Досье на фантома

"Ещё один бесконечный день позади". С такой меланхоличной мыслью, я устало вздохнула и неспеша стянула с себя форменный передник с именным бейджем, повесив его на крючок в раздевалке для персонала. Рядом крутилась энергичная Дженни, выискивая несуществующие недостатки в своём макияже перед заляпанным зеркалом на стене и меняя юбку на джинсы одновременно. -...Извращенец чёртов! - выругалась Дженни, звучно закончив свой рассказ, и вдруг вихрем развернулась ко мне. - Ты вообще меня слушаешь?! - Да, - соврала я, стягивая резинку с волос. - Заметно, - ехидно прыснула Дженни. - Хоть бы мяукнула слово в ответ! - Просто я слушаю тебя очень внимательно. Дженни поджала губы. Я отвернулась, расчёсывая волосы пальцами, подумав, что мой сарказм прозвучал уж очень явно, что почти граничило с грубостью - Дженни наверняка надулась. Мне не нравилась эта официантка, но я, мечтая подружиться хоть с кем-нибудь, терпеливо слушала её нескончаемый трёп - до тех самых пор, пока голова не тяжелела. Как, например, сейчас. И тогда я понимала: видимо у меня, как у человека социально не приспособленного, - с некоторых пор, - никаких друзей не будет в помине. В этом баре мы с Дженни всегда работали в одной смене. По правде говоря, она была единственным человеком в моём окружении, который слышал от меня больше десяти слов в день, что в моём случае огромное достижение, однако это отнюдь не делало нас подружками или хотя бы приятельницами, несмотря на то, что, обращаясь ко мне, она использовала исключительно слово "малыш". Меня каждый раз передёргивало. Нормальную работу я найти не могла, как ни старалась. Я честно следовала совету психиатра "вышибать клин клином", и, исполненная решимостью разрешить хотя бы проблему собственной социальной адаптации, подумала, что стоит пойти в общепит - уж там-то никогда не бывает безлюдно. Меня, нездрового вида девушку с ярко-белыми шрамами на левом запястье, приличные заведения, вроде ресторанов в центре города или уютных кофеен, отваживали от порога, едва завидев моё осунувшееся лицо с запавшими глазами. А потом, на моё счастье, во время поездки к отцу в Уэстфилд, я наткнулась на интересный с виду бар. Расположенный практически на въезде в Бостон, он всегда был полон народу - преимущественно, дальнобойщики, байкеры или туристы, путешествующие автостопом. Особых требований, таких, как в заведениях поприличнее, тут не было, и Луи, хозяин бара, - добродушный толстяк с блестящей лысиной, - окинул меня оценивающим взглядом, предупредив, что на месте сидеть не придётся, и взял на работу, где я теперь бегала официанткой с шести вечера до трёх ночи четыре раза в неделю. На телефон Дженни пришло уведомление. - Такси подъехало, - сообщила она, накинув на плечи курточку, и подхватила меня под руку, через чёрный ход утягивая в прохладную свежесть тёмной улицы. Таксист оказался молодой, симпатичный и разговорчивый - именно такое сочетание я вымаливала у судьбы последние четыре часа, зная, что Дженни непременно прыгнет на переднее сиденье и, кивком головы указав водителю на меня со словами "у малыша нет настроения", будет флиртовать с ним всю дорогу до самого дома. Так что я в очередной раз ехала сзади, запрокинув голову и сосредоточив своё внимание на огоньках фонарей за окошком машины. Я не различала ни слова из болтовни Дженни с таксистом - и всё же шум их голосов отдавался в моей голове страшным гулом, будто распирающим мой череп изнутри; знакомое ощущение ледяной рукой сжимало в кулак внутренности. Я едва сдержала мучительный стон. Мне нужно было принять таблетки. "Наконец-то!" - Пока, Дженни! - вежливо попрощалась я, хоть мой голос и прозвучал так, словно у меня насморк, и бросилась из машины, едва та притормозила возле моего дома. Жила я сравнительно недалеко. - Чао, малыш! Еле справившись со связкой ключей, я ворвалась в дом и, буквально выпрыгнув из кроссовок, бросилась в ванну. Волшебные таблетки, способные на недолгое, но всё же существенное время превратить меня в более менее адекватного человека, велено было принимать не более двух раз в сутки, иначе, по словам моего терапевта, пилюли убьют мою нервную систему с желудком впридачу. Поэтому закидывалась я до и после работы, справедливо решив, что основное испытание моей психике приходится выдерживать именно там. Вот и сейчас, я с нетерпением проглотила спасательную таблетку, запив её водой прямо из-под крана, и, избегая смотреть в зеркало, покинула ванную, скатившись по лестнице на первый этаж и шмыгнув на крохотную кухню. Хотелось биться в сокрушительной истерике и кричать. В такие моменты мне всегда казалось, что все мои усилия напрасны, и я мучаю себя зря, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие жизни. Я была уверена, что моё место там же, где я и тусовалась последние полтора года - в психбольнице, в ослепительно белой палате и в полном одиночестве. Однако, - тут уж наверное таблетки начали действовать, и в моей голове зазвенел один-единственный колокольчик здравого смысла, - меня всё же выписали, а это значило, что шанс на нормальное существование у меня ещё есть. И это помогало не сойти с ума окончательно. Я заварила себе чай, почти совсем успокоившись, и с ногами устроилась на маленьком диванчике в гостиной. Иногда, в своём воображении, я могла позволить себе положить голову на колени Дина и ощущать, как он гладит меня по волосам, как кошку - когда мы были вместе, он часто так делал, выслушивая нытье о моих несущественных проблемах, вроде вовремя не сданной курсовой работы или небольшой стычке на работе в кафе. Уносясь всё дальше в своих фантазиях, я болтала с Дином, получая всё то недостающее мне общение; Дин подсказывал мне закрыть дверь на ночь или выключить кран в ванной, советовал убрать волосы в хвост во время готовки и ругался, когда я ближе к ночи возвращалась с магазина дворами. И всё это лишь подтверждало тот факт, что я больна. Или нормальные люди тоже чешут языками с бывшими в своей голове? Я встречалась с Дином Винчестером три с небольшим года, до роковых событий шестнадцатого декабря. Мы были косвенно знакомы с самого детства, - вернее сказать, я видела их с братом Сэмом пару раз, когда они со своим отцом мотались по штатам и иногда наведывались по пути к моему папе, Джиму Тэтчеру. Как позже выяснилось, все они, включая папу, состояли в этой своей охотничьей тусовке, вот только папа с моим появлением на свет решил остепениться, и защищал от сверхъестественного лишь границы собственного города. Мне всегда казалось, что новость о существовании паралельного мира и стала отправной точкой отлёта моей кукухи - ведь я, внутренне потрясённая практически до ужаса, внешне отреагировала практически без эмоций. Дин и Сэм тогда приехали в город всего на пару суток, забежали на полчасика, и я, тогда ещё довольно энергичная и общительная, - хоть и с периодически накатывающими приступами, когда я резко становилась подозрительно притихшей, - быстро нашла с ними общий язык. Потом они уехали, а затем - вдруг объявились снова; в следующий раз Дин приехал уже один, а в последующий за ним - позвал на свидание. Мне тогда едва исполнилось восемнадцать, я заканчивала старшую школу и собиралась поступать в институт. Это были мои первые и единственные отношения. В сентябре началась учёба; я переехала в Бостон, где за пару лет до этого мой отец с собственных сбережений смог выкупить для меня домик - в спальном районе, далековато от центра, небольшой, но всё же. В тайне от моего папы, Дин периодически оставался у меня на недельку-другую в промежутках между бесконечными скитаниями со своим отцом Джоном по штатам в поисках очередной нечисти, а потом мы и вовсе съехались. Дин тогда, я помню, долго беседовал с Джимом по телефону, закрывшись от меня в спальне и намеренно понизив голос, а после наконец объявил мне, что они всё решили мирно и проблем с отцм возникнуть не должно. А проблемы между Джимом и Дином, видимо, всё же возникли, судя по их перепалкам и колючим взглядам во время встреч. Я прекрасно понимала, что отцу Винчестер не по душе, хоть и не знала, отчего - до того, как мы начали встречаться, они здорово ладили. Я заболела, когда мне исполнилось двадцать один. На тот момент мы с Дином давно уже притёрлись друг к другу и вполне мирно жили вместе; я, к своему счастью, во всей этой ситуации с охотой была скорее наблюдателем - меня сверхъестественное не коснулось ни разу за всю жизнь, хотя Дин, периодически появляющийся на пороге в ссадинах, изрядно помятый и источающий какой-то тошнотворный запах, то ли протухших яиц, то ли серы, словно приносил мне весточку из другой реальности, и это, как мне думалось, тоже стало одной из причин моего недуга. Первым серьёзным симптомом стало расстройство режима сна: я долго ворочалась без сна в постели с таким ощущением, будто новый день принесёт мне какое-то невероятно тревожное событие, а когда я просыпалась, это ощущение усиливалось в разы, так что я рывком садилась в постели; моё сердце билось где-то в районе горла, от стресса подкатывала тошнота. Может быть, в следствие этого, усталость и аппатия стали практически вечными моими спутниками; мне не хотелось выходить на улицу, ещё меньше хотелось разговаривать с кем-то, и единственными проблесками радости в моей повседневной жизни становилась очередная новость, что Дин уезжает на охоту - я готова была плакать от счастья, предвкушая дни полного одиночества. Я и не думала обратиться к врачу; честно говоря, тогда я думала, что у меня нечто вроде банальной депрессии, или состояния, именуемого модным сейчас словом "выгорание". Я грешила на тяжёлую учёбу в институте, работу в кофейне по вечерам, думала, что я просто взвалила на себя слишком много дел, и теперь не справляюсь с этим физически. Немало сил уходило и на то, чтобы неумело скрывать собственное состояние от внимательного Винчестера, который, если и замечал что-либо, но с вопросами не лез, отчего стал буквально единственным человеком, в присутствии которого я могла испытывать спокойствие. Однако не заметить было трудно. Я звонила Дину в три часа ночи и спрашивала, какого чёрта он так громко разговаривает с кем-то в гостиной, и зачем, в таком случае, он пригласил к нам гостей так поздно. Дин тогда вторые сутки пропадал на охоте. Я быстро привыкла к слуховым галлюцинациям. В конце концов, даже в школе, будучи ещё совсем нормальным подростком, я частенько не могла удержать в голове мысли - настолько быстрым потоком они сменялись, вытесняя друг дружку, особенно в периоды максимальной концентрации; так что меня практически не напрягало то, что, находясь в тишине, я слышу возгласы толпы, болтовню людей и одновременно играющие радиопередачи. И всё время слышу в них своё имя. У Дина лопнуло терпение. Однако, едва мы с ним обговорили мой последующий визит к врачу, на голову Винчестера свалилась ещё более страшная новость - его отец пропал. И Дин, едва не забыв обо всём на свете, рванул к брату в разгар ночи, умоляя меня позвонить Джиму и убедить его ненадолго присмотреть за мной в его отсутствие. Чего я, конечно же, не сделала. Следуюшие три дня после его отъезда я спала всего пару часов в сутки, а вечером шестнадцатого декабря - свихнулась окончательно. Это была кульминация, то самое финальное превращение: мне показалось, что моя рука отделилась от тела, ей управляют, и я стала бить её ножом. Пришла в себя на полу, с ног до головы в кровавых брызгах, и, кажется, дотянулась до телефона, чтобы позвонить отцу. Это было последнее воспоминание из моей прошлой жизни. Дальше были долгие несколько недель под сильнодействующими препаратами, которые я практически не помнила, потому что большую часть времени или спала, или лежала, свернувшись клубочком на койке, сонно хлопая глазами и тщетно пытаясь сосредоточиться хоть на чём-либо. Врачи всё никак не могли поставить окончательный диагноз - в основном потому, что на их вопросы я отвечала неохотно, коротко и без подробностей, явно попадая в категорию "сложных" пациентов благодаря своей неразговорчивости. То была частная кликина, в которую меня тут же определил отец, так что отказаться от меня доктора попросту не могли, поэтому подвергали мои несчастные мозги всевозможным методам нейровизуализации, вроде компьютерной томографии, МРТ и различным устным и письменным тестированиям. - О шизофрении говорить пока рано, - уверял мой лечащий врач, - галлюцинации могли быть вызваны банальным недосыпом, развившимся на фоне психического расстройства. "Невротик никогда не станет шизофреником". Потом я загремела в отделение экстренной медицинской помощи. За всю свою жизнь я не принимала ничего серьёзнее таблеток от головной боли, так что мой организм весьма недобро отреагировал на противопсихозные препараты, и целых два месяца бригада врачей занималась побочками, ударившими мне по желудку, почкам и сердцу. Дин появился в больнице спустя неделю после моего эпичного крышесноса. Бледный, всклоченный, он бросил быстрый взгляд на меня, лениво улыбнувшуюся при его появлении на своей койке, а потом уставился на моего отца, лицо которого, и без того утомлённое, потемнело ещё больше. - Пойдём-ка поговорим, Винчестер, - потребовал отец, поднимаясь с кресла и покидая палату вместе с шокированным Дином. Я так и не узнала, о чём они говорили - едва за ними захлопнулась дверь, я, больше не развлекаемая вялотекущей беседой с папой, почти сразу заснула. С тех пор Дин почему-то приходил нечасто, хотя, вряд ли был какой-то смысл тащиться в противоположный конец города, чтобы посмотреть на вечно дрыхнущую, притихшую меня. И всё же где-то внутри я понимала, что наши отношения вмиг переменились, и дело было даже не в сложившейся ситуации, в которой я оказалась больная и ко всему равнодушная, нет. Когда Дин всё же приходил, у него был весьма дружелюбный вид, но меня не покидало ощущение, что он едва сдерживается, желая поскорее покинуть палату; его глаза бегали, как у подростка, пойманного учителем на чём-то неприличном. Он держал меня за руки, развлекал забавными монологами, - я тогда почти не разговаривала, - и терпеливо ждал, пока я засну, вслух размышляя, какие шторы в гостиную мы отправимся покупать в IKEA, когда меня выпишут. А потом Дин пропал. Попросту перестал меня навещать, и, когда спустя месяцев десять у меня на горизонте наконец замаячила ремиссия, я всё же спросила у отца, куда запропастился Дин. - Уехал, - отрезал Джим. - И больше не нужно о нём спрашивать. Уехал... После этой новости, момент долгожданной выписки ожидаемо откладывался на неопределённый срок - сначала я заплакала так, что Джим, стиснув зубы, стремительно покинул палату, испытывая слишком тяжёлые эмоции от моих слёз и не вынося их больше, а затем на меня опустилось знакомое уже ощущение апатии и безмятежности, навеянное мне многочисленными фармацевтическими коктейлями. В общей сложности, я провела в больнице чуть больше полутора лет. Мне было двадцать один, когда всё случилось, а за месяц до выписки я "отмечала" двадцать третий день рождения... Горячий чай обжёг мне язык, и резкая боль выдернула меня из размышлений. Выматерившись, я поставила кружку прямо на пол, и ткнулась лицом в замшевую обивку дивана. Хотелось позвонить отцу, чтобы разделить свои переживания хоть с кем-нибудь, однако время близилось к четырём утра, и все нормальные, - как иронично! - люди уже давно спали. Завтра выходной. В институт мне, разумеется, было не нужно, - пока я находилась в местах не столь отдалённых, отец предусмотрительно оформил мне академический отпуск; выписавшись, я хотела было забрать документы, но Джим был категорически против. В конце концов, я была на третьем курсе, и потерять три года учебы действительно было бы глупо. В порядке компромиса, я перевелась на заочку. Так что выходные я обычно проводила, шатаясь по дому бледной тенью, из-за проблем с концентрацией не в силах даже сосредоточиться на каком-нибудь интересном занятии, вроде просмотра сериала, чтении или поиске нового для себя хобби. Обычно, но не завтра. Папа нашёл мне нового психиатра. Об этом он сообщил мне вчера, по телефону, сообщив время приёма, адрес клиники и фамилию врача. И радоваться бы, что мне вновь предстоит лечение, в перспективе возможно обещающее мне счастливое будущее, но я чувствовала лишь тревогу от мысли, что мне придётся лишний раз выйти из дома и контактировать с людьми. Но я знала, что пойду. Как бы мне не приходилось заставлять себя делать что-либо в рамках терапии, я соображала достаточно ясно, чтобы понимать: если я не планирую возвращаться в психбольницу, мне придётся переламывать себя до тех пор, пока я не стану достаточно здоровой для нормальной полноценной жизни. Пусть и на препаратах.