Я Сбываюсь

Без скандала не обходится. Долгая неделя разборок, уговоров, слез и угроз. Я оставляю квартиру Ларке, все же покупал ее, когда уже были вместе. Машину продаю. У Ларки есть своя. Она швыряет в меня моими же подарками, машину тоже покупал я, но ключи от неё Ларка придерживает. Но я не забираю ничего. Оставляю даже большинство своих вещей. Первое время квартиру придется снимать, нет смысла тащить много барахла. После переезда у меня свободная неделя на обустройство. Дальше придется приступать к работе. Я жду этого дня как блага, потому что тогда мне больше не придётся размышлять о своих решениях. Но на третий же день в Лондоне я не выдерживаю. Изучаю спутниковую карту, кручу так и этак зеленые поля на мониторе лаптопа, беру такси и еду. Водила отказывается выезжать за пределы Лондона, но я уговариваю, по-российски обещая двойной тариф. Он честно убеждает, что взять машину напрокат, даже с водителем, выйдет дешевле. Но мне наплевать. Если он не поедет прямо сейчас, я могу передумать. И мы едем. Тащимся на старообрядческом метрокэбе больше часа. Я уже понимаю, что совершил глупость, и еще полтора часа обратно меня доконают. Трижды прошу остановиться и выхожу курить. Видимо, мы подъезжаем к деревне с какой-то другой стороны, сворачиваем с трассы, плетемся по грунтовке между полей, вдоль сложенных из камней невысоких оград, разделяющих землевладения, минуем пару похожих друг на друга коттеджей. А потом сердце ухает и пускается вскачь. Слева я вижу дорогу, ведущую в деревню. Справа самшитовая изгородь и за ней знакомый серый домик с красной лаковой дверью. Я не понимаю, что это. Как это может быть. Прошу кэбмена подождать пару минут. А когда толкаю калитку своей рукой, меня сразу встречают две веселые дворняги. Я быстро расплачиваюсь с таксистом и отпускаю его, он заметно расстроен - полтора часа обратно в полном одиночестве. А у меня от его голоса уже гудит в голове. Проскальзываю за калитку, усаживаюсь на крыльце и закуриваю в обществе изучающих меня собак. Сижу и не знаю, что думать. То, что, приехав сюда, обнаружил дом, тот самый, из своей странной галлюцинации, уже заставляет сомневаться - в своём ли я уме. Почему-то уже уверен, что дом и собаки окажутся не последними в списке совпадений. Тут же начинаю паниковать. Что я скажу при встрече с человеком, еще недавно казавшимся выдумкой воспаленного сознания? Зачем я приехал и что я вообще здесь делаю? “Соберись, тряпка!” - говорю себе. Я взрослый, ответственный человек, только что принявший пару жизненно важных решений, неужели я не найду, что сказать какому-то незнакомому деревенскому жителю? Решаю не придумывать ничего заранее, а действовать по ситуации. Пытаюсь успокоить сердце, убегающее вприпрыжку, и непривычную дрожь в пальцах. Выкуриваю очередную сигарету и успеваю почти расслабиться, когда слышу характерный шелест велосипедных шин. Он сразу заезжает в оставленную мной приоткрытой калитку, соскакивает со своего понтового пошарпанного байка, стаскивает шлем и только потом замечает меня. Замирает на мгновение, скорее от неожиданности, и я замираю - забыл как дышать. Но быстро прихожу в себя и сразу бегло извиняюсь за вторжение, здороваюсь, спрашиваю, действительно ли сдается комната. Стивен, а это именно он, удивленно выгибает бровь, отвечает, что комната сдается, но он не уверен, что меня устроит. Прилаживает шлем на руль, неспеша выуживает ключи из кармана, открывает дверь и впускает меня в дом. И я окончательно убеждаюсь, что это он - мой невозможный рыжий Стиви, которого я хочу стиснуть до хруста, прижать его голову к своей груди или самому прижаться и сопеть ему в шею. У меня уже нет сил ждать и терпеть, я хочу отпустить эмоции, распирающие изнутри, хочу рассказывать, что, наконец, вспомнил, кто я, откуда и что тут делаю, спрашивать, как он жил здесь эти недели без меня. И все бы ничего, но он не знает меня. Я ему совершенно не знаком. Он говорит сдержанно, короткими фразами, слегка взволнован, интересуется, кто же насоветовал мне обратиться к нему. Я уклоняюсь от ответа, кидаю пару комплиментов его дому и уверяю, что комната мне понравится и место подходит. А он ведет себя так, словно не решил еще, будет ли сдавать ее мне. Перечисляет недостатки, предупреждает, что готовит паршиво и завтрак мне не обеспечит, я соглашаюсь на все. А он снова затевает сеанс антирекламы: в городке есть доступные варианты и к цивилизации ближе, и с хорошим полупансионом, но я упрямо повторяю, что хочу здесь. Не сильно радостно, словно я вынудил его проявить гостеприимство, предлагает чаю. А мне - хоть яду из его рук. Хочу чего угодно, лишь бы посидеть спокойно напротив, посмотреть в его глаза, не дать ускользнуть видению. Стивен ставит чайник на плиту, хрустит бумажным пакетом с логотипом пекарни, достает початый батон. Вижу в его руках огромный хлебный нож с волнистым лезвием и не успеваю предложить свою помощь, как он уже нервно вздрагивает, порезавшись. Шипит, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, я подлетаю, уже привычным жестом отрываю квадрат бумажного полотенца и присваиваю его пострадавшую руку, вцепившись в запястье. Тесно зажимаю порезанный палец у себя в кулаке. Стоим близко, ближе только объятия. Стив замирает. В глазах паника. Пара секунд, и он пытается вырвать руку из моей мертвой хватки. Но я не пускаю, сильнее прижимаю к груди и смотрю на его смятение. Решаю - сейчас. Спрашиваю уверенно, так, как будто мы оба знаем ответ: - Стивен Уэйн, ты загадывал меня? - еще секунда и я готов целовать его. Он вдруг вздрагивает, и минутная оторопь слетает, оставляя на лице только недоверие и иронию. - Что? Что вы себе позволяете?! - снова пытается выцепить свою плененную кисть. - Ты загадывал желание, Стиви? Ты общался с вашими духами земли? - Мужчина! Вы в своём уме? - все же вырывается. - Я спрашиваю тебя: ты ходил к этим твоим магическим камням? Стив отскакивает от меня с резвостью молодого оленя, готового прянуть наутёк. Я наступаю, но между нами тут же оказывается обеденный стол. Движемся по кругу, не замечая стулья, задевая углы и глядя друг другу в глаза, Стив - с испугом и недоверием, я - с веселым азартом решимости. Он пытается иронизировать, проверяя, насколько серьезен я. - Вы нездоровы? Вам такси вызвать? - Здоров. Как никогда! – отвечаю, расплываясь в плотоядной улыбке. - Говорила мама, не водить домой незнакомых мужиков! Что вам от меня надо, дяденька? - А мы с тобой знакомы, Стиви! Ближе чем ты думаешь! - Правда? И когда же мы успели познакомиться? - А месяца два назад примерно, когда ты ходил к древним истуканам, помнишь? - Ну, ходил – помню. А ты-то тут при чем? Следил, что ли? - Ходил? Хорошо. И что потом было? Помнишь? - А ничего не было! Чего тебе от меня надо? - Хочу, чтобы ты вспомнил, что загадывал! - Мало ли кто чего загадывал! Отвали от меня, маньяк! – Стив продолжает увиливать, огибая стол, но я все же изловчаюсь и, сделав выпад, хватаю его за руку. Откидываю ногой стул и приближаюсь к трепыхающемуся пленнику, точно зная, что не выпущу, пока не услышу нужный ответ. - И что было, Стиви? - Ничего! – он выкрикивает почти отчаянно. – Нажрался, истерил, разлил виски, сломал велик, пришел домой и проспал сутки! Похмелье было, вот что! Я понимаю, что для него, если и случилась тогда галлюцинация, подобная моей, то кажется она ничем иным, как похмельным бредом. А я, весь такой красивый, вламываюсь и требую бредовых ответов на бредовые вопросы. Сразу же смягчаюсь. Пытаюсь говорить спокойно и вкрадчиво, не отрывая взгляда от распахнутых светлых глаз: - Пожалуйста, ответь: загадывал меня? – жду, затаив дыхание. Если он пойдет в отказ, то мне больше нечего тут делать. - Загадывал! – кричит мне в лицо, словно выплевывает ответ, которого я добивался. - Доволен?! Я смотрю на его руку, которую он все еще пытается вырвать из моего капкана, наверное, на бледном запястье останется синяк, порез уже перестал кровить – мой трюк с полотенцем как всегда помог – я снова смотрю в его глаза, погружаю пострадавший палец в рот, медленно обвожу языком, посасываю, и от этих действий у меня самого слабеют колени. Стив замирает, и мне кажется, я слышу, как барабанит его сердце. Чувствую, что он больше не сопротивляется, только шумно выдыхает: - Что ты делаешшшшь, придурок? - Я? Сбываюсь, – отвечаю, выпустив палец изо рта, и сразу целую в центр раскрытой ладони. Боюсь спугнуть минутное затишье, но не могу не продолжать, кладу его руку туда, где и моё сердце колотится так, что готово проломить грудную клетку, прижимаюсь лбом к его лбу, глажу по затылку, перебираю рыжие пряди и понимаю, что в этот раз сделал все правильно. Стиви сам целует меня, я только поддаюсь и отвечаю, больше не напираю и не требую ничего. Он уже сдался, а мне только и нужно, чтобы он понял, почувствовал, привык. Чтобы вспомнил. Стоим так минут пять, обнявшись почти целомудренно, целуемся и не позволяем себе большего. Он первый отстраняется, а я боюсь отпустить его даже на шаг, но он лишь снова заглядывает мне в глаза и теснее обвивает руками шею: - Ты псих. Ты знаешь это? - Угу, - мычу я и тянусь за новым поцелуем. - Ты хоть вспомнил, наконец, как зовут-то тебя, Джон Смит? - Так ты, тварюга рыжая, помнишь все? – я пытаюсь казаться возмущенным. А он только смеется. И я продолжаю на чистом русском: – Так и зовут: Кузнецов Андрей Иваныч. Тридцать три года. Не состоял, не привлекался, не замечен. Стиви улыбается, двигает непонимающе бровями, переспрашивает, пытаясь понять, что из этого имя. Поясняю с более понятным английскому уху произношением: - Андрей. Эндрю Джон Смит, буквально! - и язвительно продолжаю: - Значит, помнишь, как говорил, что любишь меня? Он хохочет и упирается ладонями мне в грудь: - О! Это еще надо посмотреть, как ты вести себя будешь, Эндрю Джон Смит! - Ах вот как? - я снова вспыхиваю театральным возмущением, а он продолжает издеваться: - Я все помню. И то, как ты просил трахнуть тебя, умолял практически! Теперь наступает моя очередь сощурить глаза и заявить мстительно: - А вот это как раз я еще посмотрю на твое поведение, Стиви Уэйн! Ну, и физически этого ничего вообще-то не было! – я пытаюсь съехать со щекотливой темы. - Смотри, смотри. Будешь качать права – физически останешься без ужина. - Наплевать. Я не ужинать сюда приехал! - Неужто трахаться? - Не без этого! Стиви, еще пара слов, и я за себя не ручаюсь! Мы снова на тесном диванчике в гостиной, под одним маленьким пледом, так и не добрались ни до душа, ни до спальни, коты распуганы, окна нараспашку. В какой-то момент, когда дыхание только-только начинает восстанавливаться, когда уже хочется курить, но еще невозможно лень вставать, я прижимаюсь грудью к теплой спине Стива, обнимаю его за плечи и понимаю, что невидимый круг замкнулся. Распутался клубок из вины и разочарования, который мучил меня столько времени. Я не боюсь принятых решений, меня не тяготят предстоящие трудности, я чувствую, что абсолютно прав. А он не подозревает пока о моих глобальных размышлениях, мы еще толком не разговаривали. Смущается и от этого снова язвит, говорит, что не ждал сегодня гостей и к приёму сексуальных террористов не готовился, так что проблема у нас обоих. Я смеюсь и не знаю, как объяснить, что по сравнению с тем, что я пережил за последний месяц – у меня больше нет проблем. Уже позже, ближе к ночи, с трудом выныривая из захлестнувшей эйфории, прошу Стива найти в интернете расписание каких-нибудь автобусов и говорю, что утром должен вернуться в Лондон. Он сразу же мрачнеет, замыкается и сухо сообщает об одном транзитном маршруте, проходящем неподалёку, и втором, идущем из соседней деревни. Я ловлю перемену в его настроении и начинаю оправдываться: в ближайший понедельник приступать к работе, а еще столько нужно сделать. Он не слушает, вылезает из развороченной постели, идёт на кухню, я плетусь следом. - Стиви, ну что случилось? Ну не будь ребенком! Мне нужно ехать, - пытаюсь объяснить очевидное. - Я не ребенок, Андрей. Давай без мелодрамы. Нужно – значит поедешь. Но лучше бы ты вызвал такси и свалил прямо сейчас. - Стиви? Ты уверен, что понял все правильно? – до меня потихоньку начинает доходить. - Думаю, да, – он стоит спиной ко мне, абсолютно обнаженный, но уже наглухо закрытый и неприступный, и наливает в стакан воду. Почему-то я уверен, что жажда тут не при чём, это просто способ занять руки, чтобы не врезать мне в челюсть. - Стивен Уэйн, - говорю я строгим голосом, - мне нужно уехать, чтобы как минимум отказаться от квартиры, за которую уже внесен залог и купить машину. Ты же не думаешь, что я буду по два часа кататься каждый день отсюда на работу и обратно на автобусах? Стив замирает, прислушиваясь. Я подхожу сзади, кладу руки ему на талию, прижимаюсь губами к шее, там, где ниже линии волос выступает такая соблазнительная цепочка позвонков, потом провожу носом по веснушчатому плечу. - Ты дурак, что ли? Хрен ты меня теперь выпрешь. Ты ж меня сам загадал. Значит, я остаюсь, буду портить тебе жизнь, пока ты не пойдёшь к своим каменюкам и не попросишь их отослать меня обратно. Он выдыхает, разворачивается лицом ко мне, в его светлых глазах я успеваю заметить и боль, и облегчение, но он быстро берет себя в руки и начинает ёрничать: - Оставайся. Пока… Может и не пойду к ним больше. Я слышал, ты весьма неплох в плане кой-какого ремонта, дом старый, много всего накопилось, да и кусты, говорят, стрижешь как зверь. - Все-таки сходим потом туда вместе, раз уж твои истуканы правда работают, зарежем, что ли, для них курицу… или они предпочитают виски? Стив смеется, потом спохватывается – зверей своих он сегодня так и не покормил, начинает суетиться, гремя пустыми кошачьими плошками, а я заворачиваюсь в плед и выхожу курить на крыльцо. Непроглядная ночь уже опустилась на окрестные поля, только желтый свет фонаря выхватывает кусок узкой дороги и самшитовую изгородь. Я глубоко и с удовольствием затягиваюсь, выдыхаю дым на стайку мошек, кружащих в луче тусклого света и кричу в дом: - Стиви, у нас что, нет заезда для машины? - Неа, - отвечает он и звонко роняет железную миску, - можно сделать на заднем дворе. - Да, и учти: кусты стричь тебе противопоказано, а я точно не буду.