Власть Империи

Зачинщик мятежа проснулся полвторого ночи. То, на чём он спал, трудно было назвать кроватью, так как торчавшие наружу внутренности матраса сильно кололись, а одна ножка была погнута. Тусклый свет из зарешеченного окошка освещал пожелтевшие стены тюремной камеры. – Моя голова… – проскулил мужчина, вставая с кровати, – отчего ж она так болит то? И где шастает Кей? Словно отвечая на риторический вопрос организатора бунта пьяниц, раздалось монотонное гудение, и в помещение, где после нелегкой службы дрыхли легионеры, влетел сгусток чёрного облака. Он не причинил вред кому–то из мирно спавших имперских солдат, вместо этого обретя форму и облик одного из легионеров. По крайней мере, на нём появился кожаный панцирь. Рядом с кроватью каждого имперского солдата стоял прочный, выдерживающий, как минимум три удара онкимарского лабриса, сундук, в котором легионеры хранили все свои личные вещи, включая и кирасу с вооружением. Проскользнув к кровати, на которой храпел лейтенант Галиен – высокий и сутулый человек, любивший спать в том, в чём мать родила – незваный гость протянул руку к большой связке ключей, висевшей на шее у имперского офицера. Прикосновение тени – а чёрный сгусток именно ею и остался, даже приобретя внешность живого человека – оставило след на груди Галиена в виде ожога. Имперский лейтенант, которому на днях светило повышение по службе – безумец уже подписал соответствующий документ на счёт этого вопроса – умер, так и не проснувшись, а тень получила своё. Пройдя сквозь двери, ведущие в тюремные блоки, тень сначала поочередно проверила каждую камеру, где наложением рук поубивала спящих заключенных и только затем, подлетела к той камере, где сидел зачинщик бунта. – Где ты шлялся всё это время? – рявкнул тот, резко вскочив на ноги, – да ты хоть знаешь, сколько я уже здесь торчу? – Знаю, часа три, не больше, причём, всё это время ты был в отключке. Я что тащить тебя должен был? – Ладно–ладно, отворяй уже клетку, а то мне порядком поднадоело здесь сидеть. – Ты плохое орудие. Я давно убил бы такого негодного агента... тебе очень крупно повезло, что ты мой младший брат… – Всё–всё, без сентиментальности только, Кей. У нас одна мать... Быстро подобрав ключ, тень вставила его, и с характерным щелчком дверь послушно отворилась. – Да чего же дрянный замок! Но ничего! Вскоре здесь будут замки получше... для каждого имперца! – сплюнул дебошир на каменный пол. – Для них всех камер не найдётся, даже если упрятать по пять голов, но я знаю одну штуку – она очень интересна и может стать тюрьмой для душ подданных императора. – Для самого императора тоже? – – Нет, он нужен нам. Он – сосуд. – Ладно, надо выбираться отсюда поживей, пока никто не спалил! – в этот миг бунтовщика повалило с ног что–то острое и большое: гулко упав на пол, оно резануло бок. Бунтовщик рухнул на колени. – Нас засекли! Их вправду засекли – пробудившись, Юстас услышал чужой голос, поэтому схватил копье и быстро направился к камерам. Они никогда не пустовали – в них постоянно сидели толпы заключенных. Все императоры до Мерония обычно осуждали на смертную казнь через повешение опасных преступников, но мелких они прощали. При безумце посаженные в тюрьму даже по самой ничтожной причине догнивали там все оставшиеся дни. Смерть казалась Меронию легким наказанием. Он обожал пытки и иногда участвовал в них. И сколько было случаев, когда он лично убивал их, не припомнить и не счесть. Кей сначала хотел помочь тяжело раненому брату, но опомнившись в самый последний момент, сразу убрал руки и вновь превратился в человека. Схватив короткий меч, он встал в боевую стойку и немедленно подозвал к себе толстяка. – Я не знаю, кто ты... или что ты, и все же, тебе не сбежать отсюда, – гордо и пылко заявил имперец. Первый удар был за Кеем, однако Юстас, несмотря на всю свою неповоротливость, ошарашил врага искусным контрударом. Поняв, что имеет дело с сильным бойцом, тень ложным отступлением увлекла за собой имперца, а затем, ударом ноги с разворота отправила его в полет. Поцеловав каблук, Юстас повалился назад и сломал стойку со щитами. Грохот вышел приличным, словно прогремел гром или рухнул набитый битком шкаф. Толстяк однако не умер, как это было с Галиеном. Видимо, тень могла лишать жизни лишь при помощи рук. Шум разбудил остальных солдат, и те, не поняв, что случилось на самом деле, надели доспехи и вооружились без малейшего промедления. Еле встав на ноги, толстяк принял защитную стойку. Тень, наверное, секунду, силилась сообразить, что не так с его видом. Потом поняла, что – при падении Юстас выронил меч, а когда поднялся, по ошибке или невнимательности подхватил обломок стойки. Такая оплошность, грозившая смертью, не испугала толстяка, неловко размахивавшего деревяшкой. Тень с легкостью могла прибить его, ведь обрела преимущество, которое заключалось в наличие настоящего оружия, но она, наивно думая, что ее жертва никуда не удрет, прежде чем убить, начала кружить возле Юстаса с намерением сначала измотать его, а затем, эффектно оборвать жизнь. Однако Юстас, мастерски обученный фехтованию, ошеломил градом атак. Любого другого воина это принудило к быстрейшей перемене тактики... но, Кей, увы, не принадлежал к таковым, ибо увлекся ненужным восхищением демонстрации мастерства имперца. Зазевавшись лишь на один момент, правда, многозначимый, тень крайне глупо упустила его. А толстяк, с умом воспользовавшись передышкой, тут же и безо всяких раздумий шагнул к стойке с мечами и выхватил оружие, которое из–за веса и искривленного эфеса не пользовалось популярностью среди имперских солдат, предпочитавших мечи поудобнее. Однако такой клинок пришелся в пору Юстасу – крепко обхватив массивную рукоятку, тот проделал пару взмахов, привыкая к необычно смещенному балансу. Поняв, как нужно наносить удары для слома защиты противника, он завязал последовательность атак, ушедшие впустую. Поначалу тень только пятилась, не отвечая на удары, но затем, сделав быстрый укол, едва не достала живот Юстаса. Уходя от него, тот отскочил назад. Они оба сами не поняли, что произошло в следующий момент, как легионер, стремительно крутя мечом, вдруг подскользнулся и рухнул навзничь, обрушив ещё одну стойку. На этот раз пустую. Тяжелый клинок сразу же отлетел куда–то в сторону, а толстый воин внезапно потерял сознание. Получив прекрасный шанс, чтобы добить его, тень не преминула воспользоваться им. Она уже занесла меч, но отсечь кучерявую голову ей не дали другие воины, вовремя пришедшие на помощь. Один из них, высокий, белокурый и юркий юнец вытащил стрелу, не спуская взгляд широко посаженных и серых глаз с Кея, сдвинул тетиву и тут же отпустил, при этом ощутив слабую дрожь в пальцах. Лучник думал, что убил врага, но красное оперение, улетевшее в незваного гостя, отскочило в сторону – стрела в полете неожиданно повстречала меч Кея. Легионеры отлично обращались с любым видом оружия, что было ими бесчисленное множество раз доказано и показано в сражениях с врагами Отечества. А никем не оспоримое мастерство имперских лучников вошло в поговорку – это и познала сейчас на своем примере тень. Однако лучник был ошарашен до глубины души, когда враг руками поймал новую стрелу, затем, еще две отразил клинком. Остальные, тоже потрясенные увиденным, не вмешивались в их схватку, вместо этого бесполезно столпившись. Кей не кидался в атаку, терпеливо ожидая, когда же опустеет колчан у лучника. Когда такое случилось, он в очередной раз превратился в черное пятно и молнией вылетел, при этом ошпарив нескольких легионеров. Те с громким криком побежали к кувшинам с водой, но не пробежав и пять метров, упали замертво. Вошедший, когда яростная стычка закончилась, а враг уже упорхнул, опцион лишь нахмурил кустистые брови, обнаружив, что зачинщик и остальные заключённые куда–то неожиданно исчезли. *** Фретриан очнулся в незнакомом зале от мягкого и вкрадчивого голоса. Все вокруг него было поистине мрачным, будто это помещение построили для наведения страха на недовольных. – Кто же спасет тебя, дорогой внучек, а? Кто у нас такой герой? – издевался безумец, метаясь взад–вперед возле операционного столика, на котором и лежал в данный момент мальчишка, а плащ императора, искусно расшитый золотой и серебряной нитями, змеёю волочился по полу. – Вот эта сфера и поможет мне... – ухмыляясь, безумец кивнул на округлый предмет. Парнишке казалось, что голос плывет откуда–то издали, словно император находился в другой комнате, и малец, слыша слова, не мог разобрать фраз, по крайней мере правильно. А старик, пользуясь положением, вовсю метал молнии и словесно рвал претендента в клочья. Император выглядел усталым, ведь все, что он сотворил за свою долгую и бурную жизнь, в дурное одночасье обрушилось на него одним большим и невыносимым грузом – он пережил самого себя и теперь казался глупым подданным когтистым чудовищем. Ему было восемьдесят два года, и он не мог уже хвастаться богатырским здоровьем, как прежде, а подданные уже давно растеряли остатки веры в выздоровление монарха, однако тот, несмотря на безумие, умело и хитро претворял свои злодейские замыслы в жизнь, а в таких опасных ситуациях, где на кон ставилось все, в том числе жизнь, величие и трон, вещество меж его ушей функционировало хорошо и со рвением. – Еще, ваше величество, мы можем, – продолжал голосить и выдвигать все новые и новые идеи консул, казалось, и не веря, что у них не получится и на сей раз перехитрить своих врагов. Безумец слушал его лишь краем уха, будучи всецело погруженным в свои думы, носившие оттенки ностальгии и грусти. Некогда имперцы (и знать, и все простолюдины) восхищались им, славили, как столп их государства, но все по истечению двадцати двух лет переменилось: из смелого героя, при виде которого создавалось сильное ощущение, что в его лице они обрели своего бога войны, он превратился в архизлодея. – Они уже здесь, ваше величество... – таинственно сообщил Леметрий. – Уже здесь? – подскочил Мероний, словно прикоснулся к раскаленному железу, – значит, нужно ускориться и завершить ритуал... так... на чем это я остановился? Ах, да... – Ваше величество, Хильвуд вместе с гвардейцами проникли внутрь! Они... – О, да кто такие? Пресмыкающиеся? Я легко размажу их головы! Я сжимаю всю Империю в своей руке! Что хочу, то и делаю! Бессмертные благоволят мне! – договорив, император быстро развернулся к операционному столу, и человек, к нему прикованный, сразу дернулся, будто ждал этого момента. Крепко стиснув шею внука, Мероний с силой запрокинул его голову. Юный бунтарь закатил глаза и застонал, как раненый. – Тебе больно, ничтожество, а? – слетела усмешка с губ безумца. – Я не боюсь тебя, – заявил Фретриан и сразу начал самого себя убеждать в этом, – я ненавижу. – А следовало! Хотя, благодаря тебе я заслужу любовь и уважение народа, – сказал старик восторженным и почти благодетельным тоном, как отец. Надменность во взгляде императора шла в дополнение к бликам короны, и от этого быстро расползающегося во все стороны безумного пламени у его врагов, конечно же, не было спасения. Юноша сглотнул. Никогда ещё смерть так близко не приближалась к нему, и, наверное, именно поэтому его знобил холод – дыхание жестокий богини. – Только извилистый путь приносит нужный результат... и даже есть тому наглядные примеры: вот ты... сделав лишь шажочек напрямик, сразу упал в яму похуже волчьей. Да, ты проиграл, внучек. Знай же, что я не бросаю слов на ветер... ты в том скоро убедишься, мой спаситель. Юнец действительно не боялся угроз, исходящих от Мерония, однако имел основания бояться его самого. Тем временем, консул все подключил и настроил, осталось совсем немного, чтобы все вышло, как нужно, но плану Мерония не суждено было сбыться – процесс закончился, едва начавшись: подоспел Хильвуд, а с ним гвардейцы и солдаты. Напоминать им, кто тут их император было напрасно, ибо те уже мыслями и делами не Меронию были верны. Однако безумец не был из тех, кто опускает руки и сдается без боя, а вот Леметрий струсил – пока его не заметили гвардейцы, драпанул через другой выход. По–прежнему уповая лишь на самого себя, силу характера и титул монарха, он выпрямился и обратился к гостям, которых не звал, но хотел перетянуть на свою сторону. – Зачем вы идете на меня с оружием, воины? Я ваш законный властитель, и велю вам убрать свои мечи обратно в ножны! Слышите?! Вот мой перстень, как знак того, что я хранитель мира и порядка в стране! – с этими словами Мероний в гневе стянул драгоценный кругляшок, до этой сцены полностью закрывавший фалангу указательного пальца на правой руке. И этот символ величайшей власти и непререкаемого авторитета в Империи снялся легко и безболезненно, словно сам уже устал от злобного старикана, который лишь с его помощью вершил свои дела. Но, увы, никто не внял его властности. Мероний был человеком живого ума и оценивал вещи с нескольких точек зрения. Он совершил много славных и великих подвигов и всё ж оказался на обочине жизни, никому ненужный и всеми покинутый. – Эти воины теперь служат тому, кто действительно достоин короны... это не ты, чудовище, – молвил начальник стражи, – а Фретриан. Иногда император приходил в себя и к собственному ужасу осознавал, что безумие чернит его душу и отравляет мозг. Будучи не в силах побороть эту болезнь, он еще сильнее распалялся и впадал в приступы гнева. Именно это сейчас и случилось. Творец безумия в собственном государстве собрался с силами, чтобы дать врагу последнюю битву. – Я ваш император! – воскликнул он, содрогаясь от ярости. Дальше старик стал бранить и поносить гвардейцев. Этот неожиданный, как раскат грома, эмоциональный взрыв вывел из себя одного воина, и тот, плохо подумав о последствиях, обнажил свой клинок и ударил безумца–властителя в лицо. Обрызгав воинов–участников своего убийства золотушной кровью, садист отшатнулся назад. Прикрывая рукой, как можно лучше, руины своего лица, он тщетно пытался вслепую достать обидчика. От нового удара – в брюхо – безумец согнулся. Хильвуд нанес его, и сделал он это с хладнокровием и точно зная, куда нужно бить. Хрипя, старик упал и немедленно был окружен воинами, из которых каждый имел обиду на него. Наверное, из последних сил Мероний, до сих пор не позабыв хитрые уловки записных дуэлянтов, изученные еще в восемнадцать лет, обезоружил того воина, который первым нанес удар, и метнул, не целясь, клинок в стоявший на столике хрустальный шар. Бросок меча вышел удачным. Старик, не теряя ни секунды, тут же зашептал какие–то слова, пока вышедший пар, имевший алый оттенок, обволакивал юнца. Последний забился в судороге, словно в него вдруг ударила молния. Следом затрясло в агонии и Мерония, продолжавшего тихо произносить то, что заучивал последние две недели, и воины, вряд ли видевшее подобное, с удивлением отошли от безумца. Но Хильвуда такими фокусами никак нельзя было увлечь, и он всего одним ударом довершил начатое дело, и все сразу прекратилось: юноша перестал дергаться, жизнь старого императора оборвалась. То, что не смогли сделать дикари в настоящем сражении с ним, сделали его же воины. И они растерянно поглядывали друг на друга, пораженные тем, что сейчас совершили, и не ведали, какая должна быть у них реакция в такой ситуации, кроме лишь Хильвуда. После того, как он освободил Фретриана и помог ему подняться, гвардейцы по его приказу перевернули труп и накинули плащ на хрупкие, юношеские плечи. Почтительно преклонив колено перед мальчиком, префект сам поднес к его тонкой руке, к которой после этого он припал поцелуем, подобранный кусок золота, дающий обладателю и власть, и почет, и уважение. Теперь цель была достигнута, сбылась все же мечта! – Теперь пора нам уйти отсюда, ваше величество, – проронил Хильвуд. Понимающе кивнув, Фретриан глянул на изрубленное тело старого безумца, который мертвым выглядел намного страшнее, чем при жизни, и поспешно вышел из пыточной. Сбивчивая походка парня говорила о том, что он нервничает и до конца не уверен в своем небывалом успехе, но Хильвуд словами успокаивал его. Тот шёл рядом, держа левой рукою шлем, а в правой сжимая рукоятку меча. Им предстояло еще многое сделать в эту ночь.