Его нет дома

      Представленный образец был на порядок лучше предыдущих. Доктор критически осмотрел лежавшего перед ним парня, словно хотел еще раз убедиться, что именно этот мертвец – вполне приемлемый кандидат. До него были только старики, скончавшиеся от естественных причин, да умершие от болезней и эпидемий, чей организм был ослаблен и не принимал сыворотку. — У него поврежден мозг и отсутствует рука, но я не думаю, что это критично, - сказал он лаборантке. - Срежьте с него одежду.       Девушка сделала пару пометок карандашом в большом планшете и принялась выполнять распоряжения ученого.       Для эксперимента требовался свежий труп молодого человека, при жизни обладавшего отменным здоровьем. Желательно выбрать того, кто погиб трагически, но сохранил при этом большую часть тела. Вторжение титанов в Трост обеспечило доктора материалом для экспериментов.       Им несказанно повезло спустя считанные дни после победы. Лаборантка работала на улицах в тот момент, когда один из кадетов, рыдающий над потерей друга, заставил ее обратить внимание на вполне свежий труп темноволосого юноши. Он был изуродован куда меньше, чем все, кого она видела ранее. Этот шанс нельзя было упускать.       Теперь она, орудуя хрусткими портняжными ножницами, ловко срезала одежду с холодного тела, а доктор разводил реактивы.       Их работы по превращению людей в титанов шли уже много лет, раньше сотрудников лаборатории было куда больше: представители медицинской элиты, химики, технологи. Но, из-за падения стены Мария штат пришлось сильно сократить – правительству невыгодно кормить такое количество ученых и врачей. — Готово, — бодро отрапортовала лаборантка, последний раз взмахнув ножницами.       Доктор набрал сыворотку в шприц, проверил ее на свет, брызнул из толстой иголки и обошел труп еще раз. Он не сомневался в своих действиях. Как и всякий ученый, он был уверен в том, что отрицательный результат – тоже результат. Не колеблясь ни секунды, он проткнул серовато-бледную мертвую кожу на шее и ввел лекарство в сонную артерию.       Лаборантка посмотрела на часы, зафиксировала в планшете время введения препарата и уставилась на труп. Как правило, сразу после введения ничего не происходило – отсутствие кровотока сказывалось. А потом тело начинало корчиться и… снова умирало. Удачных исходов эксперимента еще не было. Доктор считал, что это связано с выбором реципиента. Старые и больные не подходили, слишком мало ресурсов для восстановления оставалось в их организмах на момент смерти. — Пять минут после введения. Исчезают трупные пятна.       Багрово-фиолетовые разводы, похожие на синяки, медленно исчезали с бледных веснушчатых бедер.       Доктор прикусил губу и сжал кулаки, подаваясь вперед. Тело восстанавливалось. Задымилась откушенная половина лица и плечо, мертвые губы нервно дрогнули, медленно уходила мутная пелена с приоткрытого глаза. — Давай! Давай! Давай! – доктор впал в неистовство, повторяя все громче одно и то же слово. — Восемь минут после введения. Недостающие части тела почти полностью восстановлены.       Голос лаборантки потонул в диком отчаянном реве. Парень на столе кричал, широко раскрыв глаза. Нет, это был не спазм мышц, выдавливающий воздух из легких, это был самый настоящий вопль ужаса и боли, полный предсмертной паники. Он переживал свою смерть еще раз, здесь, на грязном столе в полутемной лаборатории. Парень смотрел невидящим взглядом в закопчённый сотнями керосиновых ламп потолок и кричал до тех пор, пока не начал задыхаться. — Десять минут после введения. Появляется сознание. Экспериментальный образец в шоковом состоянии.       Доктор уже перестал сдерживать себя и просто скакал от радости. Он был в восторге и, кажется, даже перестал обращать внимание на окружающих. Доктор совершенно не стеснялся лаборантки, испуганно жавшейся к стене и пытавшейся конспектировать прохождение эксперимента. — Двенадцать минут после введения. Доктор в эйфории. Экспериментальный образец приходит в себя.       Парень на столе тяжело дышал, всхлипывал и дрожал. В том, что он жив, сомнений не было. Пока доктор продолжал отплясывать, лаборантка подошла к краю стола.       Парень выглядел плохо: заплаканный, грязный, окровавленный и бледный, но даже так он показался девушке красивым. Она быстро перелистнула записи на планшете и нашла тот, нужный ей, лист, где красным было обведено имя и отряд. Почему-то уже в тот момент, когда она нашла труп, ей было невероятно важно узнать его имя. Может, именно тогда женская интуиция подсказала лаборантке, что однажды она обратится к нему. — Марко? — Его нет дома! – отозвался доктор и принялся танцевать: — Марко-Марко-Марко! Хэй! Марко-Марко-Марко! Хэй!       Подскочив к столу, доктор принялся отбивать ритм по чашкам Петри.       Сам Марко был в шоке. Он не понимал, что происходит и как он оказался здесь. Он не видел ничего, кроме яркого желтого света, заполнившего помещение. Тот буквально выжигал глаза, заставляя их слезиться. Свет был первым, что увидел Марко.       Лаборантка не придумала ничего лучше, чем взять его за руку в знак утешения. Его ладонь была обжигающе-горячей, девушка поджала губы от боли, но не отпустила. — Все будет хорошо, Марко. Теперь точно будет.       Доктор, наконец, перестал плясать и оглянулся. — Отмой этого пестрого, мне нужно сделать несколько тестов. — Слушаюсь.       Пустота. Всепоглощающая черная дыра, в которой исчезли все эмоции, чувства, воспоминания и отношения с людьми. Все нити, некогда связывавшие Марко с миром, которому он когда-то принадлежал, были разорваны.       Он покорно стоял под душем, без стеснения позволял к себе прикасаться. Его взгляд, лишенный всяких эмоций, упирался в кирпичную стену маленького закутка, который использовался как душевая.       Он не знал эту девушку, не знал безумного мужчину, плясавшего вокруг стола, не понимал, где находится и… даже не пытался понять. Единственная эмоция, которую он испытывал – это страх. Нервное напряжение, вызванное отсутствием знаний обо всем, что касалось его самого. — Повернись. Подними руку. Теперь вторую. Закрой глаза.       Он выполнял все команды, даже не пытаясь вникнуть в смысл. Просто действовал по приказу. Поднимал руки, закрывал глаза, чтобы потом снова открыть их и увидеть, как бурая от сукровицы вода стекает по его ногам.       Марко помнил кровь. Помнил, что она – ярко алая, густая, со странным запахом. Кровь – это плохо. Это значит, что где-то на коже зияет открытая рана. Помнил, что кровь течет, когда телу больно.       Марко помнил боль. Тот яркий взрыв в правой половине тела, на мгновение затмивший взгляд, уже давно прошел, не оставив после себя странной горячей пульсации, которая обычно сопровождает травму.       Лаборантка наконец закончила мытье и укутала его огромной грубой простыней, пахнущей мылом и свежестью. — Теперь пойдем.       Она вывела Марко из тесной душевой, и он вспомнил холод. Странное ощущение непроизвольного напряжения во всем теле. Легкий отрезвляющий озноб, от которого все волоски на коже начинают подниматься. Он понял, что не обращал внимания на тепло до тех пор, пока оно не исчезало. Марко дернулся в обратную сторону, стремясь вернуться в тесное пропаренное помещение с теплой водой, но лаборантка осторожно взяла его за плечи и сказала: — Нет, Марко, нам в другую сторону…       «Марко» было просто словом. Первым словом, которое он услышал. Возможно, оно обозначает его самого. Имя. У всего, что его окружало – были имена. Это такие слова, с помощью которых люди договариваются между собой при упоминании тех или иных предметов. «Марко» - это он сам. А что же тогда все остальное?       Лаборантка завела его в небольшое помещение, и Марко огляделся, силясь вспомнить названия того, что видел. Стол. Стул. Кровать. Лампа. Пол. Потолок. Дверь. Стены. Стол был такой большой деревянной штукой, за которой едят, читают или просто сидят. На стуле.       Марко прошел вперед, отодвинул стул и сел, кутаясь в простыню. В комнате было прохладно. Лаборантка просияла: — Ты помнишь, как сидеть! Молодец. А кровать, покажи, что делают на кровати!       Марко вспомнил улыбку и похвалу. Люди растягивают губы и чуть щурят глаза, когда им хорошо. Ему понравилось, как улыбалась девушка, и он улыбнулся в ответ. Он сделал что-то правильно и, если продолжать в том же духе, можно получить награду, то есть – что-то очень приятное. Самым лучшим, что случилось с Марко за последние полчаса, был душ, и он решил, что если сделает все так, как хочет девушка, он сможет вернуться к теплу и воде.       Он встал со стула и прилег на кровать, положив ноги на подушку. Сон – это такой короткий промежуток между вечером и утром, приятный и необходимый. Во сне можно увидеть что-то важное. Марко закрыл глаза. Ничего, кроме темноты. Ни одного образа, ни одной картинки. Только темнота под сомкнутыми веками. — Ну… почти, — отреагировала девушка, — только это надо вот так…       Лаборантка вытащила из-под ног Марко подушку и подложила ее под голову. — А еще ни в коем случае нельзя спать ногами к двери, это… — девушка замялась, — впрочем, ладно.       В комнату вошел доктор. Тот самый веселый любитель танцев, который напугал Марко. Он улыбался, но в этой улыбке не было ни капли доброты и тепла. Доктор натурально скалился, его лицо раскраснелось от алкоголя, а руки дрожали в предвкушении. — Он потерял память. Мозг был поврежден, он не помнит самого себя, но все базовые знания о предметах и поведении в обществе частично сохранены. Я думаю, что нам потребуется несколько месяцев, чтобы подготовить его. — Ну что, пёстрый, настало время приключений!       Марко помнил время. Это что-то такое тягучее, невидимое. То, в чем существуют все люди, предметы и события. Необратимая мера движения живого и неживого. Люди отмеряют ее часами, календарями, по солнцу и звездам, разбивая непрерывную линию на маленькие отрезки. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяца. Марко помнил, что мелкие отрезки складываются в большие. В минуте – шестьдесят секунд, в часе – шестьдесят минут, день длиться двадцать четыре часа, а в неделе – целых семь дней. Но если считать иначе, то неделя – это сто шестьдесят восемь часов и шестьсот четыре тысячи восемьсот секунд.       И в этом времени он существовал, непрерывно выполняя те или иные действия. Сидел, лежал, спал, ел, мылся. Иногда приходил доктор, рассказывал что-то, заставлял расставлять разноцветные кубики в определенном порядке, читать фразы из книг и прыгать по комнате. С каждым днем задания становились все сложнее, а пустота сознания заполнялась эмоциями и мыслями. К концу второй недели Марко уже четко понимал, что его готовят для определенных целей, что он невероятно важен. В воскресение его вывели на улицу, и яркий солнечный свет тут же резанул по правому глазу. Нестерпимая боль поглотила Марко, ярость заковала его тело в броню из мышц и все, чего ему хотелось в тот момент – это прекратить собственные страдания.       После он обнаружил себя в своей комнате с повязкой на глазу, совершенно не помнящим о том, что убил троих научных сотрудников. Доктор с восторгом поведал ему о том, как хрустели их позвонки, и как кровь заливала траву на маленькой площадке для испытаний. Доктор улыбался, а значит… убивать людей – это хорошо. — Хотите, я убью вас прямо сейчас? – предложил Марко, но доктор испугался.       Он рассказал о том, что есть люди, которых не стоит убивать. Люди, вроде него. Те, к кому Марко должен «испытывать привязанность». — Привязанность? Веревкой? — Нет. Привязанность – это твое желание. Если я уйду сейчас – ты ведь захочешь, чтобы я вернулась? Это и есть «привязанность». Люди, которых тебе хочется увидеть еще раз. Если ты убьешь их, то уже не сможешь с ними поговорить, — вмешалась лаборантка. — Это просто собачья чушь, пёстрый. Меня нельзя убивать, потому что никому ты, кроме меня, не нужен.       Тренировки продолжились. Марко научился контролировать своего титана не сразу. Доктор извел около десяти научных сотрудников, прежде чем разум стал способен управлять телом титана. Уже позже, когда Марко поднимал на огромной раскрытой ладони хрупкую и почти невесомую лаборантку, доктор махнул рукой и пустился в пляс - верный знак того, что его эксперимент завершился полной победой. — А теперь перейдем к делу, Марко. Есть некий парень, похожий на тебя. Его нужно убить. Он – враг и угроза королю.       Марко знал короля. Не лично, конечно же. Он просто знал, что вся его жизнь и все действия посвящены этому человеку. Доктор сказал так. Эту истину Марко принял ближе всего, в ней было что-то такое, неоспоримо правильное. Это утверждение было как сапог, подобранный по ноге – удобное и верное. — Отжарь его, пёстрый.