешь за магнетизмом синего взгляда? Какие удовольствия берегут твои чувственные губы? Какие тайны души хранятся в твоём шальном сердце? Аллан всегда был любопытен. Жаден до всего нового. Ему было плевать на достаток, на комфорт. Но ощущения новизны, такие терпкие и сладкие, вот чего всегда требовала его душа. «Лу» - бесконечная загадка. «Лу» - как свежий бриз на лице, благоухающий солью и горечью. «Лу» - восьмое чудо света – такой грязный и порочный, такой душевный свой-в-доску парень, такой неземной и недосягаемый. Он преследует тебя в виде отблеска на сетчатке закрытых глаз, он вдохновляет людей и сводит их с ума. Он сводит с ума и Аллана, который хочет узнать. Хочет понять. Попробовать на вкус. Разобрать на составляющие. Ответить, наконец, на те вопросы, которые мучают его от заката до рассвета и от рассвета до заката. Аллан отдаёт все свои душевные и творческие силы. Он делится с ним всем, что пришло ему в голову. Он боится и хочет увидеть удовлетворение в этих синих глубоких глазах. Слова Лу такие жестокие, такие обидные, а иногда, такие правильные, полные смысла, полные вдохновения. Лу – муза Аллана. Муза, заставляющая исписывать стопки хрустящей бумаги в мучительных попытках написать что-то, что перевернуло бы мир вверх дном. Муза, с которой можно нажраться до бессознательного состояния или ширяться наркотой в отвратительных, ободранных квартирах. Лу, верно, привык, что все заглядывают ему в рот и ждут одобрения. В классе он выступает блестяще. Каждый раз создаётся впечатление, что он и профессор Триллинг беседуют наедине без всей этой толпы студентов, пристально следящих за потоком их общей дискуссии и безуспешно пытающихся понять, о чём речь. Лу – талантливейший студент, лучший на своём курсе, обладающий репутацией молодого гения и неуправляемого в жажде удовольствий и открытий. Лу любопытен также как и Аллан. Лу часто ведёт себя так, как никогда не повёл бы себя ни один добропорядочный американец, а потом с маниакальной жадностью наблюдает за реакцией окружающих. И в глубине души Аллан понимает, что Лу – человек, который не побоится пересечь любые границы дозволенного. Аллан счастлив снискать его расположение, счастлив участвовать во всех его проделках. Рядом с Лу он чувствует, что принадлежит к чему-то значимому, чему ещё пока нет названия, но не сомневается в том, что они в начале чего-то великого, чего-то революционного, чего-то, что даст крепкого пинка под зад американскому обществу, так приверженному условностям и традициям. Вместе с Лу они придаются мечтам, читают Рэмбо и Эмерсона, цитирую Йейтса, как истину в последней инстанции, и ему кажется, что они задыхается от переизбытка нового. Перед ними готова открыться целая вселенная, суть всего, суть жизни в бесконечном круге, где всё, что утрачено, должно вернуться, пока ты не попробуешь сломать его. «Мир станет шире», - шепчет Лу, глядя на него глазами сфинкса. «Мир станет шире», - говорит Алан в унисон. И это почти как оргазм, разделённый на двоих, почти как тайна, замешанная на крови, почти как просветление Будды, и Аллан не знает, как не влюбиться, как сберечь своё сердце. У него, конечно же, не получается. И он падает, падает, падает в пропасть собственных отчаянных чувств. «Ты писатель?», - спрашивает Лу с выражением неверия и восторга, и за этот взгляд Аллан готов стать кем угодно – хоть писателем, хоть балериной. Неважно. «Ну, ты пока ещё никто», - говорит Лу, прищурив наполненные тайной и опушённые светлыми ресницами, глаза. И Аллану хочется стать всем, стать великим, стать значимым.