Будни города Бердичева

Юноша был строптив. Карбофос это сразу понял: у него было достаточно опыта в подборе слуг, а этого народу через его родовое поместье прошло немало. Среди них были и беты, и омеги. Альфы тоже попадались, но нечасто: подчинение не было их второй натурой. И хотя времена изменились, и альф можно было встретить в фирмах, например, которыми могла руководить и омега, строптивость, заложенная природой, мешала их карьерному росту. Если, конечно, они не находили общий язык с начальством во время течки. Род Карбофоса был старейшим в городе. Служить в их поместье было почётно, в том числе и для альф, не реализовавших своих честолюбивых амбиций в другой сфере. Да и щедрое жалованье активно стимулировало желающих попробовать себя в этой должности. Предки Карбофоса входили в число самых влиятельных граждан и занимали в ратуше города Элефант-тауэра одно из наиболее почётных мест: во время собраний они восседали на деревянном резном кресле из морёного дуба. Не каждому доводилось пользоваться такими привилегиями — дуб считался в арийской культуре символом высшей степени благородства. Не довелось и Карбофосу. Его род славился преемственностью традиций и альфами до двенадцатого колена. Он родился омегой. Каждую минуту, которую сохранила его память, начиная с самого раннего детства Карбофос чувствовал своё особое положение в семье. Это было не презрение, не ненависть, даже не разочарование. Это было молчание. Его словно бы не существовало. Он был записан в родовую книгу, его имя значилось на одной из ветвей генеалогического древа — как того требовала традиция. Но Карбофос видел, что всё его семейство с радостью не просто вычеркнуло бы отовсюду упоминание о нём, а выжгла кислотой, чтобы и следа не осталось. Так же молча. В соответствии с традицией он имел право присутствовать на городских собраниях, но о резном дубовом кресле и мечтать не приходилось: табурет, украшенный геральдическими знаками рода, — вот чем ему приходилось довольствоваться. Главы города славились своим лояльным отношением к омегам, особенно если у тех было миллионное состояние, и видеть каждый раз, как они раздувают ноздри, принюхиваясь в попытке уловить его запах, когда он заходит в здание ратуши, было забавно. Карбофос был в курсе новинок для омег, поэтому употреблял специальные средства для подавления естественных гормональных процессов. Правда, они мало помогали во время течки, но какая-либо альфа — нередко из глав города — и высокий уровень контрацепции помогали пережить этот период. Удивительно, но он нисколько не чувствовал себя ущербным. Карбофос был вполне доволен жизнью. Реакция окружающих на его природу веселила его. Деньги, известная фамилия и контроль гормонов позволяли почувствовать себя дрессировщиком: он входил в ратушу, переполненную альфами, как в клетку с хищниками. Их взгляды, трепещущие ноздри и рваные движения будоражили кровь. В период течки ворота его поместья не закрывались из-за курьеров с подарками. Он сам выбирал того, кто пойдёт с ним в постель, но не торопился связать себя с кем-нибудь из избранников. Юноша был альфой. Уже этот факт делал его наиболее подходящей кандидатурой. С одной стороны, дело, которое Карбофос задумал, требовало беспрекословного подчинения, но с другой — его натура жаждала не просто слепого повиновения, а покорности, пришедшей в результате борьбы и сопротивления. При этом Карбофос прекрасно понимал, что после двух провалов дела его жизни он просто не имеет права рисковать в выборе подельника, но верил в магию цифр и убеждал себя, что в третий раз уж непременно всё должно получиться, поэтому внутреннего укротителя можно и слегка побаловать. Любая власть становится пресной, если все, услышав одно лишь твоё имя, начинают от лести елеем растекаться. То ли дело этот молодой человек. В его упрямо сжатых губах и прямом взгляде виделась такая манящая перспектива, что у Карбофоса под ложечкой заныло от трепещущего предвкушения. Он плотно сжал зубы, чтобы удержать рвущуюся наружу фразу: «Вы приняты!», откинулся на высокую спинку старинного кресла, окидывая юношу взглядом, в который он вложил столько скептицизма, сколько это было возможно, и процедил: — Вам позвонят. — Он заставил себя отвести глаза от дрогнувших в улыбке губ и добавил как можно более безразлично: — Возможно. Молодой человек продолжал смотреть, едва заметно улыбаясь. Он стоял, расставив ноги и сцепив ладони в замок за спиной — Карбофос никогда не предлагал претендентам сесть: так удобнее было их рассматривать. А рассматривать их он любил, особенно альф: было заметно, как такой взгляд в упор выводит их из равновесия и как они стараются держать себя в руках в надежде получить выгодную работу. Вот и сейчас Карбофос неприкрыто скользил оценивающим взглядом по широким плечам, обтянутым, надо полагать, единственным приличным пиджаком на выход, спотыкался о полурасстёгнутый ворот рубашки, казавшейся ослепительно белой на фоне треугольника смуглой кожи, спускался по ряду пуговиц и утыкался в пах. Складки на брюках выглядели настолько заманчиво, что Карбофос почувствовал, как его рот наполняется слюной. Молчать Карбофос мог виртуозно: за столько-то лет родственники научили, — но юноша молчал тоже, растянув губы в полуулыбке. И у него получалось — Карбофос мысленно признал ничью. Пауза затягивалась. Нужно было что-то сказать. Карбофос сглотнул и просто махнул рукой, показывая, что аудиенция закончена. Юноша слегка наклонил голову в знак прощания и, развернувшись на каблуках длинноносых лаковых ботинок, зашагал к двери. Вид со спины был не менее привлекательным. Да и шёл он так, словно был твёрдо уверен, что взгляд Карбофоса оторваться не может от его упругой задницы. Карбофос даже поклясться мог, что видит ухмылку дерзкого мальчишки — она словно дорогу ему к двери освещала. Это бесило настолько, что он не мог дать этому претенденту на место просто так уйти: может, сказывалась близость течки, может, пассивность жертвы его раздражала, но результат был один — хотелось скандала. — Назовите ваше имя, — окликнул его Карбофос уже у двери. Оклик вышел сиплым и заискивающим. Такого предательства собственных голосовых связок он не ожидал. Карбофос со злостью откашлялся и нарочито равнодушно произнёс: — Вас внесут в список для звонка. Если... вы подойдёте для меня. Юноша обернулся. Та же дежурная, словно приклеенная, официальная полуублыбка. — Моё имя написано на листке, который лежит перед вами, господин... — Пауза. — ...Карбофос. Он, словно сбросив маску, взглянул прямо и открыто, тем первобытным подчиняющим взглядом, который бывает только у альф. Карбофос непроизвольно сжал колени, хотя под таким взглядом раздвинуть их хотелось как можно шире. Уголок рта молодого человека дрогнул, но улыбка осталась неизменно вежливо-официальной. Когда дверь за ним закрылась, Карбофос осел на кресле, как сдувшийся воздушный шарик и, проведя ладонью по лбу, бросил взгляд на листок со списком претендентов на место, лежавший на столе. Имя юноши было Рэйтан. В переводе с древнеиндийского это означало «драгоценный камень». Судьба явно подавала Карбофосу какие-то знаки. Глупо было ей противиться, и Карбофос, отодвинув листок, встал с кресла. Он нашёл того, кто ему был нужен. Менеджер по персоналу позвонил Рэйтану спустя пять дней — Карбофос планировал молчать неделю-полторы, но не выдержал паузы: воспоминания о прощальном взгляде альфы действовали сильнее любого возбуждающего средства и словно нейтрализовали гормональные препараты, которые он принимал. Отвлечься не помогали ни холодный душ, ни целый арсенал дидло различных размеров, которые занимали несколько полок в шкафу его спальни. Приближался период течки, и раздражение нарастало. Так случалось всегда, но в этот раз Карбофоса просто до бешенства доводили ледяные струи воды, не приносящие облегчения, а на качественный силикон, из которого был сделан самый большой искусственный член из его коллекции, казалось, скоро аллергия начнётся. Он хотел почувствовать горячий пульсирующий настоящий член, сжать его мышцами или ощутить упругость его вен языком. Такое настроение чувствовали в ратуше: запах разгорячённой омеги не могли скрыть новейшие гормональные препараты, — и курьеры вновь потянулись к двери его замка с подарками. Все они были отвергнуты: Карбофос прекрасно знал, чей член он хотел заполучить. Остальные части тела его владельца тоже пригодились бы, но чуть позже — сейчас он просто ни о чём другом думать не мог. К мысли о том, что пора позвонить обладателю вакантного места и осчастливить его этой новостью, подтолкнула начавшаяся течка. Рэйтан внимательно выслушал менеджера по телефону и вежливо ответил, что планы его изменились, он вынужден отказаться от места, в связи с чем и приносит свои извинения господину Карбофосу. Карбофос, стоящий рядом во время этого разговора, ушам своим не поверил. Когда менеджер положил трубку, он даже несколько раз попросил его пересказать сказанное слово в слово. От количества пересказов смысл сказанного не менялся — альфа его отвергала. Будь это лучшее время для Карбофоса, он, возможно, всё обдумал бы и составил более разумный план мести, но сейчас он мог осмыслить лишь одно — силиконовый член на вожделенный реальный заменить не удастся. Ему отказали. Ему — самому влиятельному человеку города. Он схватил свою плётку и в ярости бросился по адресу, указанному Рэйтаном в списке претендентов. Ещё несколько дней назад он прекрасно осознавал, что это самый безрассудный поступок — течной омеге нестись по улице, полной прохожих. Он не ограничивал свою свободу и во время течки, но всегда передвигался на автомобиле с личным шофёром. Сейчас Карбофос просто о нём не вспомнил. Он добрался до дома, где жил Рэйтан, и яростно застучал в дверь. Ответом ему было молчание. Распаляясь, Карбофос заколотил рукоятью плётки. На улице на него уже стали обращать внимание. Прохожие замедляли шаг, некоторые останавливались. — Открывай! Я знаю, ты там! — Карбофос изо всех сил пнул дверь и чуть не ввалился в дом — настолько неожиданно та отворилась. — Спокойнее, господин Карбофос! — Рэйтан схватил его за рукав, втянул внутрь и, захлопнув за ним дверь, исподтишка выглянул в небольшое оконце в стене рядом с входом. Прохожие, постояв, начали расходиться. — Какого чёрта вы творите? — Рэйтан обернулся и отступил от Карбофоса на несколько шагов и даже, казалось, дышать стал реже, словно воздух вокруг непрошеного гостя был пропитан отравляющим газом. — В такое время болтаться одному по улице! Или люди вашего положения просто мечтают быть изнасилованными где-нибудь в подворотне? — Люди моего положения, — прошипел Карбофос, подходя ближе, — мечтают о верных слугах. С каждым его словом Рэйтан, выставив вперёд ладони в отталкивающем жесте, отступал вглубь комнаты. Сдерживать нарастающее возбуждение становилось всё труднее, запах омеги окутывал его. Это был сладкий аромат сандала — его Родины, покинутой много лет назад в поисках лучшей жизни. Он задержал дыхание, как при прыжке в воду, но Карбофос не отступал, тесня его к стене. — О слугах, которые не разочаровывают своих хозяев. — Казалось, Карбофоса забавляли попытки юноши держать себя в руках. Он чуть отступил — только для того, чтобы взглянуть на обтянутый тканью джинсов напряжённый член Рэйтана — и удовлетворённо хмыкнул. Разочарования в этом звуке и в помине не было. — Которым я мог бы доверить дело всей своей жизни. — Карбофос сделал последний шаг. Рэйтан почувствовал, что упёрся спиной в стену. Отступать было некуда. Он выдохнул и, запинаясь, проговорил: — Не могли бы вы... уйти, господин Карбофос... Мы поговорим, когда вам станет лучше... Мысли были тягучими, словно патока, язык не слушался, слова были шершавыми и падали в разгорячённый воздух комнаты, как камни. — Да ты не представляешь, как мне сейчас хорошо, — ухмыльнулся Карбофос. Он поддел рукоятью плётки подбородок юноши и обвил всеми её четырьмя кожаными хвостами смуглую шею. Как ни старался Рэйтан себя сдержать, природа альфы не могла смириться с таким посягательством на свободу. Он перехватил Карбофоса за руку и швырнул его к стене. — Хочешь, чтобы я не разочаровал тебя, старый извращенец? — Он намотал его бороду на кулак и притянул к самому лицу, глядя в расширившиеся глаза Карбофоса именно тем взглядом альфы, от которого тот готов быть кончить прямо сейчас, тут же возбудиться вновь и кончить снова. Слова застряли где-то на пути к гортани, поэтому Карбофос смог только кивнуть, боясь разорвать зрительный контакт. Член его был налит такой тяжестью, что, казалось, он и шагу сделать не сможет, не поддерживая его руками. Ему требовалась разрядка, немедленно. Он чувствовал, как истекает смазкой, бельё липло к телу, сковывало движения и почти причиняло боль. Он попытался было прижаться к Рэйтану, но тот, медленно вытащив из ладони Карбофоса плётку, отступил, оскалился в улыбке и, не повышая голоса, скомандовал: — Раздевайся. Карбофос как можно быстрее стянул с себя одежду и бросил её на пол. Запах сандала усилился. Рэйтан коснулся рукоятью плётки шеи Карбофоса, провёл по кадыку. Тот облизал пересохшие губы, сглотнул. Рукоять двинулась ниже, оставляя красный след на белой изнеженной коже, покружила по ореолу сосков. Карбофос громко ахнул — это было чувствительное место. — Тишшше! — прошипел Рэйтан, прижимая указательный палец к губам Карбофоса. Его рука подрагивала. Он был всё ещё одет, и Карбофос словно оголёнными нервами чувствовал шершавую ткань его одежды. — Обожаю, когда омега стонет, но у меня тонкие стены... и склочные соседи. Хотя... ты же любишь скандалы... Он прочертил рукоятью плётки по рёбрам Карбофоса, словно пересчитывая их: она перескакивала с одного на другое, заставляя того вздрагивать, — покружил около пупка и спустился к паху. Поддел ею яички и, легко касаясь, провёл по возбуждённому члену. Карбофос откинул голову, с глухим звуком стукнувшись затылком о стену, и закусил губу, заглушая долгий стон. Его руки вцепились в ворот клетчатой рубашки Рэйтана. Тот отбросил плётку и, отодвинув коленом ногу Карбофоса, с блестевшими от смазки дорожками, приподнял её, закинул себе на бедро и, нащупав припухшее отверстие, просунул туда сразу два пальца. Карбофос громко всхлипнул и уткнулся лбом в плечо Рэйтана. Одной ногой он цеплялся за бедро юноши, другая мелко дрожала под весом навалившейся на него альфы, руки скользили в поисках опоры то по стене, то по рукавам рубашки. Рэйтан вытащил пальцы и, разведя их, несколько секунд любовался на тонкую плёнку смазки, потом поднёс её к лицу и глубоко вдохнул. Сладковатый запах сандалового дерева, наполнивший его лёгкие, чуть не лишил чувств. Он покачнулся, но успел опереться ладонью о стену, прижав ещё сильнее Карбофоса к стене. Человеческая сущность отступила под натиском вырвавшихся из подсознания инстинктов альфы. Казалось, он даже по-человечески изъясняться сейчас был не в состоянии. Рэйтан прижал губы к самому уху Карбофоса и прорычал: — В койку. Быстро. Койку найти не представляло никакого труда: квартира была настолько мала, что по сути являлась одной комнатой-студией, разделённой на зоны. Правда, как они до неё добирались, Карбофос уже плохо помнил. Он запомнил лишь металлическое витое изголовье кровати, потому что чуть кожу на ладонях не исполосовал острыми краями литья, когда цеплялся за какой-то диковинный цветок, явно принадлежащий индийской флоре, в то время как Рэйтан со звериным рыком, забыв о склочных соседях, вколачивал его в старый матрас. То, что он был старым, Карбофос понял уже потом, когда обнаружил на спине синяки и царапины от пружин. Приятной неожиданностью оказались использованные презервативы, валяющиеся рядом с кроватью. Карбофос попытался их сосчитать, но всё время сбивался на восьмом: после секса во время течек он даже таблицу умножения забывал. Из постели они сутки не вылезали, это уж точно. Хоть убей, он не помнил, когда Рэйтан успевал их надевать. Конечно, он принимал гормональные препараты, да и избавиться от ребёнка в случае беременности не представляло никакого труда, но такая ответственность альфы в самый разгар течки была наиболее необходимой чертой, чтобы можно было смело браться за дело, ради которого, собственно, Карбофос и объявил о вакантном месте слуги в своём замке. Когда он открыл глаза, Рэйтан гремел посудой в углу, отгороженном под кухню. Карбофос почувствовал запах восточной кухни, и желудок его заурчал — он был голоден и совершенно вымотан. Но когда Рэйтан показался из-за перегородки с тарелкой в руке, в индийской одежде — белых льняных штанах и рубахе, с тюрбаном на голове, он почувствовал, как член вновь наливается тяжестью. До этой минуты он не замечал в себе такого пристрастия к экзотике. Карбофос откинулся на кровати, даже не пытаясь прикрыться и скрыть возбуждение. Рэйтан остановился, окинул его взглядом, едва заметно принюхавшись, и, поставив тарелку на стол, минуя постель и старательно глядя Карбофосу только в глаза, уселся в кресло напротив. — Итак, господин Карбофос, — сказал он тоном человека, решившего выяснить всё до конца. — Вы говорили, что хотели доверить слуге дело всей своей жизни. Я хотел бы узнать, что это за дело. Карбофос понял, чтобы снова заполучить этот член, заманчивые очертания которого виднелись сквозь тонкую ткань штанов, придётся снова его завоевать. Это ему нравилось. — Это значит, — сказал он, — что вы приняли моё предложение занять вакантное место слуги, не так ли? — Карбофос раздвинул ноги чуть шире. — Да, — Рэйтан усердно смотрел ему в глаза. — Но это не значит, что я должен оказывать интимные услуги стареющей богатенькой омеге. — Что-то я не услышал внятного отказа, когда твой узел распирал мне задницу, — ухмыльнулся Карбофос. — И не один раз. — Он красноречиво посмотрел на валяющиеся на полу презервативы. Скулы Рэйтана порозовели, он закусил губу, пряча улыбку. — Да, было неплохо. — Его взгляд наконец скользнул ниже. Карбофос ухмыльнулся ещё шире и раскинулся на кровати, как морская звезда. Запах сандала наполнил комнату. Рэйтан понял, что опрометчиво было надевать тонкие домашние штаны на голое тело. — Но вначале дело. — Оставалось надеяться, что его голос звучит по-прежнему уверенно. Карбофос встал с постели. Рэйтан проследил взглядом за узкой струйкой смазки, стекающей по внутренней стороне бедра. Казалось, эту струйку и его член объединяла обратная пропорциональность: с каждым сантиметром, пройденным ею вниз, его член на столько же устремлялся вверх. Карбофос подошёл вплотную и опустился на колени, обхватив руками бёдра Рэйтана, мягко провёл по ним ладонями. — Какие могут быть дела у альфы и омеги в третий день течки? Предлагаю вначале... — Карбофос потянул Рэйтана за резинку штанов, освободил его напряжённый член и облизнул губы, — решить нашу маленькую проблему... А потом поговорим о делах. Хотя проблема не такая уж и маленькая, как я погляжу... — Он провёл языком по всей длине от основания до головки и легонько подул на неё. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Рэйтан выгнулся, судорожно втянув воздух сквозь зубы. Чалма слетела с его головы и, раскрутившись, закатилась под стол. Он схватил Карбофоса за волосы и, чертыхаясь, стал вбиваться ему в рот. Ну и поскольку рот Карбофоса был в основном занят: вначале членом Рэйтана, а после остывшей едой, которую тот приготовил ещё утром, поговорить им удалось лишь три часа спустя. — Они ненавидят меня. — Карбофос, закрутившись в простыню, разбирал свою одежду, сваленную в коридоре у стены. Рэйтан сидел на полу в комнате среди подушек и курил кальян, наблюдая за кольцами дыма, исчезающими под потолком. Фраза эта звучала безо всякой обиды — просто как констатация факта. — Единственное, что я всегда слышал от них — это тишина. — Карбофос вытащил из вороха одежды брюки, понюхал их и, поморщившись, бросил обратно: они были покрыты засохшей коркой смазки. — Так они выражают своё мнение о том, что меня не существует. Для них, по крайней мере. — И зачем я тебе нужен? Хочешь, чтобы я свернул им шею? — Рэйтан втянул дым. Вопрос можно было бы посчитать саркастичным, если бы не серьёзный тон, которым он был задан. Карбофос задумался. — Откровенно говоря, мне не приходило это в голову. — Он плотоядно улыбнулся. — Хотя идея хорошая. Но нет: я хочу насолить им по-другому. Занять почётное место в ратуше на дубовом кресле. Моя табуретка мне надоела. Он махнул рукой на испорченную одежду, подошёл к Рэйтану и плюхнулся на подушки рядом. — Ну? Что скажешь? — Карбофос вытащил у него изо рта мундштук и глубоко затянулся. — Они никогда тебе не позволят, — пожал плечами Рэйтан. — Если только у тебя не будет какой-то высшей привилегии. Той, которой у твоей родни нет. — Вот! — поднял указательный палец Карбофос. — Именно! Высшая привилегия! Высшей привилегией в нашем городе Элефант-тауэре считается древний датский орден Слона — самая экстравагантная награда Европы. С драгоценными камнями. Таких орденов и во всём-то мире около пятидесяти насчитывается, и если один из них будет на моей шее, то никто не посмеет усадить меня на табуретку в главном зале нашей городской ратуши. — И откуда ты его возьмёшь, если их уже давно не вручают? — Как откуда? — удивился Карбофос. — А что, есть варианты? Украду, конечно. Ты украдёшь его. — Он выпустил огромное кольцо дыма. — Для меня. Наступила тишина, нарушаемая только бульканьем кальяна. — Ты ведь не шутишь, нет? — полуутвердительно произнёс Рэйтан и взглянул на невозмутимо восседающего на подушках Карбофоса. Простыня придавала ему удивительное сходство с римским сенатором. Он словно уже занимал место в резном кресле из морёного дуба, поэтому не удостоил его ответом. — Просто хотел уточнить. Рэйтан помолчал, обдумывая услышанное. — Почему ты решил, что я это буду делать? — наконец спросил он. — Потому что я позволю вступить тебе со мной в связь. У тебя появятся деньги, имя в обществе и омега, которую ты сможешь иметь, когда тебе захочется. — Скажи лучше: когда тебе захочется, — пробормотал Рэйтан. — С чего ты взял, что я тобой заинтересуюсь? Карбофос снова красноречиво покосился на использованные презервативы. Рэйтан с досадой повёл плечами. В комнате снова повисло молчание. — Хорошо... Дашь мне время на раздумье? Карбофос широко улыбнулся. — Три дня, не больше: орден Слона выставлен сейчас в городе Энске в России. Срок выставки подходит к концу. — Я позвоню, — кивнул Рэйтан. — А сейчас, — он взглянул на простыню, которой был обкручен Карбофос, и ворох одежды на полу, — я лучше вызову тебе такси. — Ухаживаешь за мной? — ухмыльнулся Карбофос. — Ведёшь себя как настоящая альфа? — Нет, — прищурился Рэйтан, — хочу спасти свой узел от одной похотливой омеги, которая затрахала меня за последние сутки до смерти. Карбофос был уверен, что Рэйтан позвонит вечером: по его мнению, лучших условий сделки было не найти. Но тот позвонил ровно через три дня, когда Карбофос уже начал испытывать некоторое сомнение, услышит ли он его вообще: эта альфа была непредсказуема. — Я подумал, — раздался в трубке знакомый голос. За три дня Карбофос уже стал забывать, насколько сексуально он звучит. Течка закончилась, но он не прочь был расслабиться. Его ладонь двинулась к паху. — И?.. — Я согласен. Пальцы Карбофоса потянули язычок замка на ширинке. Он улёгся в глубоком кресле поудобнее, приспустил брюки. — Это радует... — Он легко провёл рукой по члену. — Единственное, что печалит... — Он задел перстнем головку, дыхание его перехватило, и последнюю часть фразы он почти проглотил. — Ты немногословен... — Что ты там делаешь, старый извращенец? — в голосе Рэйтана чувствовалась насмешка. — Секс по телефону тоже теперь входит в мои обязанности? — В обязанности слуги... входит всё, что понадобится хозяину... ох, чёрт!.. Сейчас мне нужен твой голос... Только не молчи, дьявол тебя побери!.. — Хорошооо, — протянул Рэйтан. — Ты самая похотливая омега из тех, что я встречал, а встречал я их предостаточно... — В самом... деле?.. — Карбофос проводил по члену размеренными движениями, возвращаясь к самому основанию и сжимая в горсть яички. — Да. Но ни одна из них не начинала истекать смазкой спустя три минуты после начала телефонного разговора. У тебя ведь уже снова все брюки заляпаны?.. — Удивительно... прозорлив... — Дыхание Карбофоса участилось в такт движениям. — Значит, ты вполне можешь одной из своих игрушек воспользоваться. Или пальцы поглубже протолкнуть... — Голос Рэйтана дрогнул, по-видимому, он и сам начал возбуждаться. — Я бы... предпочёл твой член... — Карбофос скользнул к влажному от смазки входу. — Он меня так растрахал, что всё остальное просто... как из трубы вылетает... я пробовал... — Ещё помнишь мой член?.. Ну надо же... Тогда тебе легко представить... что бы я с тобой сделал, будь я рядом... Привязал бы тебя к изголовью и отходил плёткой... — зашептал он сбивчиво. — Вот она... Ты её у меня забыл... Ещё пахнет тобою!.. Как ты хочешь, чтобы я тебя взял?.. — На твоей дурацкой кровати с пружинами... — простонал Карбофос. — Сзади... Глубоко... — Он быстро трахал себя пальцами. — Пока я выть не начну... назло твоим... твоим... соседям... — Его дыхание смешалось со стонами, движения стали рваными. — О, дьявол!.. Твою ж!.. — Он уронил трубку и, выгнувшись, кончил, разбрызгивая семя по обивке кресла. Когда Карбофос смог шевелиться, он поднял трубку и прижал к уху плечом: держать её в руках сил не было. — Ты ещё здесь?.. Я назначу тебе прибавку к жалованью... если мы будем разговаривать раз в неделю по телефону. — Он пытался выровнять дыхание и оттереть сперму с фамильного кресла. — Спасибо, я тоже успел кончить, — послышалось на том конце провода. Карбофос фыркнул. — Как тебя зовут? — вдруг спросил Рэйтан. Карбофос замер. — Во время оргазма ты ни обо что головой не приложился? — Нет... Как твоё имя? Карбофос помолчал. Об этом его никто никогда не спрашивал. Рэйтан терпеливо ждал. — Готфрид, — почти шёпотом сказал Карбофос. — Готфрид, — повторил за ним Рэйтан, словно пробуя раскатистые звуки имени на вкус. Собственное имя, произнесённое впервые за долгое время кем-то другим, показалось на мгновение чужим. Он не знал, как на это отреагировать. — Я жду тебя завтра в аэропорту. Наш самолёт в Энск вылетает в семь тридцать. Все необходимые документы уже готовы. — Хорошо. — Рэйтан помолчал. — Готфрид. Карбофос нажал на отбой. Он уже жалел, что поделился с кем-то своим именем. Когда его так называли, он чувствовал себя совершенно беззащитным. В самолёте они почти не разговаривали. Захудалый городишко, в который они прилетели, тоже не располагал к разговорам. Лишь в отеле они впервые за день прикоснулись друг к другу. Если прикосновением можно считать то, что Рэйтан сразу зажал Карбофоса в углу, как только за ними закрылась дверь в номер. Карбофос от неожиданности даже позволил разложить себя на шатком деревянном столе: обычно строптивость слуги заставляла приложить усилия — брать эту альфу приходилось практически силой. На этот же раз всё случилось так быстро, что трахал его Рэйтан почти всухую, сбивчиво повторяя: «Готфрид... Годфрид...», — и это настолько заводило, что Карбофос действительно чуть не завыл, кончая, если бы Рэйтан не зажал ему ладонью рот — стены здесь были ещё тоньше, чем у него в квартире. Сцепка оказалась бурной и не рассчитанной на ветхую мебель: Карбофос так извивался под Рэйтаном, выдаивая его до последней капли, что колченогий стол чуть не рухнул под их весом. С утра они пошли взглянуть на орден Слона, который выставлялся в городском музее. Карбофос вообще плохо понимал, почему выбор устроителей выставки пал именно на этот городок: музей в нём был заброшен настолько, что для того чтобы рассмотреть какой-либо экспонат, нужно было смести слой пыли размером с целый культурно-исторический пласт при археологических раскопках — за исключением ордена Слона: он неизменно блестел бриллиантами. Улицы города с домами, покрытыми облупившейся краской, тоже не отличались особой оживлённостью. В целом Энск напоминал один из городов-призраков, который обычно покидали во время эпидемии чумы. Газеты, покрытые незнакомой кириллической вязью, что-то кричали о возрождении духовности в провинции, но Карбофос, конечно, знать об этом не мог. Он владел основами русского языка лишь по той причине, что один из его дворецких был выходцем из России — прекрасный альфа-самец, невысокий, но коренастый, испытывающий слабость к широкополым шляпам. В постели он виртуозно ругался русским матом. Литературную лексику Карбофос тоже частично смог освоить: во время секс-марафона, который устраивал с ним во время течки раз в месяц, когда они лежали в сцепке — русский был вынослив и даже тогда не затыкался ни на минуту. Особенно хорошо Карбофос запомнил слово «Аналогично!» — ни одна фраза его русского любовника без него не обходилась. Именно дворецкий помогал ему добыть орден Слона в прошлый раз — тогда этот экспонат выставлялся не в провинциальном богом забытом городке, а в шумном Париже. Они проработали детальный план похищения. Карбофос должен был ждать своего подельника в автомобиле за углом, но, услышав выстрел в павильоне, вдавил педаль газа до упора и умчался с места преступления. Он всегда был предусмотрителен. Русского с тех пор он не видел. Откровенно говоря, такая провинциальная глушь Энска была Рэйтану на руку: препятствием к достижению их цели мог служить только слегка заторможенный сторож-альфа в лисьем треухе да директор музея, нервная импульсивная омега, у которого, видимо, не складывалась личная жизнь, потому что пропадал он на своей работе денно и нощно. Хотя, конечно, при ближайшем знакомстве становилось понятно, почему директор не спешит домой — стоило только увидеть, какие взгляды он бросает на сторожа. Будь тот посообразительней, давно бы обзавёлся партнёром интеллигентной внешности и дюжиной ребятишек. Но, как показал осмотр территории, сторож сообразительным не был. Он даже не представлял ценности вещи, которую охранял: это Карбофос понял, попытавшись завязать с ним беседу, чтобы разведать обстановку. Более того, сторожа вполне можно было назвать недоумком. Но у него было ружьё, и это меняло многое. Если бы не это обстоятельство, они могли бы забрать орден Слона прямо сейчас: Рэйтан расправился бы с недоумком-сторожем, Карбофос без труда одолел бы директора-неврастеника. Однако нужно было ждать ночи. В полночь Карбофос уже сжимал руль автомобиля, взятого напрокат в соседнем городе. На скорость этой марки со странным названием «Таврия» надеяться не приходилось: он это понял, когда добирался до музея. Оставалась надежда на ловкость слуги. Улица, как всегда, была пустынна, фонари не горели, и Карбофоса в этой кромешной тьме охватило ощущение нереальности происходящего. Это ощущение усилилось, когда в здании музея раздался выстрел. — Дежа вю, — пробормотал Карбофос и надавил на педаль газа. Машина не тронулась с места: двигатель заглох. — Твою ж мать! — выругался Карбофос на чистейшем русском языке (спасибо дворецкому) и с силой задёргал ключ зажигания. Не помогало. Он выскочил из машины и открыл крышку капота. Пока он возился, дверца автомобиля распахнулась и в салон ввалился Рэйтан, бледный как полотно. Одной рукой он судорожно сжимал предплечье, вторая была зажата в кулак. Предплечье кровило, рукав джинсовой куртки быстро покрывался бурыми пятнами. Карбофос мигом занял место водителя. Рэйтан откинулся на спинку сиденья и хрипло произнёс: — Давай, Готфрид! Гони! Карбофос зло повернул ключ зажигания, машина взревела и тронулась с места. До аэропорта они ехали молча, и только когда Карбофос припарковал машину и повернулся к слуге, он произнёс одно лишь слово: — Ну? Рэйтан протянул руку и разжал окровавленную ладонь. На ней лежала маленькая серебряная фигурка, покрытая жемчугами и бриллиантами. Это был слон с чёрным погонщиком на шее и башенкой на спине, к которой было прикреплено кольцо для орденской ленты. — Он! — восторженно выдохнул Карбофос. Сомнений не оставалось — перед ним действительно в неярком свете полуразбитых фонарей сиял орден Слона — осуществление всех его мечтаний. Но только он протянул руку, чтобы прикоснуться хотя бы одним пальцем к кнуту погонщика, как почувствовал металлический холод на своём затылке: кто-то, сидящий на заднем сидении, приставил к его голове пистолет. Карбофос медленно поднял руки. — Рэйтан? — он скосил глаза в сторону слуги. Но тот и не думал приходить к нему на помощь: он спокойно сидел, чуть улыбаясь, как в первый день, когда Карбофос увидел его в своём поместье. — Думаю, мы неплохо провернули дельце, Коллега, — сказал Рэйтан, оборачиваясь. — Аналогично! — раздался знакомый голос с заднего сиденья. — Добрый вечер, господин Карбофос! Карбофос не спеша повернул голову. В сумраке салона первое, что он увидел, были очертания широкополой шляпы. — Неожиданная встреча, правда? — ухмыльнулся Коллега. — Боюсь, с мечтой о резном дубовом кресле вам придётся расстаться. Карбофос молчал — с двумя альфами в тесном салоне автомобиля бороться было бесполезно. Так же, как и бросаться словами. Уж он-то знал цену молчанию. — Он не понимает, — посмотрел на Карбофоса пристальным взглядом Рэйтан. — Не думаю, — покачал головой Коллега. — Дураком он никогда не был. Родись он альфой, а не омегой, точно бы мир захватил. Да, господин Карбофос, я не дворецкий, а он... — Коллега кивнул в сторону Рэйтана, — ...не слуга. Наши службы давно знали о планах, рождающихся в вашей голове. Помните вашу самую первую неудачу? Нельзя было так недооценивать тихую девушку-бету, которую вы устроили работать в фонд помощи нумизматам, а после того, как она отказалась вам помогать, уволили и вышвырнули на улицу. Женщины злопамятны, они могут пестовать обиду годами. В Париже нам не удалось вас захватить с поличным — слишком шустро вы улизнули. А здесь... дороги не те. — Он взглянул на окровавленную руку Рэйтана. — И дураков хватает. Сторож в темноте не разобрал, где свои, а где чужие. Говорил я ему: «Вкрути ты наконец-то эту лампочку!» Ну ладно. Зато достоверно вышло. Как твоя рука? — Царапина, — отмахнулся тот. — До свадьбы заживёт — так у вас говорят? — Так, — ухмыльнулся Коллега. — Кстати о свадьбе. Он тебя ждёт. Снаружи. Рэйтан расплылся в улыбке, но, взглянув на Карбофоса, всё ещё с поднятыми вверх руками, закусил губу. — Выйдемте, господин Карбофос. Вас ждёт самолёт и судебное разбирательство в Элефант-тауэре. Карбофос вылез из автомобиля. Взгляд его сразу выхватил одиноко стоящую неподалёку фигуру. Это был омега с носом картошкой, небольшого роста, в клетчатом пальто и клетчатой же кепке. — Мозговой центр нашей операции, — кивнул на него Коллега, — наш Шеф. Рэйтан, вышедший из машины, направился прямо к нему. Шеф о чём-то горячо заговорил, показывая на его раненое предплечье и размахивая ручонками. Рэйтан ничего не отвечал, только стоял и, улыбаясь, смотрел на него. Карбофос попытался припомнить все моменты, когда они с Рэйтаном занимались сексом — нет, таким взглядом тот его никогда не одаривал. Подул ветер, и Карбофос уловил запах омеги. Это был сладковатый аромат, напоминающий его собственный, только к сандалу примешивалась горчинка корицы. Он зашагал к самолёту. У самого трапа его окликнули. Он обернулся и увидел Рэйтана. Тот подошёл ближе и засунул руки в карманы, явно испытывая неловкость. — Готфрид... я... — начал он. Карбофос криво улыбнулся и, не дослушав, начал подниматься по ступенькам. До самого Элефант-тауэра он не произнёс ни звука. Судебное разбирательство завершилось в его пользу: имя и состояние всегда были хорошим щитом от правосудия. Он снова мог посещать городские собрания в ратуше, восседая на табурете, украшенном геральдическими знаками. Часто многие могли заметить его взгляд, устремлённый к креслу из морёного дуба. А через три месяца Карбофос объявил о собеседовании по поводу вакантного места слуги в своём поместье.