Мой Бес и другие члены семьи

У маминого дома я оказался меньше чем через полтора часа. Из них двадцать минут я провёл, кидаясь на стены в ожидании заказанного такси. Но как только я сел в машину, мне захотелось вернуться к себе в квартиру. И чтобы не было этого звонка… Я смотрел в окно и отстраненно думал о том, сколько времени заняла бы дорога днём. В час пик плотина ГЭС, соединяющая два города, превращалась в одну гигантскую пробку, лениво рассасывающуюся в течение нескольких часов, и близость родного города была всего лишь самообманом. Ночью же трасса была пуста, машина летела, и я ощущал, что уже вот-вот… мечтая о том, чтобы ехать и ехать бесконечно. А ещё я старательно заставлял себя думать о чём угодно, но только не о том, что сказала мама. Сосредоточиться на глупостях не получилось, зато удалось отключиться вообще, и через некоторое время я уже просто бессмысленно пялился на дорогу. Такое тупое оцепенение сыграло со мной злую шутку — я рассчитался с таксистом и сразу же отпустил его. Хотя нет, сглупил я раньше: не спросил у мамы, где она. «Поцеловавшись» с закрытой дверью мамкиной пустой квартиры, я потащился к Иринке, зло футболя пивные банки. А потом топтался возле Иркиной девятиэтажки — всё пытался придумать, что я им скажу. Мне не пришлось даже звонить. Только я вышел из лифта, как дверь открылась и мама, обняв меня, разрыдалась. Она уткнулась лицом мне в шею, заглушая звуки. Мама, всегда такая… королева — властная, мудрая, сильная — хлюпала носом, как Алинка, которую стукнул соседский пацан. У меня затряслись колени. Это было страшно. Я готов был сам разреветься от жалости и беспомощности. Выплакавшись, мама потянула меня в воняющую валерьянкой квартиру, тихо прикрывая за нами дверь. В прихожке она приложила палец к губам и глазами указала в сторону кухни. И только там, сначала старательно закрыв дверь, а потом, потихоньку накрывая на стол, простонала: — Тёмка, как же это? Как мы теперь?.. Тёмка… С большим трудом я добился от неё более-менее связного рассказа, основанного на истеричной исповеди Ирки и собственных маминых додумываний. Однако то, что она рассказала, было совершенно нереальным и нелепым. Моя пустоголовая сестра, решив, что муж не уделяет ей достаточного внимания, закатила скандал. Что там было и как — не понятно, но вроде всё упиралось в то, что Славка нашёл подработку и, приходя домой почти ночью, заваливался спать. Сегодня он пришёл пораньше, и Ирка решила потащить его в гости или куда-то ещё. Славик не согласился, и тогда она, психанув, умотала к подружке. Где-то подцепила парня, который проводил её до дома. А в подъезде тот начал её лапать. Иришка заорала, Славка выскочил на её крик и напоролся на нож. Парень умотал, а Иринка осталась реветь в подъезде, обнимая истекающего кровью мужа. Соседи, которым надоел шум, позвонили в милицию. Милиционеры приехали, вызвали «скорую». А сами стояли рядом, ничего не делая. Славик «скорую» так и не дождался… — Мне Ирку прибить хочется! Мозгов у неё совсем что ли нет? — злость и жалость к этой дуре выжигала душу. У мамы закаменело лицо. — Артём! — мамин окрик на меня не подействовал. Ирка — моя сестра, единственная, любимая. Но как же она иногда раздражала своей игрой в маленькую, капризную и «совсем-совсем беспомощную» девочку. Доигралась. — Хрен с ним, с хахалем. Но почему она «скорую»-то не вызвала, кровь не попыталась остановить?.. — от злости у меня даже закружилась голова, а сердце запрыгало, как мячик. Мама сориентировалась мгновенно: накапала в стакан воды невесть откуда взявшийся корвалол и, словно забыв, что я давно справляюсь левой рукой, поднесла стакан к губам. Ласково забормотала, уговаривая: — Ты, Тёмочка, не злись на неё. Она и так жизнью обижена. Она ведь до трёх лет у нас солнышком ненаглядным была, и вдруг ты родился. Да ещё… больной. У меня сердце только о тебе и болело, а про Иришу я забыла. Кормила, обувала, одевала, но всё равно забросила… Ей ведь любви не хватало, ласки, заботы — всё тебе одному доставалось. Вот и выросла она такая. Двадцать с лишним лет, а ума нет — в куклы играет. И в критических ситуациях теряется, ведёт себя, как маленький ребёнок: плачет и ждёт помощи от взрослых. Ну вот такая она у нас, — мама развела руками, — что тут поделаешь? Мне нестерпимо захотелось прижаться к маме и извиниться за всё, за всё. Но я лишь коснулся её волос: — Пойдём спать? Ты мне здесь постели, а сама к ним… Вдруг проснутся… Иришка проснулась только к обеду, а Алинка вообще к трём часам. На них, наверное, успокоительное вчерашнее так подействовало. Мама сказала, что Иришка своим рёвом Алину разбудила и напугала девчонку так, что та в истерике закатилась. Хорошо ещё, что врачи не уехали. К трём часам дня мы с мамой уже с ног валились. Столько всяких дел по подготовке похорон. Это беготня была тяжелой, но совсем непереносимыми были звонки и визиты, якобы соболезнующих, а на самом деле с жадным любопытством вызнающих подробности чужого несчастья. Именно такие объяснения и выматывали большего всего, а нам ещё предстояло вопрос с работой уладить. У мамы всё быстро утряслось: на заводе уже знали про Славика и даже материальную помощь выделили. Мне же пришлось просить Стомпола, чтобы он разрулил. Ира хоть и встала поздно, но лучше бы она ещё поспала. С ней было фигово. Она шаталась по дому как лунатик — бессмысленное выражение лица, «рыбьи» глаза. Несколько раз она прошла мимо Лины, тянувшей к ней руки, как мимо пустого места. Нас с мамой она тоже «не видела». По какому-то только ей понятному принципу Иришка хватала разные вещи, мяла их в руках, роняла, иногда застывая в середине движения. Мама смотрела на неё с ужасом, прижимая пальцы к губам, словно боясь закричать. Надолго мамки не хватило: — Тёмка, сделай же что-нибудь, у меня сердце разрывается! Она же у нас совсем дурочкой станет! — и она суетливо натянула на Алинку комбинезончик, уводя её во двор. Меня мамино бегство даже немного разозлило: Иришка, бродящая как зомби, пугала и меня. Вчера я запросто мог навалять ей, но сегодня она казалась чужим брошенным ребенком. Заглянуть ей в лицо у меня не хватило духу, и я прижал Иринку спиной к себе, обхватив руками, согревая. Она подскочила, завизжала и забилась в моих руках. У меня опять сердце чуть не выскочило, и началась одышка, но я всё равно удерживал Ирку, дергающуюся в каком-то припадке. Когда она обессилила и просто расплакалась, я её отпустил. Сестра рухнула на палас, и я упал рядом, хватая ртом воздух.