Его нет дома

      Спустя пару дней после переселения отряда разведчиков в заброшенное одноэтажное шале в горах это место наконец-то стало выглядеть жилым. Комнаты стали теплыми и уютными, а на маленькой кухне теперь пахло едой, а не сыростью.       Разведка была вынуждена прятаться, план Эрвина Смита предполагал затишье перед основным ударом. Отряд постоянно переезжал с места на место, используя брошенные дома или же ночуя в палатках. Саша Брауз шутила про бродячий цирк, стараясь привнести хоть немного юмора и смеха в эту мрачную, полную лишений жизнь.       Конни Спрингер тоже старался. Он с мороза ворвался в натопленное помещение небольшой гостиной, где собрались все разведчики. Ханджи с Армином читали одну книгу на двоих, Жан спал в кресле, свернувшись калачиком, а Леви прохаживался маленькой тряпочкой по каминной полке, стряхивая пыль. Эрен создавал вид деятельности, уже минут двадцать махая веником в разные стороны. Все остальные были на кухне, откуда раздавалось бодрое громыхание посуды и крики Саши, спорившей с Микасой. — Какой снежок, ребята!       За окном было действительно красиво. Горные вершины, сокрытые за облаками, вековые ели в белых шубах. С неба падали крупные хлопья снега и стояла невероятная пронзительная тишина. — Давайте погуляем! — Конни, ты не нагулялся? – тут же отозвался капрал. — Да я… просто… предложил…       На улице что-то громыхнуло. Снег сорвался с крыши и, падая, задел окно. Эти грохот и яркая вспышка были знакомы каждому из присутствовавших. Возня на кухне стихла, Армин и Ханджи переглянулись, Эрен перестал мести. Проснувшийся Жан сонно тер глаза. — Конни, замри, - тихо сказал Леви.       В оставленную открытой дверь уже тянулась рука титана. Широко растопыренные длинные пальцы уже готовы были сомкнуться на Конни. Он уже почувствовал, как медленно сзади его спины касается раскрытая ладонь. — Пошел вон!       Саша вылетела из кухни с маленьким топориком для рубки мяса и вонзила его прямо в запястье титанической руки. Снаружи раздался рев, здание затряслось, потолочные балки опасно затрещали. — Всем немедленно покинуть дом! - скомандовал Леви, хватая стул и вышибая им окно, - Эрен – за мной!       Потолочные балки с треском ломались и рушились, разведчики разбегались в разные стороны, пытаясь на бегу увернуться от летящих на головы обломков. Они выбежали кто в чем был. Без обуви, в фартуках для уборки, но почти все успели надеть УПМ. Кроме Жана: во время сна его ноги затекли, и он мешком свалился с кресла. С трудом пытаясь встать, он увидел сквозь полуразрушенную крышу серое небо и огромную руку, тянущуюся к нему. А потом его резко рвануло вверх и спустя пару секунд выбросило в сугроб. — Будешь должен, — буркнул Леви и умчался в бой.       Титан бесновался во дворе. Армин сразу понял, что эта тварь разумна, как и Эрен: ловкие пальцы без труда поймали его за трос и, крутанув, выбросили в снег. В какой-то момент ему даже показалось странно знакомым это лицо. Уже чуть позже Армин осознал весь ужас происходящего. Он вонзил конец троса титану в шею и на скорости обогнул того. Лезвия дрогнули в руках, когда Армин взглянул в лицо своего огромного врага. Россыпь веснушек на щеках, аккуратный нос… только глаза стали темнее, в них появился какой-то красноватый оттенок. Но его нельзя было не узнать. — Это же…       Именно в эту секунду Армин принял единственно правильное решение. Резко изменив траекторию, он обогнул дом и, подхватив под мышки Жана, пытавшегося надеть снаряжение, принялся маневрировать глубже в лес. — Какого хрена ты творишь!? Почему мы бежим!? Мы должны помочь Эрену!!! — Это лучшая помощь, которую мы можем оказать… к тому же у тебя нет привода. — Потому что ты не дал мне его надеть! – вопли Жана перекрывали вой титана и грохот боя. — Прости меня, Жан.       Остальные тоже узнали Марко. Конни закричал, Саша, засмотревшись, сманеврировала в дерево, Микаса промахнулась мимо шеи. — Он нужен нам живым! – взревела Ханджи. — Эрен – фас!       Мелькнула вспышка, следом раздался рев. Эрен был готов к драке. Он уже давно привык бить тех, кого считал друзьями. Но каждый удар – словно удар по себе, болезненно отзывался где-то в сердце. В этот раз он бил Марко. Хорошего милого Марко, который так мечтал вступить в военную полицию. Веснушчатого доброго мальчика, который вдруг вернулся с того света.       Но ярость быстро стерла из памяти светлые образы кадетства, выжгла все приятные воспоминания, что были связаны с Марко. Эрен просто бил, наотмашь, сильно, отчаянно.       В какой-то момент он начал одерживать победу. Веснушчатый титан уже лишился руки и не был способен отражать атаки. Это придало Эрену сил, он набросился, повалив Марко в снег, и вцепился в загривок поверженному врагу.       Когда Жан и Армин вышли из леса, дрожа от холода, бой уже был окончен. Ханджи грузила на лошадь завернутое в плащ тело, Конни и Саша пытались вытащить из-под обломков дома нехитрый скарб, который отряд принес сюда с собой, Микаса тихо шептала что-то Эрену, косясь на вышедших из леса. — Мы победили, да? – с надеждой спросил Жан, подбегая к Леви. — Мы захватили того, кто был весн… — Весна уже скоро! – внезапно заорал Эрен, стараясь перекричать капрала.       Леви хмыкнул и отдал приказ седлать лошадей. Шале теперь стало непригодно для жилья, но неподалеку было еще несколько добротных заброшенных домиков. День клонился к вечеру, лошади шли медленно, но больше всего Жана раздражало поведение друзей и сослуживцев. Все молчали.       Конни и Саша не отшучивались, никто не обсуждал произошедшее, только Ханджи восторженно громко дышала, любовно оглаживая завернутое в зеленую ткань тело захваченного. Жану казалось, что ему что-то не договаривают. Обычно общительные люди вдруг стали немы, словно рыбы. Морозный воздух дрожал от напряжения. Эрен и Микаса то и дело кидали на Жана взгляды, полные тревоги и жалости. Будто что-то произошло, пока их с Армином не было. Что-то, о чем тот, конечно же, знает.       Едва они достигли нового убежища, Жан попытался отвести друга в сторону и расспросить. Но Армин молчал, повторял какие-то извинения, отводил взгляд и, кажется, выглядел так же растеряно, как и остальные. Он прекрасно понимал, что рано или поздно тайна веснушчатого титана будет раскрыта. Больше всего Армин боялся не того, что Жан будет переживать, а того, что он станет содействовать врагу, продолжая видеть в нем друга. Он ведь верил в дружбу, до последнего верил в Райнера и Бертольда, надеялся, что они повернут, раскаются… — Я не могу сказать тебе, Жан. Это приказ капрала Ривая. — К черту такой приказ, Армин! Скажи, что в этом титане такого, что вы все ведете себя, как идиоты?!       Армин промолчал. В его голове вдруг возникла совершенно безумная мысль, перевернувшая все сознание. Однажды Армин читал сказку про мальчика, которому в сердце попал осколок кривого зеркала. Он острой льдинкой вонзился в глаз ребенка, и тот потерял способность видеть доброе и красивое. Но в сказках всегда побеждает любовь, без Герды Кай никогда не собрал бы заветного слова. Надо только найти нужную песню, нужные слова, заставить вспомнить. В каждой сказке есть доля истины.       Армин решил помочь Жану удовлетворить любопытство. — Я попробую его убедить пустить тебя…       Марко помнил отчаяние и боль. Это были те самые чувства, которые порождали злость внутри него. Как вышло так, что эти люди вдруг оказались сильнее? Как получилось, что атаковать Эрена Йегера окажется так сложно? Как вышло, что всех этих людей он не сумел убить? Будто что-то держало его за руки, будто что-то внутри сопротивлялось желанию еще раз услышать предсмертный вой, увидеть исходящие паром внутренности на снегу, сжать покрепче бьющееся в агонии чужое тело.       Марко вспомнил тренировки. Вспомнил, как с улыбкой разрывал пополам всех, кто вставал на его пути. Как кровь бежала из разорванной плоти, как приятно было осознавать свое могущество. Воспоминания о сладостных моментах кровавой бойни заставили Марко снова улыбнуться.       Завтра будет новый день. Взойдет солнце. И, едва только первый луч света взрежет сетчатку правого глаза острой болью, он снова выйдет на бой. И тогда он, без сомнения, порвет всех этих людей на кусочки. А Эрена Йегера оставит на сладкое. Марко мечтал о том, как будет медленно разрывать его мышцы и выворачивать кости из суставов, наслаждаясь каждым криком боли.       Марко попытался встать, но понял, что крепко связан. На голову надели мешок, и рот был забит какими-то тряпками, которые он без труда выплюнул. Глупая затея, учитывая, что ему для трансформации нужно только посмотреть на яркий солнечный свет, а в этом помещении наверняка есть узкое окошечко. Радовало то, что его уложили на какой-то жесткий набитый сеном матрас – значит, этим людям он небезразличен.       Впрочем, к тому, что он постоянно кому-то нужен, Марко уже привык. И к тому, что остальные знали его лучше, чем он сам – тоже. Пока он находился в лаборатории, ему и шагу не давали ступить самостоятельно. Постоянное сопровождение надоедало – иногда хотелось просто побыть одному, наедине с собой. К сожалению, это стало возможным только сейчас.       И это разрывало изнутри. У Марко не было мыслей, а те образы, что приходили ему на ум в темноте – казались чужими. Будто кто-то залез ему в голову и транслирует свое видение ситуации. Одиночество разрушало: хотелось вернуться туда, к раздражающему чужому вниманию. Он подсел на него, нуждался в дозе, словно старый алкоголик – в бутылке.       Марко услышал гул шагов, кто-то спускался в подвал. Через неплотную ткань мешка он разглядел фигуру с фонарем, приближающуюся к нему. — Посмотрим-посмотрим, — проговорил хитрый голос, и ткань мешка, царапнув кожу, слетела с лица.       Перед Марко стоял мальчишка с вытянутым лицом и странной прической. Впрочем, тот тут же сел, едва не разбив свой фонарь. Кажется, он был поражен тем, что увидел. Возможно, его напугали веснушки. Марко давно заметил, что этих странных пятнышек на лице больше ни у кого не было: ни у доктора, ни у других людей… даже у Эрена не было. «Это поцелуи солнца», - говорила лаборантка, но Марко смутно представлял, что такое «поцелуй». — Марко... — бледнея на глазах, повторял парень с лошадиным лицом, отползая назад.       Кажется, это называлось «дежа вю». Чувство, будто все это уже было, будто они встречались. Разные ситуации, но лица те же. В случайном собеседнике Марко смутно признавал того, с кем ему хотелось бы поговорить. Но доктор предупреждал о том, что не стоит вступать в дискуссии с врагом. — Его нет дома. — Марко… ты живой… живой…       Жан уже давно оплакал своего друга. Ветер перемен давно разметал горечь утраты, словно пепел погребального костра. Он уже стер из своей памяти эти глаза, волосы, веснушки и голос. Он продолжил жить, все реже и реже думая о тех, кого оставил позади. Рана давно затянулась, стала шрамом, бледной полоской тонкой кожи, болезненно чувствительной при каждом прикосновении. А касаться ее хотелось так сильно, что пальцы сводило судорогой.       Чужие дрожащие руки потянулись к лицу, и Марко не придумал ничего лучше, кроме как укусить странного парня. Тот не сильно удивился, только отдернул ладонь и уставился обиженным взглядом. — Неужели ты меня не помнишь, Марко?       Не помнил. Даже не старался – все то, что лежало за пределами первого воспоминания в лаборатории, было сплошной пустотой. Ни лиц, ни ситуаций, ни званий, ни имен. Марко иногда слушал, как лаборантка рассказывала о чем-то из своего детства, и думал, почему он не мог рассказать тоже? Ведь детство – это то, что должно было быть у него, он же как-то вырос. И откуда-то этот парень знает, как Марко зовут. — Это же я - Жан!       Имя – как пощечина. Горячий хлесткий удар по лицу, отрезвляющий сознание и шокирующий своей наглостью. У этого парня было имя, и зачем-то он сообщил его Марко. Никто ранее не делал ничего подобного. Никто не считал нужным знакомиться с тем, кого они считали просто оружием. Имя бесполезно. Зачем Марко знать, как называется этот человек, если через пять минут он планирует с хрустом перекрутить чужое тело в кулаках, выжимая из него кровь, как воду из мокрого полотенца?       Но если этот Жан так легко и просто сообщил свое имя, возможно, он сделает еще пару одолжений. Марко хитро улыбнулся, склонив голову на бок. — Ах да, Жан… Освободи меня, Жан… Марко медленно провел языком по нижней губе и подался чуть вперед. — …и я сделаю тебе приятно, Жан.       Жан покраснел и отпрянул назад. Он был удивлен и одновременно смущен. Даже в полутьме Марко увидел, как щеки Жана вспыхнули румянцем, а потом перевел взгляд на его штаны. Марко знал это чувство. Возбуждение. Пару раз он становился невольным свидетелем сексуальных отношений доктора с лаборанткой. А еще она не раз заставляла Марко испытывать это чувство, просто разговаривая с ним каким-то особенным тоном. И все увиденное вполне могло стать оружием манипуляции теперь уже в его руках. Надо только подманить этого Жана поближе к себе. — Давай же, я знаю, ты этого хочешь и всегда хотел именно так… — его голос становился все тише, срываясь в жаркий стон.       Марко выгнулся, опираясь на ноги и повисая на руках, привязанных к вбитому в стену крюку. Он видел, как Жан борется с желанием убежать и другим, совершенно противоположным. Марко почему-то был уверен, что так и должно быть. Снова возникло это ощущение неоспоримой «правильности» происходящего. Он уже где-то видел этот взгляд, полный тайных желаний, где-то слышал этот смущенный шепот. — Нет, Марко…       Для Жана все выглядело как ставший явью сон. Марко, бесстыдно выгибавшийся и связанный, не раз являлся ему в сладких утренних кошмарах, когда рука сама тянулась к члену и удовольствие размывало границу между грезами и реальностью. Это гибкое тело, эта восхитительная черная одежда в обтяжку – все казалось Жану нереальным и оттого – пленительным. — Что-то в твоих штанах противоречит твоим словам.       Перед ним было живое воплощение того, о чем он только мог мечтать. Жан всегда хотел видеть Марко именно таким: чуть более раскованным. Тот, кого Жан знал раньше, был слишком правильным, милым и невинным. Сама мысль о том, что с ним можно заниматься чем-то порочным, казалась отвратительной. А теперь перед ним был настоящий хищник, готовый к атаке, жаждущий вцепиться в глотку. — Нет, ты не такой… это не ты… — Я такой, как ты не смог бы и представить себе, Жан. Но ни одна твоя фантазия не заменит реальности. Иди ко мне.       Единственное, что оставалось неизменным – это умение Марко видеть других людей насквозь. Но раньше он видел хорошее, умел разглядеть таланты и дать совет. А теперь – он смотрел прямо в душу и вытаскивал на свет из самых глубин подсознания все самое стыдное, тайное, запретное. То, что обычно стремятся спрятать подальше, скрыть от всех. — Нет, ты не настоящий… — Прикоснись и проверь, - усмехнулся Марко.       Ему вдруг на самом деле захотелось, чтобы Жан прикоснулся. Будто бы это могло что-то изменить в его сознании, вернуть на место недостающую часть самого себя. И следующие слова Марко произнес уже совершенно искренне: — Я хочу тебя, Жан.       Марко увидел эту короткую борьбу Жана с самим собой. Его метания относительно правильности собственного поступка, страх возможного обмана и дикое жгучее желание, которое заставляло его руки дрожать.       Жан будто разом получил все то, о чем мечтал, и это испугало его, потому что воплощенная в реальность мечта уже не так сладка. Она огненная, терпкая, болезненным напряжением сжавшая сердце… и пах. Жан оказался слишком слабым, чтобы сопротивляться собственным желаниям. — Зачем?       Тихий вопрос, который не требовал ответа. Но Марко ответил так же тихо: — Потому что это приятно…       Жан медленно подполз к Марко, как зачарованный глядя в винно-красные глаза. Когда-то этот взгляд был другим: полным надежды, радости и мудрости. Теперь в нем была только похоть – неприкрытая, неистовая, пьянящая.       Марко первым пошел на сближение, почти вывернув закрепленные над головой связанные руки, первым коснулся чужих губ языком. И это показалось правильным и головокружительно приятным. Слаще, чем кровь, жарче, чем агония превращения и… больнее, чем смерть.       Он умирал, жадно вцепившись в Жана губами. Кусал, рычал, грубо и неумело ласкался. Марко задыхался, пытаясь сделать этот поцелуй еще глубже, еще слаще, еще безумнее. Он сгорал изнутри, и с каждой секундой в усиливающемся бушующем пламени все четче видел самого себя. Уничтоженного, разодранного и снова живого.       Во тьме закрытых глаз яркими вспышками пролетели образы прошлого. Все – от момента рождения, до момента смерти в чужой пасти. Звуки, запахи, голоса, имена, поступки, выстрелы, смех, крики. Все пролетало мимо, и тут же растворялось в поцелуе, который стал вдруг нежным, осознанным и чувственным. Веревки на руках ослабли и, струясь, упали на пол и теперь Марко был свободен. Мог за мгновение свернуть с хрустом чужую шею и бежать. Но едва ладони коснулись щек, захватывая лицо Жана, Марко понял, что это и есть то, о чем говорила лаборантка. Привязанность. Желание снова услышать голос. И привязать.       Марко знал, что он сильнее и знал, что Жан не будет сопротивляться. Он был в том самом состоянии, когда тело уже не способно дать отпор и все мысли сосредоточенны только там, ниже пояса, где все пульсирует от возбуждения. Жан позволил себя привязать, в покорной бессознательности повторяя какие-то нелепые глупости.       В сапоге Марко прятал ножницы, украденные из лаборатории. Он планировал использовать их на случай, если трансформации не произойдет. Но сейчас эта вещь оказалась вдруг куда более полезной. Слишком много ремней, пуговиц и застежек. Слишком много ткани на теле Жана. Ножницы пошли в ход, безжалостно кромсая одежду.       Жан вздрагивал, чувствуя, как холодный металл скользит по разгоряченной коже бедра, как лопаются под лезвиями туго натянутые ремни. Марко за минуту разобрался со всем, во что было заковано столь желанное ему сейчас тело. — Зачем ты скрывался под этими тряпками?       Марко крутанул ножницы на пальце и, раскрыв их, медленно провел острым кончиком по груди Жана, оставляя тонкую ровную царапину. Он умело балансировал на грани боли и удовольствия, ему доставляло наслаждение наблюдать за обнаженным изгибающимся телом, слышать мольбы о продолжении и почти физически ощущать чужое желание.       Марко нравился этот вид пытки. Возбуждение жертвы, дошедшее до края, превращается в сладостную боль, и каждый сантиметр ее кожи реагирует на прикосновение особенным образом. Жан дышал все быстрее, все резче. Стоны, прорываясь с каждым выдохом, становились громче. Марко хотел большего, хотел заставить кричать до хрипоты, хотел выбить из Жана все эмоции и чувства, которые тот все еще пытался скрыть. — Громче, Кирштайн, громче…       Остатками сознания Жан понимал, что его могут услышать другие. Те, кто спят сейчас в кроватях и тот, кто пропустил его к пленнику. Он сдерживался, как мог, ровно до того момента, когда влажные губы Марко коснулись головки его члена. Яркая вспышка перед глазами, тело изогнулось от наслаждения, остатки воздуха из легких вырвались прочь в отчаянном крике. Жану хватило пары движений горячего скользкого языка, чтобы кончить и, потеряв опору, рухнуть на старый матрас. — Какой ты быстрый, - прокомментировал Марко, стряхивая капельки спермы с веснушчатых щек, — Но это можно использовать, чтобы легче скользило…       Марко продолжил ласки. Продолжил быстро обводить кончиком языка головку члена Жана, но теперь ощущения изменились. Было одновременно приятно, больно и щекотно. Словно под кожу впились сотни маленьких колких иголок, мгновенно разнесшихся кровотоком по всему телу. Мышцы отозвались рваной судорогой, Жан стал извиваться, пытаясь избавиться от этих странных раздражающих ощущений. Он то ли плакал, то ли смеялся, снова и снова повторяя одну и ту же фразу: — Марко, хватит!       Было очень сложно прекратить. Это дергающееся тело, этот сорванный голос, эти шумные резкие вздохи – все слишком хорошо, чтобы остановиться. Марко казалось, что он мог бы слушать это вечно, словно загипнотизированный, продолжая свои ласки. Но в какой-то момент Жан просто замолчал, сжал зубы и напрягся, не позволяя себе издать ни звука. Это стоило ему огромного усилия – сдержаться от рвущихся наружу отчаянных стонов, подавить в себе жгучее желание орать от восторга и удовольствия.       Марко остановился, искоса глядя на Жана, и начал медленно, пуговка за пуговкой, расстегивать черную рубашку. — Ты такой сосредоточенный. Такое ощущение, будто ты задумался о корпускулярно-волновом дуализме…       Слова Марко пролетели мимо ушей. Жан просто смотрел на него, на то, как медленно черная ткань рубашки скользит вниз, обнажая смуглые веснушчатые плечи. Марко издевался, делая все как можно более неспешно. Сбросив рубашку, он задержал руки на поясе штанов, словно задумываясь о том, стоит ли вообще раздеваться. Жан наблюдал за каждым движением, слушал звуки его голоса, но не мог понять ни слова. Просто впитывал этот нежно-ядовитый тембр и разглядывал это хитрое веснушчатое лицо.       Нет, не будет никакой нежности. Не будет ни слова о любви и привязанности. Не будет неловкости «первого раза», смущения и застенчивости. Эти темно-красные глаза, полные садистского предвкушения, не сулили ничего романтичного. Марко знал, что он делает, и знал, чего хочет. Связать, раздеть, довести до максимума боль и удовольствие. Он не планировал «заниматься любовью», он планировал трахать. Грубо, жестко, бесстыдно и сладко… и Жану это нравилось. — …волна или частица?       Волна. Горячая волна, проходящая по телу. Накрывающий с головой рокочущий вал, оглушающий и лишающий возможности дышать. Волна, ласкающая кожу нежным, почти невесомым прикосновением чужих горячих пальцев. Всплеск, едва слышимое чужое дыхание все ближе и ближе, у самого уха. — Да, — тихо ответил Жан, чувствуя, как чужие руки рывком разводят в стороны его бедра. — Это… неправильный ответ, Жан Кирштайн, - ответил Марко таким тоном, словно принимал экзамен у кадета.       Жан уже знал, что произойдет дальше. Несмотря на смазку, которой стала его собственная сперма, он был готов к разрывающей адской боли… но ее не было. Было просто неприятное тянущее ощущение проникновения, медленного и невыносимо горячего.       Марко был аккуратен, почти нежен. Он сосредоточенно прикусил губу, стараясь не сорваться, стараясь быть осторожным.       Жан не выдержал первым, он резко подался вверх, пытаясь насадиться на член Марко. — Тебе нравится, когда больно?       Марко подхватил Жана под спину и резко дернул на себя. Жан зашипел, сжав зубы, и утвердительно моргнул. Ему не нравилась боль, но именно она являлась гарантией того, что все это происходит наяву. Что это не просто дурной сон, который оборвется вместе с командой «подъем», не иллюзия, порожденная уставшим замученным мозгом. Что это действительно Марко, тяжело дыша и запрокинув голову назад, плавно и медленно двигается. Боль была гарантией реальности происходящего. — Да. — Это правильный ответ, Жан.       Марко подался вперед и легонько прихватил зубами нижнюю губу Жана. Тот отозвался тихим стоном и попытался, как мог, ответить на этот странный поцелуй-укус. Марко уже даже не старался быть нежным, целовал страстно и жадно, кусаясь и рыча от удовольствия. Он почти потерял контроль над собой, все мысли слились в пёстрый калейдоскоп из обрывков памяти, осколков желаний. Все чувства смешались в бешеной круговерти наслаждения, превращаясь во взрывоопасный коктейль. И надо двигаться быстрее, приближая себя к столь желанной точке, за которой снова будет пустота. Обжигающе-приятная черная бесконечность под опущенными веками. Марко двигался, наращивая темп, слушая чужие стоны, сжимая руками все крепче податливое тело.       Он всегда этого хотел. Хотел Жана Кирштайна, голым, под собой. Хотел слушать его стоны, хотел чувствовать сопротивление его плоти, жар и тесноту. Хотел видеть, как тяжело и быстро вздымается его грудь, как в широко распахнутых глазах явно читается только одно желание – всепоглощающая жажда удовольствия. Но что-то всегда шло не так, Марко так и не нашел нужных слов и нес чушь про то, какой Жан прекрасный лидер, вместо того, чтобы рассказать ему правду о своих чувствах. Это казалось ему неправильным. Нехорошо хотеть друга, противоестественно мечтать о другом парне.       Но все изменилось. Смерть обнажила скелет личности, избавив ее от плоти воспитания, морали и ненужных рефлексий. И нежное чувство, вспыхнув в ожившей памяти, трансформировалось в дикое животное желание. Марко действовал на уровне инстинктов, раз за разом убеждаясь в правильности и естественности своих действий. Он делал то, что хотел – трахал Жана Кирштайна, не испытывая при этом ничего, кроме бешеного удовольствия, волнами проходившего по телу. — Сильнее… еще… Сильнее!       Жан сорвался на истошный вопль, рваными движениями пытаясь двигаться в такт. Его снова накрывала с головой горячая пелена экстаза. Перед широко раскрытыми глазами заплясали ярко-желтые точки, а потом все заволокло красным маревом. Размылись черты, исчезло пространство, остановилось время. Вселенная перестала существовать, но тут же напомнила о себе отдаленным звуком чужого голоса, сладостным и тихим стоном Марко.       Жан почувствовал, как его тело плавно опустили вниз. Ощутил робкий нежный поцелуй на щеке, почувствовал, как затекшие руки освобождают из пут. Мир вокруг начал медленно возвращаться – стены, пол, потолок, брошенная у лестницы чадящая керосиновая лампа, соломенный матрас… и голос, тихий и ласковый, как и прежде: — Я с удовольствием повторю эти скачки, мой маленький пони.       Черный силуэт быстрее ветра влетел вверх по лестнице. Хлопнула дверь, и Марко оказался в небольшой гостиной. Напротив входа в подвал, поджав ноги, на маленьком стуле сидел Армин. Он растерянно смотрел в одну точку, нервно сжатыми побелевшими пальцами придерживая на голове раскрытую книгу, похожую на крышу маленького домика. Армин выглядел одновременно испуганным, раздраженным и смущенным. Марко сделал несколько шагов ему навстречу, размышляя над тем, стоит ли убивать его. — По Гюйгенсу – волна, по Ньютону – частица, — вдруг сказал Армин и, отняв руку от книги, протянул Марко его повязку на глаз. — Но в физической оптике свет - электромагнитное излучение… Это была веская причина оставить Армина в живых. — Я люблю твои мозги, — прошептал Марко, закрывая правый глаз черным кругляшком повязки. — Звучит пугающе от человека, который восстал из мертвых.       День клонился к закату, большинство сотрудников лаборатории уже разошлись, и доктор не ждал гостей. Когда двери тихо скрипнули, приоткрывшись, он резко повернулся в сторону и завизжал от радости. — Пёстрый! Ты вернулся! Ты убил его!? Миссия была успешна?       Марко крутанул на пальце старые ножницы и, подбросив их, перехватил за ушки, направив острый конец прямо на доктора. — Для меня миссия была успешна, а для вас… боюсь, что нет.       На лице доктора отразилось недоумение. Он резко встал со стула и открыл рот для того, чтобы поставить на место зарвавшегося подопытного. Ножницы хрустнули в опасной близости от его носа и тут же сжались лезвиями на горле. — Меня зовут Марко Ботт, я выпускник сто четвертого кадетского корпуса города Троста, был убит при выполнении миссии по закрытию бреши в воротах с помощью силы Эрена Йегера. А вы… вы испортили мне всю смерть своими опытами!       Лоб доктора покрылся испариной, глаза забегали, словно где-то на стене лаборатории мог бы быть написан выход из сложившейся ситуации. — Ты не можешь… я тебя создал… я воскресил тебя из мертвых! — Мертвым лучше оставаться мертвыми… - ножницы на шее доктора сжались сильнее.       Доктор почувствовал, как резкая боль и удушье превращаются в панику. Он принялся судорожно хвататься за Марко, безуспешно пытаясь оттолкнуть его от себя. — Ну так и убей себя обратно! – взвизгнул доктор, - Я здесь не при чем! Я так же, как и ты, выполняю приказы! Марко! Марко! — Его нет дома, — улыбнулся Марко и свел до щелчка ушки ножниц.