Золотой век Османской Империи. История любви.

После отъезда Повелителя одолеваемая тоской, да к тому же и беременная, Хюррем чувствовала себя, мягко сказать, неважно. Её постоянно мутило, она не могла сосредоточиться, старалась меньше ходить и особо не утруждать себя занятиями. На следующее утро, после прощания с Сулейманом, Хюррем умылась и вышла из своих покоев, направляясь к портным, чтобы обсудить пошив персональной одежды, так как формы её в скором времени изменятся, и она не влезет ни в одно платье. Спустившись в ташлык, Хюррем была потрясена: ей навстречу чинно шествовала разряженная, как на праздник, Махидевран вместе со всей своей свитой и сундуками. - Ты что здесь делаешь, Махидевран? Самовольно покинула Старый дворец?! А ты, однако, отчаянная! Я тебя недооценивала, – устроила ей допрос Хюррем. - Послушай, Хюррем, я не собираюсь перед тобой отчитываться. Позволь тебе напомнить, что гаремом управляет Валиде Султан. И ты последняя, кто будет решать, кому и когда здесь появляться. - Я вижу, ты совсем страх потеряла, Махидевран. Ты хоть понимаешь, чем тебе грозит такое непослушание?! - Хюррем, я не стану согласовывать с тобой свои действия. Я здесь, потому что меня пригласила Валиде Султан, и пробуду столько, сколько она пожелает. И ты не в состоянии что-либо изменить, ибо ты можешь форсить только тогда, когда находишься у Повелителя под крылом. Но сейчас ты не в наилучшем положении. Где твой Сулейман, а?! Не вижу! – прожигала она Хюррем чёрными глазами, саркастически оглядываясь по сторонам. - Махидевран, ты забываешься. Я тебе не простая наложница, сам Повелитель назвал меня Султаншей, и советую тебе следить за своими словами. В противном случае, Старый Дворец покажется тебе раем, и ты будешь молить, чтобы тебя отправили туда, но будет уже поздно. - Хюррем, ты так не нервничай. В твоём положении неконтролируемые эмоции могут привести к необратимым последствиям. - Ты на что-то намекаешь? – позеленела от злости Хюррем. - Твоя судьба лично мне безразлична, как и безразлична всем остальным, уж поверь. Сейчас все опекают тебя не потому, что смирились, не потому, что приняли тебя как равную, а только лишь потому, что ты носишь под сердцем ребёнка, который является членом Династии. В этом истинная причина всего. Ты никого не интересуешь, Хюррем. Династии нужны наследники, тем более сейчас, когда Сулейман взошёл на престол. Как только ты родишь Султану достаточное количество детей, ты будешь списана, Хюррем, как и все остальные... Как в своё время ушли в небытие Гюльфем и Фюлане. - А чем же ты тогда отличаешься от меня, Махидевран? – с издевкой спросила Хюррем. - Ты за столько лет оказалась способна лишь на одного Шехзаде. Какая-то никчёмная из тебя баш-кадуни. - Я – Султанша. И знаешь, чем я отличаюсь от других? Мой Шехзаде жив, и он - единственный наследник престола. А что будет с тобой, Хюррем, и кого родишь ты - одному Аллаху известно. - Махидевран, ты что же, вздумала мне угрожать? Неужели ты ещё не поняла, как печально это может для тебя обернуться? - А что ты сделаешь, Хюррем? Напишешь Повелителю о моём возвращении, наябедничаешь на меня, да? Пиши, Хюррем, пиши сколько угодно! Султан всё равно не примчится сию секунду тебя спасать. На его плечах целое государство, а это поважнее будет, чем твоя жизнь – оттачивала своё остроумие Махидевран. – Между Повелителем и тобой огромное расстояние и не один месяц разлуки. Когда он вернётся, всё во дворце уже может быть по-другому. Поэтому, если дорожишь своей жизнью и жизнью своего ребёнка, будешь сидеть тише воды, ниже травы. - Махидевран, а знаешь, чем я отличаюсь от тебя? Тем, что у меня хватает сообразительности не обременять Повелителя женскими склоками, тем более в походе. И ты, на самом деле, ждёшь, что я напишу Повелителю всю правду и тем самым разгневаю его. Осадок его злости, таким образом, ляжет и на меня. Но ты не на ту напала, Махидевран. Глупо будет с твоей стороны тягаться со мной. Сидела бы в своём Старом Дворце на полном попечении и горя не знала, а теперь, не обессудь, молча смотреть на этот беспредел я не стану. И ты права, моя жизнь не имеет большого значения, а вот жизнь моего ребёнка для меня - прежде всего. Ради него, ради благополучия и безопасности своего сына, я открою тебе врата в такое пекло, Махидевран, что ты вовек не сможешь оттуда вырваться! – решительно ответила Хюррем, блеснув глазами. На этом перепалка двух Султанш была закончена. Хюррем демонстративно развернулась и направилась в мастерскую к портным, а Махидевран пошла в покои к Валиде. - Добро пожаловать, Махидевран. С приездом! Я рада снова тебя видеть в стенах моего дворца. - Валиде, благодарю. Вот бы и Повелитель точь-в-точь повторил Ваши слова, бóльшее счастье мне трудно представить. - Махидевран, ты ведь знаешь, почему ты здесь? Надеюсь, ты усвоила урок? Твоя опрометчивость и вспыльчивость завели тебя в тупик. Доверие Султана вернуть будет ой как не просто. Основная причина, по которой я на свой страх и риск велела привезти тебя в Топкапы – это Мустафа. Шехзаде постоянно грустит, на занятиях учителя сетуют на его невнимательность. Ты должна быть рядом с ним. А огонь, который, возможно, последует от моего сына, я возьму на себя. Ты же, Махидевран, веди себя достойно, как того подобает Султанше. - Как я вижу, я теперь не единственная Султанша... - Ты знаешь о Хюррем? Ты уже виделась с ней? - Мы встретились только что, Валиде, когда я шла к Вам. Напыщенная, ещё более наглая и самоуверенная, чем была. Пользуется своим положением не оглядываясь, не стыдясь никого вокруг. - Не вздумай вступать с ней в конфликт, Махидевран. Иначе обрушишь на свою голову такие проблемы, из которых даже я не в силах буду тебя вытащить. Хюррем беременна, ты же знаешь. И это на время связывает нам руки, так как Повелитель поручил заботиться о ней и будет всё время справляться о её здоровье и самочувствии. Но то, что ты здесь, не даст этой нахалке разгуляться в полной мере. Она уже поняла, что не всё так гладко идёт по намеченному ею плану. Твоё нахождение в Топкапы будет сдерживающим фактором для неё. Занимайся сыном, чувствуй себя в гареме свободно, раскованно. И я не хочу слышать о каких-то склоках. Когда мой сын вернётся с похода, он будет настолько уставшим, что не станет разбираться в ваших с Хюррем отношениях и оставит в прошлом дела минувших лет. - Как скажете, Султанша, я не подведу. Я стану Вашей самой надёжной опорой, и вместе мы сумеем одолеть ту змею, что пригрелась на груди Повелителя. То, что Вы позволили мне быть рядом с сыном – это благословение Всевышнего. Я никогда не забуду этого, Валиде. Я очень за ним соскучилась, разрешите мне увидеться с ним, – попросила Махидевран, поцеловав руку Валиде. - Можешь идти, Махидевран. Хюррем в ярости залетела в мастерскую, и выражение её лица несколько озадачило портных. Видя настороженность мастеров, девушка смягчилась и объяснила им суть своего визита. Портные сняли мерки с Хюррем и приступили к пошиву одеяния «на вырост». Тем временем бесстрашное войско Султана Сулеймана взяло штурмом Шабац, а затем осадило Белград (входивший в состав Венгерского королевства); маленький гарнизон защищался доблестно, но, в конце концов, капитулировал. После взятия Белграда Сулейман на некоторое время приостановил военные операции в Венгрии, намереваясь направить военно-морскую экспедицию – 300 судов с десятитысячным десантом – на остров Родос: военные корабли родосских рыцарей часто нападали на турецкие суда на путях, соединявших Стамбул с владениями османов в Аравии. Лагерь Повелителя был разбит в Софие. Собравшийся накануне Диван в шатре Султана обсуждал последние штрихи предстоящих военных действий. - Мир должен упасть к нашим ногам. Мы не остановимся на Балканах. Мы пройдём всю Европу: Белград, Будду, Вену, Рим. Наш меч ударит в самое сердце Европы. Не забудем и про Восток, нужно расширять наши границы, – гордо декламировал Сулейман. - Так и будет, Повелитель. Благодаря Вашей власти и воле Аллаха мы это сделаем – ответил Пири Паша. Сулейман продолжил: - Мой враг – не Шах Исмаил, мои враги - Карл V и Франциск I, Генрих Тюдор и Гяур в Ватикане. Но сначала Родос! Средиземное море должно быть нашим. Никто не посмеет раскрыть паруса без моего на то позволения, ибо мы станем для них бурей, громом и молнией. Почему же так важен был для Сулеймана Родос? Ну, кроме того, что это было делом чести, обязанностью сына завершить начатые его отцом дела. Остров Родос – это был надёжно укреплённый аванпост христианства. Его умелые и грозные мореходы и воины, печально известные туркам как «профессиональные головорезы и пираты», теперь постоянно угрожали торговле турок с Александрией; перехватывали турецкие грузовые суда, везущие лесоматериалы и другие грузы в Египет, и пилигримов по пути в Мекку через Суэц; препятствовали операциям собственных корсаров Султана; поддержали восстание против турецких властей в Сирии. В Восточном Средиземноморье Родос являлся самой мощной крепостью на тот момент. Родос представлял собой крепость нового типа – с бастионами, широким рвом, и на некоторых участках с двойными внутренними стенами. Порт защищали мощные башенные форты, возведённые по сторонам входа в гавань, который блокировался кроме того еще и массивными бронзовыми цепями. Под командованием великого магистра ордена Филиппа Вилье де Лиль-Адама находились 700 рыцарей, а также шеститысячная вспомогательная армия, набранная из местного населения, в состав которой входили и кавалеристы, и моряки, и копейщики, и аркебузиры. Немало было и артиллерии, причём расставленной в стратегически важных местах. Таким образом, Сулейман, во что бы то ни стало, решил захватить Родос. С этой целью он направил на юг армаду из почти четырех сотен кораблей, тогда как сам повел армию в сто тысяч человек по суше через Малую Азию к месту на побережье напротив острова. Хатидже и Гюльфем во время завтрака завели разговор о приближающейся свадьбе Султанши, что ещё больше вогнало Хатидже в состояние депрессии. - Гюльфем, моё время близится. Для кого-то возвращение Повелителя с похода будет ознаменовано новой счастливой страницей в истории нашего государства, а для меня это станет началом конца. Я буду отдана замуж за Мехмета-челеби и погасну, так и не загоревшись в полную силу. - Султанша, не губите себя такими мыслями. Одному Аллаху известно, как сложатся обстоятельства после прибытия Повелителя. Я считаю, что лучше Вам открыться и рассказать Валиде, чем полнó Ваше сердце. Валиде сможет повлиять на Повелителя. - Нет, Гюльфем, Валиде вряд ли сумеет воспрепятствовать этому браку. Я знаю брата, он твёрд в своих решениях. Да и к тому же, видишь, как он изменился в последнее время. У него другие приоритеты и ценности, он теперь наложницу слушает больше, чем нашу Валиде, – с разочарованием в голосе отвечала Хатидже. - Это верно, Султанша. Валиде приходится быть снисходительной, она списывает поступки Султана на молодость и бушующий нрав. Но даже она понимает, что мы теряем Повелителя. Страшно предположить, в какого монстра превратит эта женщина нашего Султана. - Я раньше тоже осуждала её, Гюльфем. Но сейчас, когда всё моё существо горит из-за невозможной запретной любви, я не могу быть к ней так категорична. Во всём, что происходит с людьми, виноваты оба. Повелитель любит Хюррем, он сам избрал её, без чьей-либо наводки и вмешательства, она его спутница. Мы должны принять это, - делилась своими размышлениями Хатидже. - Повелитель и воины нынче так далеко от нас. Паши, беи, визири - все получают поддержку из дома, письма, тёплые слова, дающие надежду и силы двигаться дальше. Повелитель радуется вестям от Хюррем. А кто пишет Ибрагиму, кто ему дарит надежду, Гюльфем? Ему, наверное, так одиноко. - Ибрагиму одной Вашей улыбки и подарка, которым вы его осчастливили накануне отъезда, на полжизни хватит, Султанша. Он храбрый воин, я не замечала за ним чрезмерной сентиментальности. - Ты не права, Гюльфем. Любое сердце, если не получает взаимность и ласку, перестаёт впускать добро и постепенно черствеет. Я не могу этого позволить, Гюльфем. Слишком дорог мне Ибрагим, чтобы вот так просто опустить руки. Хатидже выбежала из-за стола. Нашла лист бумаги, чернила и приступила к написанию письма. Гюльфем лишь удивлённо наблюдала за довольно отважным поступком Султанши. «Ибрагим, возможно, моё письмо покажется не совсем неуместным и даже навязчивым, но я решилась написать, дабы поддержать тебя хотя бы нежным словом в вашем нелёгком походе, подбодрить, вселить в твоё сердце веру... Веру в то, что всё возможно в нашей жизни. Пути Всевышнего неисповедимы, Ибрагим. Знай, что ты не одинок, у тебя тоже есть дом и я беспокоюсь за тебя не меньше, чем за Повелителя. Это очень важно для любого человека – знать, что его кто-то ждёт. И тебя тоже ждут, Ибрагим. В столице есть по крайней мере один человек, который с нетерпением ждёт твоего возвращения». Матракчи, который ещё до похода получил от Повелителя задание нарисовать картину с изображением гарема, заручился поддержкой Нигяр-калфы, и они лёгкой уверенной поступью проследовали в ташлык, воспользовавшись отсутствием наложниц, которые находились на учёбе. Для создания своего шедевра Матракчи избрал самую солнечную часть зала, разложил кисти, холст, охру и приступил к работе. Матракчи был перфекционистом. Он не один холст готов был испортить, лишь бы с точностью изобразить устройство, расположение зала, представить всё то великолепие и размах, свойственные одному из самых таинственных элементов Османской Империи – Султанскому гарему. Для Матракчи это была не первая работа в стенах Топкапы. Насух-эфенди досконально изучил каждый закоулок дворца и каждый тёмный коридор, ничего не скрылось от внимательного мастера. Он переносил на холсты сады, кафесе, даире, помещение Дивана и вот, наконец, черёд дошёл до гарема. Но если об устройстве Главных Покоев мы, более или менее, имеем представление, то как выглядит Главный Дворец в целом нам ещё предстоит разобрать. Итак, отвлечёмся ненадолго от работ Матракчи и окунёмся в мир роскоши и богатства Топкапы. Сам дворец Топкапы (т.е. «пушечные ворота») бы построен в районе нынешней стамбульской площади «Баязид». Вход на территорию дворцового комплекса Топкапы начинается с Главных Ворот. Гарем располагался в левом крыле дворца. Внутренний двор дворцового комплекса был разделён на четыре части, нумерация шла по мере удалённости от Главных Ворот. Внутри общей внешней стены, окружающей Топкапы, дворы также разделялись стенами с воротами. Первый двор считался внешним периметром комплекса, Второй, Третий и Четвёртый дворы – внутренним. И чем выше был номер двора, тем более приватным он считался. К примеру, на Первом дворе во все османские времена находился последний осколок Византии – церковь Святой Ирины, единственная из закрытых османами церквей, так и не превращённая в мечеть (несколько столетий она служила оружейными складами), а на Четвёртом дворе находился Павильон Обрезаний. Окна Павильона Обрезаний напрямую выходили во двор фонтанов. В гарем дворца Топкапы вели двое ворот – каретные и пешеходные «Кушхане». Через вторые ворота в гарем, как правило, заносили пищу. Эти ворота охранялись евнухами. Справа от ворот «Кушхане» начинался длинный коридор, который вёл непосредственно в Султанские покои. Этот коридор назывался «Золотой путь». На первом этаже гарема находился большой зал, где спали рядовые наложницы и проводились некоторые небольшие гаремные мероприятия, там же наложницам выплачивали жалование. Этот зал назывался «Ташлык». Все комнаты фавориток и прочих привилегированных лиц, как правило, располагались на этажах выше. У сестёр Султана, как уже оговаривалось ранее, своих фиксированных роскошных покоев во дворце Топкапы не было, поскольку было принято, что сестра вскоре после наступления совершеннолетия выходила замуж и переезжала на постоянное место жительства во дворец мужа. Если сёстры приезжали погостить, то жили в гостевых комнатах дворца. Напротив ворот «Кушхане» находилась дверь, которая вела в покои матери Султана – Валиде Султан Даире. Эта дверь, как и многие другие, круглосуточно охранялась евнухами. Для остальных евнухов, не задействованных в охране дверей, также существовали жёсткие временные рамки, и после наступления вечера они не могли проходить на территорию гарема. Естественно, на территории дворцового комплекса Топкапы Султан не только постоянно проживал, но и работал. Здание, где проводились заседания Дивана, находится в правом нижнем углу левого крыла. При этом, если заседание не являлось торжественным или Султану было не по статусу лично принимать гостей, то у него сохранялась возможность услышать всю беседу с помощью небольшого окошка с мелкой решеткой, при этом находясь в смежном помещении. Окошко было проделано в стене прямо над местом Великого Визиря. Над зданием Дивана находится ещё один из самых знаменитых символов дворцового комплекса – «Башня Правосудия». Из неё было очень удобно наблюдать за территорией Второго двора, отделённого от Первого стеной и массивными воротами с двумя башнями – «Воротами приветствия». В этом дворе проходили некоторые государственные мероприятия и придворные церемонии, в которых иногда участвовали до 10 тысяч человек. Например, в тени ворот в Третий двор – «Ворот счастья» - Султан иногда разбирал государственные дела и принимал некоторых посетителей. Перед этими воротами происходила церемония вступления на престол нового Султана, а также принятия подношений по случаю религиозных праздников и объявления о даровании званий. Главные Покои находились в центральной верхней части левого крыла. Они были намного просторнее, чем покои Валиде Султан в гареме. Если пройти чуть назад от Султанских покоев, ближе к центру левого крыла, то мы попадаем в Султанский хамам (он, естественно, выглядит куда роскошнее хамама наложниц). Если же смещаться от Султанских покоев в правую сторону, то открывается проход в комнату для обучения Шехзаде – Шехзаде дайреси. Довольно долго существовала версия, что в османский гарем вход всем лицам мужского пола, кроме Падишаха, Шехзаде и евнухов был недоступен никогда и ни при каких обстоятельствах. Но это не совсем так, и на данный момент достоверно известно, что иногда в гарем допускались прибывшие с визитами царственные особы мужского пола из дружественных государств, но только мусульмане. Таким образом, демонстрировались могущество Повелителя и его особая милость. Но и эти редкие посещения происходили со всей деликатностью и в жёстких церемониальных рамках. В исключительных случаях в гарем могли быть также приглашены врачи, учителя, торговцы драгоценностями и те, кто допускался по прихоти хозяина гарема. Матракчи был так увлечён работой, что не сразу заметил приближающийся звук женских шагов и заразительный девичий хохот. Девушки возвращались с занятий. Матракчи переполошился, сам не понимая почему, сгрёб в кучу все свои принадлежности и спрятался за углом, затаив при этом дыхание. Он видел, как девушки резвой толпой забежали в ташлык и подошли к своим спальным местам. Среди юркой толпы Насух-эфенди сразу разглядел миниатюрный стан знакомой наложницы. Гюльнихаль, присев на подушки, сняла надоевшие за весь день тапочки, распустила свой тугой узел, и её каштановые волосы рассыпались на плечи. Ничего идеальнее в этот момент для Матракчи не существовало. Мелкое, чуть угловатое лицо, крошечные плечи, осиная талия, оголённые стопы - всё это он готов был тут же зарисовать, ибо в его понимании эта девушка представляла собой верх красоты и изящества. Как бы хотел он подойти к Гюльнихаль, заговорить, услышать её тоненький голос с лёгкой хрипотцой, но проклятые правила гарема скомпрометируют больше её, нежели его. Калфа, заметив стушевавшегося художника, одёрнула его за рукав. - Зачем Вы стоите здесь, Насух-эфенди? Сейчас уже время позднее, придёте завтра. - Да, конечно, Нигяр-калфа. Я утром приду. «Безусловно, я приду! Я каждый день буду приходить сюда, хоть до самого возвращения Повелителя!» - думал про себя Матракчи, находящийся под глубоким эстетическим впечатлением от робкой невольницы. Не будем забывать и том, что у Гюльнихаль голова также была забита воспоминаниями о случайном столкновении со смуглым юношей. Девушка уже отчаялась когда-нибудь вновь увидеть Насуха-эфенди, но стереть мысли о нём она не могла. Благо, ей было с кем поделиться своими чувствами, и Хюррем терпеливо выслушивала по двадцать пятому кругу всю историю знакомства несчастной наложницы и лучшего художника столицы. Сулейман, одетый в коричневый кожаный кафтан, ниспадающий аж до земли и тюрбан со вставками из перьев орла, стоял в шатре перед зеркалом и размышлял о своей миссии и о важности принятых им решений. Я – Сулейман, десятый Султан Османской Империи. Повелитель сефевидов, мамлюков Египта и абасидов, Правитель Сирии, Палестины и Хиджаза, наследник всех османских сокровищ. Я – Сулейман, я клянусь пронести флаг моих предков с Востока в самое сердце Европы, нести благополучие и справедливость. Всем землям, на которые ступает моя нога, дарить мир, покой и достаток. Клянусь вернуться живым к своей семье и приумножать богатства моей Империи. О, Аллах всемогущий, помоги мне! Я не имею права проиграть эту битву, так как тогда этот поход станет первым и последним в моей жизни. Я не могу молча смотреть, как горстка Родосских рыцарей десятками, а то и тысячами уничтожает моих воинов, мою армию. Аллах, дай мне силы восстановить справедливость и с гордо поднятой головой присоединить земли неверных к самому могущественному в мире государству – к Османской Империи. Стражник, вошедший в шатёр, прервал разговор Султана с самим собой. - Повелитель, разрешите. - Говори. - Вам письмо из столицы, Повелитель. Сулейман подал рукой знак, что стражник имеет право поднести послание. Отдав письмо Султану, стражник покинул шатёр. Сулейман развернул свиток и увидел знакомый неуверенный женский почерк. Буквы запрыгали у него перед глазами, и он с волнением вчитывался в каждую строчку, написанную своей улыбчивой Султаншей. «Сулейман, Повелитель души моей, свет моих очей, моё сердцебиение, моя религия, вера, счастье. Смогу ли я словами выразить тоску по тебе? Это невозможно. Если захочешь узнать, насколько сильно я тебя люблю, спроси у Аллаха. Только ему ведомо, как душа моя разрывается от переполняющих чувств. Ты ворвался в мою жизнь, подобно урагану, порывистому, неудержимому ветру. Ты влетел в моё сердце, словно раненный сокол. А я накрыла тебя своим маленьким крылом, я залечила твои раны и оказалась пленницей твоей любви, Сулейман. Я растворилась в твоих объятиях, словно лёд на горячем песке. Голубем я взлетела в небеса, прямо к солнцу, ища всего лишь приюта и тепла, но знойные лучи сожгли мои крылья и я падаю на тот же палящий песок и пропадаю в пене морской. Волны охватывают меня и уносят в безграничность океана твоего взгляда, и я теряюсь в этом пространстве. Я свободна в твоём плену. Волны разбивают меня о скалы бессмысленности слов. И забвение... Тебя нет рядом. Ты будто мираж. От целой вселенной мне остался только твой мир в моей душе и вечность в твоих глазах. Чтобы описать мою любовь не хватит даже столетия и десятка тысяч слов. Но ты всегда будешь знать, что я люблю тебя. Разлука тяжёлым грузом легла между нами. Возвращайся, Сулейман, и прекрати мои муки. Мы с сыном ждём тебя». Дочитав письмо, Повелитель поднёс его к своему лицу и вдохнул аромат, которым была пропитана бумага – аромат рук любимой женщины, которого так не хватало Сулейману. Воспоминания закружились в его голове: её смех, беззаботность, мудрость, понимание, соблазнительность, её тихий голос, тонкие пальцы и густые кудри – это было пыткой для Сулеймана. Месяцы, в течение которых Сулейман находился в походе, минули для Хюррем двояко: с одной стороны, разлука казалась нескончаемой: этому способствовали Махидевран, которая повсеместно мелькала перед глазами, нарочно провоцируя и раздражая Хюррем, и Валиде, взгляд которой обдавал холодом и не сулил добра, оставляя ощущение недосказанности и неминуемых неприятностей, а также нарастающая зависть и неприязнь со стороны наложниц в гареме. С другой стороны, Хюррем имела возможность уделять много внимания своей подруге, которая сейчас так в ней нуждалась. Охваченная внезапно вспыхнувшими чувствами к молодому художнику, Гюльнихаль не могла найти себе места. Матракчи всё время околачивался в гареме под предлогом скрупулёзного изучения обстановки в ташлыке. При появлении девушек Насух, разумеется, сворачивал своё творчество, но успевал переглянуться разок-другой с Гюльнихаль. Искра, брошенная нéкогда скромной девушкой, взорвала в Матракчи дремлющий годами вулкан. Художник даже отважился незаметно подложить записку в вещи тревожащей его сердце невольницы. Когда Гюльнихаль переодевалась, она обнаружила под зеркалом небольшой клочок бумаги. Девушка окликнула Хюррем и в её присутствии развернула записку. «В мире нет такой кисти и палитры цветов, дабы достойно описать Вашу красоту». - Хюррем, думаешь, это от него? – судорожно забегали глаза Гюльнихаль. - Ну а от кого ещё?! Не от Сюмбюля же! Кто ещё стал бы писать про кисти и краски?! - И что теперь делать? О, Аллах! Как же меня угораздило так влипнуть?! - Что делать, что делать... Ответить, конечно! Садись, сейчас придумаем, что именно написать. - Ни в коем случае, Хюррем! Он посчитает, что я ветреная и распущенная! И потом, отвечу ему - назад дороги уже не будет. - У тебя и так нет дороги назад, Гюльнихаль. Неужели ты этого не поняла? Сейчас, по крайней мере, у тебя есть выбор: либо гореть в неизвестности всю оставшуюся жизнь, либо, как говорится, в омут с головой, и будь что будет. Я уверена, что Матракчи очень порядочный эфенди. Повелитель не стал бы держать подле себя скверного человека. Думаешь, мне любовь Повелителя досталась только лишь за красивые глаза?! Гюльнихаль, я каждый день хожу по краю пропасти и знаю, что, в конце концов, меня толкнут вниз. Одна мысль тешит меня, что я буду умирать, познав счастье. Девушки недолго ломали голову, как ответить смелому художнику, и вскоре передали ему записку через одного из евнухов гарема. «Не кисть воплощает красоту, а рука мастера». С тех пор переписка между невольницей и придворным художником разыгралась не на шутку. Тяготеющий ко всему прекрасному Матракчи каждый день баловал Гюльнихаль новыми короткими письмами. Сама же девушка не всегда отвечала объекту своих симпатий и по наставлению опытной подруги Хюррем выдерживала дистанцию с молодым художником, сохраняя при этом интригу. - Хюррем, всё равно это когда-нибудь закончится. Мне нет смысла надеяться на нечто большее. Я рабыня, а он - свободный человек. К тому же, я одна из сотен наложниц, которые принадлежат Повелителю. Не сегодня, так завтра меня выпроводят на Золотой путь, чтобы наказать тебя. Так уже было, помнишь? И тогда мне придётся проститься с жизнью, только теперь не из-за тебя, а из-за того, что в моём сердце живёт другой мужчина, и я никому не позволю прикоснуться к себе. - Не говори глупостей, Гюльнихаль. Ты же знаешь, что Повелитель не тронет тебя. И не вздумай ставить крест на ваших отношениях с Матракчи. Мы что-нибудь придумаем, обещаю, – успокоила Хюррем подругу. Однажды, когда Гюльнихаль выходила из прачечной, Матракчи подкараулил её и лично вручил записку, прикоснувшись к её руке. Едва дотрагиваясь губами до её непослушных локонов, что выбились из-под шали, он прошептал ей на ухо: - Прочитаешь это письмо, когда никого не будет рядом. Записки между влюблёнными становились длиннее и откровеннее. Гюльнихаль уже меньше стала спрашивать советов у Хюррем и обременять её своими переживаниями. Она сама отвечала Матракчи на его письма и ничуть не уступала в красноречии искусно владеющему словом художнику. Благодаря тайной переписке Матракчи и Гюльнихаль хорошо узнали друг друга: Матракчи рассказывал о своих любимых художниках, живописцах: Микела́нджело, Тициане, Леонардо да Винчи, о том, что взялся за кисть раньше, чем начал говорить, а Гюльнихаль поведала о своей Родине, семье и о том, какие потрясающие пейзажи в Крыму. Хюррем хорошела с каждым днём, её тело обретало более женственные формы. Очертания лица, рук, туловища более не напоминали юную одалиску, скорее королеву, госпожу, Афродиту. Не только Гюльнихаль и Матракчи увлекались жаркими посланиями, Хюррем и Сулейман также были вовлечены в вихрь любовных писем. Хюррем писала Султану: «...Мой Повелитель, мой смелый воин, моя душа, отрада, единственный мой, смысл жизни моей. Знай, что для твоей непокорной наложницы солнце теперь не всходит, ибо ты – мой луч света. И солнце я увижу только тогда, когда загляну в твои бездонные глаза. Без тебя каждую ночь я замерзаю в холодной постели, меня пробирает озноб, и я считаю секунды до твоего возвращения, Сулейман. Я только тогда смогу отогреться, когда утону в твоих объятиях, почувствую прикосновения твоих рук, услышу твоё дыхание...» Сулейман не менее страстно отвечал своей возлюбленной: «...Моя Хюррем, моя горлица, моя улыбчивая Султанша, красавица, каких не видел свет. Чуткая моя, нежная, строптивая. Я потерял счёт дням и ночам, предвкушая встречу с тобой. Во сне я вижу твой светлый лик и, просыпаясь, теряюсь в непонимании сон ли это или наваждение, поскольку куда бы я ни шёл, мой путь освещает сияние твоих глаз, что ярче луны, аромат твоей кожи, который не сравнится с ароматом целого сада из роз. Я молю Аллаха об одном: чтобы он уберёг тебя и моего сына от любой беды, чтобы позволил нам прожить душа в душу до глубокой старости. А потом ты возьмёшь меня за руку и отведёшь в райские сады, где мы навечно соединим наши души, скреплённые самой большой любовью, на которую способен человек...» Хюррем была на седьмом месяце беременности, когда случилось неприятное происшествие. В покои Махидевран вошла Гюльшах, которая никак не могла простить Хюррем унижение, нанесённое ей в хамаме. Гюльшах методично накручивала и подстрекала свою хозяйку к более решительным действиям, несмотря на все предостережения Валиде Султан. - Султанша, у нас остаётся совсем мало времени. Неужели Вы так и будете сидеть, сложа руки, и позволите этому ребёнку родиться? - Что ты имеешь в виду, Гюльшах? Что ты хочешь сделать? - Что прикажете, то и сделаю, моя госпожа. Повелитель скоро вернётся с похода и, если мы сейчас не воздействуем на обстоятельства, то Султан вновь отправит Вас в Старый Дворец, а сам будет воспитывать детей вместе с Хюррем-хатун, да ещё и Мустафу ей поручит. - Никогда этому не бывать! – прикрикнула Махидевран на озлобившуюся служанку. - Эта тварь и на шаг не подойдёт к моему сыну. Где она сейчас? - Отправилась в хамам. - Отлично! Вымани прислугу, и когда вокруг никого не останется, запри её там. Только смотри мне, Гюльшах, осечки быть не должно. Даже тени сомнения не должно упасть на меня. Пусть посидит, погреется. Если что-то случится с ребёнком - будет сама виновата, что так надолго осталась в хамаме в одиночестве. - Будет сделано, Султанша, – ответила Гюльшах, чуть ли не подпрыгивая от радости. Гюльшах, используя Сюмбюля-агу, хитро спровадила слуг из хамама под предлогом того, что Хюррем пожелала остаться одна. Когда все вышли, Гюльшах тихонько закрыла дверь хамама, опустив заслонку с внешней стороны двери, и мгновенно скрылась, будто её там и вовсе не было. Хюррем не планировала надолго оставаться в хамаме. Слегка отдохнув и обмывшись, Хюррем собралась возвращаться в свои покои. Ей довольно трудно было перемещаться, так как живот существенно ограничивал и даже отягощал её движения. Девушка, набросив халат, подошла к входной двери. Она попыталась толкнуть дверь наружу, но та не поддавалась. Хюррем с большей силой надавила на ручку, но дверь оказалась закрытой намертво. Хюррем стала нервно трясти ручку двери и требовать, чтобы её выпустили. Она полагала, что её случайно заперли. Хюррем отчаянно звала на помощь, не переставая колотить в двери. Девушка слышала, как ходуном ходит заслонка снаружи, но поддеть её было нечем. Дверной проём был очень узким, рука не пролазила. А расчёску или заколку Хюррем с собой не взяла (никакого другого мелкого предмета под рукой не было). Через некоторое время, когда никто так и не отозвался в ответ на её крики, девушка оставила попытки вырваться из хамама и, прислонившись к двери, медленно скатилась вниз от бессилия. Жар, удушливые ароматы и чрезмерная физическая нагрузка сделали своё дело, и Хюррем, схватившись за живот, села на пол, стараясь справиться с отдышкой. Словно в тумане, она увидела, как на её белом халате появляются пятна крови, после чего Хюррем окончательно отключилась. Нигяр-калфа и Гюльнихаль, обеспокоенные длительным отсутствием Хюррем, направились в хамам. Увидев его запертым они удивились и, пожав плечами, хотели было уходить, подумав, что Хюррем давно ушла. Но Гюльнихаль остановила Калфу и предложила зайти и проверить, ничего ли Хюррем не забыла. Калфа открыла дверь, и им буквально под ноги вывалилось тело почти бездыханной Хюррем. Шума в ту ночь было немерено. В покоях Хюррем возились лучшие лекари. Испуганная Валиде Султан не отходила от любимицы своего сына, ежеминутно интересуясь её здоровьем. - Султанша, кровотечение удалось остановить. Ребёнку теперь ничего не угрожает! - сообщила Билги-хатун. - Хвалла Аллаху! – облегчённо вздохнула Валиде, понимая всю серьёзность положения. Она хоть и не одобряла этот жаркий союз сына с рабыней, но признавала, что Сулейман крайне привязан к Хюррем и ему будет трудно пережить горе от утраты их ребёнка. Хюррем, Нигяр и Гюльнихаль сразу вычислили, кто стоит за этим происшествием, здесь и к гадалке не ходи. Но Хюррем приняла решение до возвращения Повелителя не принимать встречных действий по отношению к Махидевран, ибо теперь на кону жизнь её ребёнка. Пару месяцев ей осталось продержаться, а потом каждый ответит за содеянное. С тех пор, как Ибрагим отправился с Повелителем в поход, он потерял всякий сон. Целыми вечерами он сидел возле костра, вращая в руках браслет, подаренный Хатидже. Воспоминания и напрасная надежда съедали Ибрагима изнутри. Недавно он получил из столицы письмо, которое было ему адресовано прекрасной Султаншей. Ибрагим вновь и вновь перечитывал написанные ею строки, не веря своим глазам. Это письмо на данный момент было лучшим, что происходило с ним в жизни, возможно даже значимее, чем встреча с самим Повелителем. Сулейман подошёл к своему сокольничему и подбадривающе положил ему руку на плечо. - Ибрагим, что мучает твоё сердце? Я вижу, что ты не со мной. Ты отдаляешься. Почему ты боишься открыться мне? Когда между нами были тайны, Ибрагим? – упрекал его Сулейман. - Ну что Вы, Повелитель. Я - Ваш верный раб и озадачен исключительно предстоящим захватом Родоса, – пытался выкрутиться Ибрагим, наспех скомкав письмо от Хатидже и спрятав его под кафтан. - Не лукавь, Ибрагим. Мы много лет знаем друга друга и чувствуем наши радости и тревоги. Скажи, был ли день, когда я утаил от тебя что-либо, когда я прятал свои мысли от тебя либо помышлял нечто дурное? Ибрагима терзали две невыносимые муки: влечение к Хатидже Султан и тоска по Родине. Ибрагим не знал, как ему выйти из положения: врать в глаза Повелителю о том, что всё замечательно, он не мог, слишком хорошо Повелитель его знал. Но каким из двух зол пожертвовать, дабы удовлетворить любопытство Султана и снять с себя подозрения, Ибрагим никак не мог определиться. - Повелитель, моя жизнь – Ваша. Вам известно об этом. И я ни разу не пожалел и никогда не пожалею, что иду по одному пути с Вами. Это честь для меня и наибольшая награда Всевышнего идти в этом мире рука об руку с Вами. Но должен Вам признаться, что временами меня настигают воспоминания о моей семье, о море, о земле, где я родился и вырос. Ностальгия душит меня. С этим невозможно справиться в одиночку. Сулейман присел у костра рядом с Ибрагимом, приготовившись слушать его признание. - Как Вы знаете, Повелитель, всё своё детство я провёл в Парге, на берегу Ионического моря. При рождении мне дали имя Георгис, я был достаточно бойким и подвижным мальчишкой. Однако никогда не доставлял своим родителям хлопот. Вода со всех сторон окружала наш остров. С малых лет я бегал на берег, встречая отца-рыбака с моря. Отец довольно часто пропадал в море, ведь нужно было кормить семью, а рыболовство – единственный источник дохода в семье. Я любил смотреть в воду и видеть своё отражение в ней. Вода была словно зеркало с глубинным загадочным блеском. Ещё я охотно играл на самодельных дудочках, а также на стареньких цитрах, которые брал у соседских девочек. У меня есть два младших брата, Повелитель, - Тео и Дарио. Я всегда ими гордился, ибо они были лучшими помощниками для родителей. Однажды моя мама приобрела у торговца, скупавшего губки по всему побережью, небольшую виолу. Этот же торговец неоднократно показывал мне, как играть на ней любимые мелодии. Но не для усвоения, а чтобы посмеяться над рыбацким сыном. Когда же он приплыл через месяц, а я уверенно играл услышанное лишь однажды, торговец был изумлён и уверен, что у меня на острове есть дополнительный учитель. На самом же деле, каждое утро я ходил на берег и, дожидаясь отца, неустанно играл... Для морских волн, для безмолвных камней, для высокого неба. Часто засыпал с виолой в руках, спал под палящим солнцем, на горячих камнях. Оттого, наверно, моё лицо кажется чрезмерно смуглым. Так музыка навек вошла в моё сердце. Уже потом в Манисе моя хозяйка Анаид подарила мне скрипку и научила играть, благодаря чему мы и встретились с Вами. Для меня этот инструмент является благословенным. Жизнь легка и заманчива, Повелитель! Даже когда приходилось помогать отцу, я думал так же, поскольку помогал лишь относить губки тому странствующему торговцу. Не было тогда видно ни отца, ни сына. Движутся две округлые кучи губок, а под ними мелькают две пары ног. Коричневые, жилистые, потрескавшиеся, все в ссадинах и шрамах - отца. И стройные, тонкие, как у козлика, - сына. Грек большой и грек маленький. Большой так и остался греком. Где-то ловит рыбу, достаёт губки с морского дна, высушивает, продаёт заезжим торговцам. А маленький вырос и уже давно не грек, а Ибрагим-эфенди. В Стамбуле судачат обо мне, всем рты не закроешь. Говорят, что я красив, умён, богат и почти так же всемогущ, как и Султан Сулейман. Но кто я есть? Ибрагим, сын рыбака из Парги, - ни паша, ни санджакбей, ни бейлербей, ни визирь, но положение моё не даёт городским жителям покоя, говорят: "Ибрагим - душа Султана, его сердце и дух" Я не желаю Вас обременять такими мелочами, Повелитель, потому и молчал. - Ты не одинок, Ибрагим. Ты не должен взваливать эту ношу на себя. Это правильно, что ты знаешь своё место, Ибрагим, и понимаешь своё предназначение. А то, что болтают, так ты забудь. Болтают лишь глупцы. Говорить об этом излишне. Настоящие мудрецы умеют молчать, делают своё дело без шума. Ты освободил свою душу, не таись от меня больше, Ибрагим. Недомолвки убивают любые отношения и даже самую крепкую дружбу. *** В июне 1522-го года османы высадились на острове Родос. При захвате плацдарма турки практически не встретили сопротивления. Османская армия, достигавшая численностью почти ста тысяч человек, состояла из опытных профессиональных солдат и включала в состав превосходный инженерный корпус, которому придавалась мощная осадная артиллерия. Как уже оговорено ранее, Рыцарским орденом на Родосе руководил магистр Вилье де Лиль-Адам, которого не волновало, что простой народ Родоса страдает от голода, жажды и болезней. Его гордыня и тщеславие застилала кровавой пеленой ему глаза. Осада крепости была длительной, кровопролитной, с большими потерями для обеих сторон. В начале декабря Сулейман, осознавая, с какими трудностями приходится сталкиваться защитникам, и видя огромные потери в собственных войсках, предложил госпитальерам почётные условия сдачи, гарантируя местному населению разрешение покинуть остров или остаться, а также, что никаких репрессий по конфессиональному признаку проводиться не будет. Однако переговоры были сорваны, и боевые действия возобновились. Мысль о продолжении столь кровопролитных уличных боёв большого энтузиазма у Сулеймана не вызывала, и 20 декабря был произведён обмен пленными; турки покинули захваченный в городе плацдарм и отвели войска на полтора километра от стен. Сулейман вёл переговоры и держал слово безукоризненно. Но переговоры снова ни к чему не привели, и тогда Сулейман поставил противника в такие условия, что защитники крепости не выдержали многомесячной осады османов и сдались. К концу 1522-года года османы захватили остров Родос. Для христианского мира главная трагедия заключалась в том, что, очевидно, удерживать Родос можно было бы бесконечно долго, если б удалось наладить доставку рыцарям подкреплений и припасов. Такую помощь могли бы оказать, скажем, Венеция или Испания. Вероятно, именно искреннее раскаяние побудило впоследствии Карла V предоставить госпитальерам Триполи, а потом остров Мальту, где они заново возводили крепости. Сулейман не стал, как его предшественники, убивать мирное население или заставлять насильно принимать ислам. Кто хотел из горожан, остались на своей земле. Но Вилье де Лиль-Адам покинул Родос. В душе Сулейман, с одной стороны, ненавидел магистра, так как из-за его рыцарей и упрямства полегло много его воинов, и в то же время восхищался его стойкостью и мужеством. Ничто теперь не представляло серьезной угрозы для турецких военно-морских сил в Эгейском море и в Восточном Средиземноморье. После двух успешных кампаний, утвердивших превосходство османов в Европе, молодой Султан распорядился начинать сборы. - Едем домой! – скомандовал он пашам во время последнего собрания Дивана. В феврале 1523-го года, спустя почти год с момента своего отъезда из столицы, Сулейман и его бравое войско с триумфом возвращались домой. Эту победу с Сулейманом разделял его верный товарищ, друг, брат - паргалы Ибрагим. Въезжая в Стамбул на своём гнедом коне, Сулейман был охвачен единственной мыслью: «Родос – мой! Но это далеко не последний мой поход. Мир узнает и всегда будет помнить о Султане Сулеймане – десятом Султане Османской Империи! И я не пойду по стопам своего отца-тирана, настали другие времена. Отныне всё будет по-другому!» Народ Стамбула вышел Повелителю навстречу, восхищался им, осыпал его эскорт лепестками роз, щедро одаривая возгласами: «Да, здравствует наш Падишах!». Всё это напоминало один большой муравейник. Впервые за столько лет, пронизанных кровопролитными войнами и борьбой за престол предыдущих Султанов, народ искренне восхвалял мудрость и доблесть нынешнего Падишаха, выражая ему безоговорочное уважение. Султан был горд за своих воинов, доволен собой, народ почитает и любит его. Что может быть более важным для Правителя Империи? Сулейман, в сопровождении Ибрагима вошёл в Главные Покои, где его уже с огромным нетерпением ждали Валиде Султан, Хатидже, Гюльфем и Хюррем. - Сынок, добро пожаловать! Аллах услышал мои молитвы. Ты вернулся в добром здравии, это самое важное! – не скрывала своего счастье Валиде. - Валиде, я рад Вас видеть. Благодаря Вашим молитвам я сейчас стою перед Вами, – поблагодарил свою мать Сулейман. - Хатидже, моя прекрасная сестра. - Добро пожаловать, Повелитель. Я день и ночь молилась о Вашем здоровье, – скромно ответила Хатидже, и здесь её взгляд упал на смущённого Ибрагима, который находился возле дверей и не смел поднять глаза. Если бы он увидел, как посмотрела на него Хатидже, то понял бы, что молилась она круглосуточно не только за Повелителя. - Гюльфем, – обратился Сулейман, подойдя к своей бывшей фаворитке. - Добро пожаловать, Повелитель, – ответила хатун, поцеловав Сулейману руку. Хюррем стояла последней и очень переживала, как отреагирует Султан, увидев её такой. Ведь она очень изменилась. От той взбалмошной девчонки не осталось и следа. Лицо округлилось, она сама значительно располнела, большой живот был заметен даже несмотря на маскировку просторным платьем. Сулейман тоже переживал не меньше, чем Хюррем. Он даже глянуть на неё боялся до тех пор, пока не подошёл впритык, слишком тяжело ему далось расставание со златовласой красавицей. Он опасался, что не сумеет сдержать эмоций, встретившись глазами с любимой женщиной. Оттягивать уже было некуда: Сулейман снизу вверх окинул взглядом её белое платье, живот, грудь, руки, шею, лицо, приподнятые локоны, закреплённые диадемой. Она осталась для него такой же, как и раньше, в его глазах она - прежняя Хюррем и такой будет всегда. Потому что любимая женщина не может поменять облик в худшую сторону, она может стать только краше. Сулейман был очарован своей Султаншей. От Хюррем исходили такие сильные флюиды, романтизм, эротизм – всё вместе, что Повелитель и правда еле сдержал эмоции. Сулейман хорошо знал многие привычки и повадки Хюррем, по которым можно было определить её состояние. В частности, сейчас она нервно скрепила пальцы между собой, так что они посинели. Сулейман подошёл к ней ближе, взял её ладони в свои руки и расцепил её пальцы. Силой расцепил, ибо онемевшие руки не сразу поддавались воздействию. Он поцеловал ей ладони, и Хюррем почувствовала, как кровь снова приливает к рукам. После церемонии приветствия Сулейман велел всем идти в свои покои. А сам решил побыть некоторое время в одиночестве, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями о дальнейших своих действиях. Сулейман был голоден, как волк. Он велел таблакиарам накрыть на стол и, пообедав, пошёл в спальню. Там он скинул с себя надоевший тюрбан, помассировав при этом голову, обувь, тяжёлый кафтан, пошитый из грубой шерсти и завалился на кровать. Он смотрел вверх, наблюдая как от лёгкой струи ветра, просочившейся сквозь открытое окно, колышется балдахин. «Что это?» – Сулейман вдруг почувствовал себя странно. Он прислонился лицом к подушке, на которой в последнюю его ночь пребывания в Топкапы, т.е. 9 месяцев назад, лежала Хюррем. И Султану казалось, что запах любимой женщины до сих пор сохранился в его спальне. Ему мерещилась её улыбка и радужное переливание на солнце рыжей копны волос. Сулейман закрыл глаза и впервые за много месяцев погрузился в глубокий спокойный и долгий сон. Вечером, поужинав с Ибрагимом, Сулейман велел Сюмбюлю позвать Хюррем. «Наконец, я увижу свою ненаглядную, смогу обнять её, насладиться её глазами, теплом её рук!» - думал Сулейман. Двери распахнулись, и вошла Хюррем всё в том же белом шёлковом платье и с подобранными наверх волосами. - Моя Хюррем. Моя самая яркая звезда на небосводе... Хюррем не дала Султану договорить, а просто кинулась ему в объятия и крепко-крепко прижала к себе, насколько это было возможно при её нынешней физической форме. - Сулейман, столько чувств! Я боюсь, мне не справится одной. Я даже ничего не хочу говорить, просто послушай, как бьётся моё сердце, – Хюррем приложила руку Сулеймана к своей груди. Сулейман и так не мог оторвать от нее глаз, а глядя на грудь, которая увеличилась чуть ли не втрое, не сумел совладать с собой и впился в её губы, затем жадно обсыпая поцелуями лицо, уши, шею. Как долго они ждали этого момента, пером не описать! Сулейман опустил руку на живот Хюррем, нежно поглаживая его. - Мой сыночек. Как он? Как ты, Хюррем? Были ли у тебя какие-нибудь трудности? - Всё хорошо, не думай ни о чём. Мы с малышом здоровы, и это главное. Остальное - мелочи. - Лекари говорят, когда начнутся роды? - Со дня на день, Сулейман. Я так счастлива, что ты вернулся до рождения нашего малыша. Ты увидишь, как он появится на свет. Я благодарю Аллаха за это. Знаешь, я очень волновалась, как ты воспримешь меня, когда увидишь. Ведь ты, уезжая, оставлял во дворце одну Хюррем, а встретил уже другую. Внешне я очень изменилась и боялась, что перестану быть тебе интересной. - Ты прекрасна, Хюррем. И ты говоришь такие глупости, о которых я даже слышать не хочу. Ты носишь под сердцем моего ребёнка, моего наследника, Шехзаде. Как ты можешь перестать интересовать меня?!! Да я с ума схожу от тебя, ты разве не видишь? Что может сравниться в этой жизни с рождением ребёнка от любимой женщины? Ничто, Хюррем! Ничто несравнимо с этим ощущением! Ты - моя Султанша, владычица моего сердца, любимая моя, – Сулейман закрепил свои слова долгим, как ночь, и терпким, как мёд, поцелуем. Султан провёл Хюррем к тахте и, присев вместе с ней, стал расспрашивать об обстановке во дворце. - Как ты всё это время без меня, Хюррем, тяжело было? С Валиде удалось наладить отношения? – допытывал Сулейман, поправляя золотистые локоны своей Султанши. Хюррем в ответ лишь опустила глаза. - Надеюсь, тебя никто не посмел обидеть? - Валиде была терпима ко мне. Я не могу сетовать на неё. И всё вроде должно было обойтись благополучно. Если б не Махидевран с её кознями. Из-за неё я чуть ребёнка не лишилась. Если б это случилось, Сулейман, я бы умерла вместе с ним и не сидела бы сейчас с тобой рядом, – Хюррем говорила тихо, но очень быстро и уверенно, дабы не растягивать каждое слово. – Махидевран подло заперла меня в хамаме, и я долго не могла выбраться оттуда. Всю прислугу как ветром сдуло, я осталась одна. Конечно же, от перегрева мне стало плохо, и я потеряла сознание. У меня началось кровотечение. Мои верные спасительницы Нигяр-калфа и Гюльнихаль успели в последний момент, почуяв неладное. Они отправились искать и нашли в меня хамаме, еле живую. Это случилась два месяца назад. Сулейман подскочил на ноги и, рассвирепев, начал кричать, но не столько на Хюррем, сколько от непонимания ситуации. - А что здесь делала Махидевран? - Делает, Сулейман, - поправила его Хюррем. - Она живёт во дворце. Все эти месяцы, пока тебя не было, она жила здесь. Как только ты уехал, на следующий день она прибыла в Топкапы, не самовольно разумеется, а по приглашению Валиде. - Как это приехала? Кто дал ей право?! Что вообще происходит в моём дворце? Или стоит мне выйти за порог - моё решение, мой приказ теряет силу?!! – бесился Сулейман. - И почему среди вороха тех писем, которые ты мне присылала, ты не удосужилась сообщить об этом вопиющем инциденте? Почему утаила от меня? - Сулейман, я понимаю твой гнев. Но, во-первых, я не посчитала нужным тревожить тебя гаремными склоками и интригами во время, возможно, самого важного похода в твоей жизни. А во-вторых, неужели это моя прерогатива сообщать тебе о жизни гарема?! Как бы там ни было, я всего лишь наложница – любящая, преданная, послушная наложница. А вот кто нарушает твои приказы и идёт против твоей воли, тот и должен ставить тебя в известность, Сулейман.