Мой Бес и другие члены семьи

Стомпо́́л меня почти убедил. Да и не так это и сложно — уговорить человека сделать то, что ему уже давно и очень-очень хотелось. — Ну где ещё ты сможешь познакомиться с нормальным парнем? Объявление дашь в газету: «М ищет М для дружбы и не только?» Или по сайтам начнёшь искать? Так мало того что там одни москвичи да питерцы, так ещё и хрен знает на какого маньяка налетишь, — Стомпол говорил с таким апломбом, с таким знанием дела, что мне захотелось его подколоть. Останавливало одно: терять единственного союзника в самой рискованной и желанной авантюре, ради сомнительного удовольствия потоптаться на чужой мозоли, не хотелось. — Так ведь и в клубе тоже неизвестно на кого нарвёшься. Опять же, там с девчонками знакомятся… Это же не специальный клуб?.. — мне не понравилось, как прозвучал мой вопрос: не то с надеждой, не то с разочарованием. — Не-а, обычный. У нас других ещё сто лет не откроют. Но ты не дрейфь. Люди туда разные тусить ходят, сам увидишь, — от радостного предвкушения он раскраснелся и стал выглядеть моложе своих… А сколько ему на самом деле? Он меня старше где-то лет на пять-шесть, значит, около двадцати пяти. Прилично!.. Стомпол хоть и старался закосить под малолетку, одеваясь в «GOLD JEANS», но выглядело это смешно. Как тётка на излёте, наряжающаяся в бантики и рюшечки. — И где это я увижу? В темноте на танцполе? Или по чужим столикам шастать начнём? — Чего ты завёлся? Кто в теме — сразу вычислит. Зуб даю, тебя точно не упустят. Только в туалет один не ходи, мне свистни, подстрахую, — в голосе Стомпола опять пробились покровительственно-снисходительные нотки, которые я терпеть не мог. Не удержавшись, подковырнул: — Будешь подглядывать за процессом «знакомства»? Что, эти зубы уже надоели, решил новыми обзавестись? Лицо Стомпола обиженно-страдальчески скривилось. Он искренне обиделся, но мне и без того было стыдно: тема вставных зубов — самая болезненная для него. Как-то в порыве пьяной откровенности Стомпол поделился, что в первый раз ему пришлось вставлять два передних зуба в четырнадцать лет. Тогда он был «завсегдатаем» общественных туалетов. Тупо, подсматривал за мужиками. Если мужик приходился по вкусу, то Стомпол замирал в немом обожании. Но проблема была в том, что его типаж — бугаи, без шеи и мозгов, но с «понятиями». Конечно же, ни один из них не ответил Стомполу взаимностью, если не считать за взаимность регулярное выбивание зубов. Другие мужики тоже не радовались столь пристальному вниманию, но хоть не мордовали. Регулярное знакомство с кулаками не отбивало у Стомпола желания подглядывать, а такая форма физического контакта с объектом влечения сексуального напряжения не снимала. В общем, это был тот случай, когда охота пуще неволи. Отлежавшись дома, он бодро отправлялся в зубопротезный и цикл замыкался: вокзалы, кафе, кинотеатры, яркое и доступное «объяснение», что подсматривать некрасиво — подбитый глаз или зубы в кармане. Уже после второго или третьего посещения стоматологической поликлиники к нему и приклеилось это прозвище. Не «Шура́» или «Беззубый», не «Шепелявый», а «Стомпо́́л». И оно прикипело так, что заменило имя. Повзрослев, он стал больше ценить жизнь. А может, интернет стал доступней. Но в остальном для него всё осталось также. Высокий темноволосый Стомпол был вполне симпатичен, но ему почему-то катастрофически не везло на знакомства. Долгое время он удовлетворялся лишь мечтами да собственной рукой. Только пару лет назад Стомполу подфартило и он, наконец-то, лишился совсем даже не зубов. Про то, как это произошло, он так и не раскололся, нацепив пьяно-счастливое выражение. Зато рассказал, что больше месяца трясся от страха, боясь посещений не ставшей уже родной стоматологии, а вендиспансера. Сразу становилось ясно, что счастье было случайным, незнакомым и разовым. От мысли, что наши личные жизни похожи (только моя без туалетной эпопеи), мне как-то вдруг стало не по себе. Я не извинился за сказанную гадость, но… — Стомпол, а как тебя на самом деле зовут? Вопрос его, кажется, удивил. Он задумался о чём-то, а потом махнул рукой: — Оно тебе нужно? Я привык, да и имечко у меня отстойное. Поэтому когда знакомлюсь, представляюсь Стомполом, или Полом. По ситуации. Кстати, не забудь, в клубе меня знают как Пола. Меня разобрал смех. «Пол»! Такой гламурненький пафос! Ну как тут можно было не съехидничать? — Ага, а ты меня герром Зойдбергом. — … — Стомпол аж застыл от удивления, выразительно тараща глаза. Он явно ждал объяснений. — Школьная кликуха. Из-за клешни. Я ждал, когда он сообразит, с любопытством рассматривая очумевшую физиономию. Но когда до Стомпола дошло, он покрылся красными пятнами стыда или вины (его способ краснеть). Вероятно, вспомнил момент нашего знакомства. Хотя ему-то как раз краснеть и не стоило. Тогда я только-только устроился на работу и ещё чувствовал себя неловко. Поэтому когда какой-то чувак нахально отсканировал меня взглядом с головы до ног, мне захотелось съёжиться в комок. Или наоборот — развернуться и засветить ему в глаз. — Не обращай внимания. Это Стомпол, наша местная достопримечательность, — Тамара, вводившая меня в курс дела, чуть скривилась,— навязчивый, но безобидный. Неуловимо мелькнувшее выражение брезгливого отвращения меня удивило. Я посмотрел на парня внимательней. У него было узковатое лицо и здоровенный для такого лица нос, но на Сирано он всё равно не тянул. Продуманный беспорядок на голове и рэперский прикид тоже не делали его уродом. Немножко дебильная улыбка от уха до уха была настолько заразительной, что я с трудом удержался от улыбки в ответ. Может он и был придурком, но придурком обаятельным. Тамара по-своему истолковала моё изумление. — Фамилия у него ещё хуже — Аак! Ты не переживай, он на втором этаже работает, видеться редко будете. Дождавшись её ухода, «достопримечательность» подвалила ко мне, с ходу протянув пятерню для знакомства. — Стомпол. Рукопожатие. Самый ненавидимый мною жест. — Артём,— я назвался, но правую руку оставил в кармане. Все по-разному реагируют на такое «пренебрежение», но Стомпол меня просто морально убил. Со слезами в голосе он негромко, но зло выплюнул: — Наплели уже? Западло руку пожать? — Нет. Просто левой не получается. Я пробовал. Стомпол прищурился, ожидая продолжения, но я молчал. — Левша, что ли? — По необходимости,— мне всё-таки пришлось вытащить изуродованную руку. И тут Стомпол поразил меня ещё раз. Он был первым человеком, который, увидев скрюченную (а осенью, зимой и весной ещё и красно-синюю) конечность, не дёрнулся от ужаса и отвращения, а стал рассматривать её с благоговейным восхищением. — Нож? Предположение, что я схватился за бандитский нож, отражая какое-то там нападение, меня насмешило: — Стакан. На мой смех Стомпол совсем не обиделся, а, уставившись на меня с жадным интересом, стал ждать объяснений. Пришлось рассказывать историю моего совсем не боевого ранения. — Из-за ерунды, можно сказать, я четыре года назад в больницу попал. А вышел реально инвалидом. На ужине в столовой взял стакан компота и пошёл к столику. Поднос не стал брать. Зачем он нужен, для одного стакана? Ну, наверное, это и не важно было. А там уборщица как раз полы помыла: воды из ведра налила и растащила её шваброй. Типа, лужи сами высохнут. Я поскользнулся, а для равновесия руки вскинул. Стакан уронил, но всё равно сам не удержался: с размаха на задницу шлёпнулся. И получилось так, что ладонью на этот разбитый стакан насадился. Сидел потом и как дурак руку рассматривал. В тыльной стороне ладони донышко стакана торчит, снаружи — «розочка» гранённая. Остальное я Стомполу тогда не стал рассказывать. Потому, что это было слишком… Слишком. Проклятый стакан переломал нам всем жизни. Руку мне в этой же больнице заштопали и сверху гипс наложили. Только лангетку неправильно состряпали и раздробленные запястные кости не поправили. Они срослись как попало, и кисть искривилась, став похожей на клешню. Но об этом мы узнали намного позже. Вернее, совсем поздно, через полгода почти. И это были только цветочки. В больнице мне ведь просто стянули крупные сосуды, чтобы остановить кровь, и безобразно соединили края раны. А нужна была микрохирургия: сшить нервы, сухожилия сгибателей, разгибателей, и всё такое. Но никто об этом и не заикнулся. Не знаю, как оно там получилось бы, скорее всего никак (первую неделю я под капельницей провёл), но время было упущено. Рука внутри омертвела, а огромные рубцы соединились в одну багровую твёрдую опухоль. Когда мне сняли гипс, мама чуть не закричала. Она кончиками пальцев гладила мою култышку и плакала. Зря осторожничала, кисть я не чувствовал совсем. Зато от предплечья до запястья такая боль руку раздирала — на стены лез. Анальгетики пригоршнями лопал до обдолбания и всё равно не помогало. Иногда боль не позволяла уснуть ночами. Я стал раздражительным, на всех рычал и кидался. Мама искала народные средства, ко всяким целителям меня таскала, какие-то «виатоны» выписывала. Кто ей подсказал, не знаю, но однажды вечером она пришла и заставила Иришку найти сайт Института Травматологии и Ортопедии. Сконтактировалась с ними и получила подробную консультацию. Оказалось, что тянуть с операцией совсем нельзя. Она тут же записала меня на очередь, а сама кинулась деньги занимать. Полгорода оббегала, а потом плюнула и оформила кредит. На работе как-то договорилась, чтобы ей дали отпуск, и, бросив отца, Иришку с Алинкой, поехала со мной в Москву. Там я ей нервы помотал, ужас. Сейчас вспоминаю — стыд жгучий, а тогда всех ненавидел и её тоже. Кто такое не пережил — не поймёт. Я ведь от одной операции не успел очухаться (а у меня ещё и осложнения были из-за сердца) и тут же узнал, что нужна будет вторая, а может и третья. В этот раз врачи смогли только исправить чужие ошибки. Мне и одной хватило с гаком — уже мёртвая рука вдруг снова огрызнулась дичайшей болью! А предстояло пройти через это снова. И гарантий никаких. Вернее, гарантировано одно — полностью рука рабочей не будет никогда. «Мы попробуем добиться семидесятипроцентного восстановления». Столько боли и никакого будущего. Хоть удавись. А рядом такие же калеки истерящие — соседи по палате. Вернулись мы из Москвы, а тут папаня и нам, и любовнице сюрприз сделал — ребёнка. По-моему, маму даже не развод подкосил, а то, что он потребовал раздела квартиры или своей доли, хотя знал, что у матери ни копейки нет. Месяца полтора-два они ругались и посуду били. Самое нелепое, что бил-то посуду отец, обвиняя маму во всём. Голосил, что он такой несчастный и одинокий, вот и получилось, как получилось, а он ни в чём не виноват. В конце концов, мы с мамой переехали: из трёхкомнатной в центре — в полуторку на окраине. Иришке с мужем мать однокомнатную сняла. Остатками от продажи «родного очага» она рассчиталась по долгам — отец и банк получили свои деньги. Вот так и полетела кувырком наша жизнь. У мамы, у сестры с семьёй, у меня. Отец, родной дом, друзья во дворе и школе, — всё осталось позади. Меня, капризного избалованного ребёнка, выкинуло во взрослую жизнь. А она жестока к неполноценным. Особенно, если они не только физические уродцы, но и моральные, не вписывающиеся в обычные рамки. Сполна я это почувствовал в новой школе. Кое-как её окончив (опять спасибо маме, она почти выпросила аттестат), я вытравил все воспоминания о ней. Получилось, что не совсем, прозвище вот всплыло, нечаянно. В колледже тоже несладко пришлось. Хуже, чем в школе. Но я и это пережил, изменившись окончательно. Замкнулся, с настороженностью ожидая любой пакости от людей, озлобился. Но рядом со Стомполом, битым-перебитым, и всё же не растерявшим детский восторг от жизни, постоянно фонтанирующим нереальным позитивом, я оттаял. С ним невозможно иначе. Сейчас он с энтузиазмом рылся в моём шкафу, ища мне какие-то потрясающие шмотки для предстоящего похода. Интересно, как он собирался найти то, чего в моем гардеробе никогда и не имелось? — …этот блейзер… и шарфик… или джемпер лучше?.. и всё, а то раньше двенадцати из дома не выберемся, — глухо донеслось из шкафа, а я с интересом разглядывал торчащие пятки и оттопыренную «пятую точку», так и напрашивающуюся на хороший пендель. Кое-кто утверждал, что мы со Стомполом положительно влияем друг на друга, уравновешивая. Враньё. Он после нашего знакомства взрослее и серьёзнее не стал, а вот у меня детство … заиграло. Хотелось дурачиться, потому что поверилось: теперь всё получится. Звонок мобильника я услышал сразу, но пришлось его долго искать в том разгроме, который устроил Стомпол. Всё ещё находясь в приподнятом настроении, я спросил: — Да, мам, привет. Что-то случилось? Мама долго не отвечала, а потом, всхлипнув, выдавила: — Славика зарезали… — и разрыдалась в трубку. Потом я разобрал ещё: «Приезжай, ты нам нужен!» — и отбой. Выдернув из шкафа обалдевшего Стомпола, я стал выворачивать его карманы. — Давай все деньги, сколько есть. Я уезжаю — зятя убили… там мать в шоке, и сестра, даже не знаю в каком состоянии…