Непредсказуем наш путь

      Тёплый солнечный свет заливал тихие улочки небольшого города, пробираясь в дома и квартиры, в каждый доступный уголок. Любая щель для него — возможность преодолеть расстояние. Милый домик. Бурая крыша. Нежно-персиковая побелка на стенах. Вдоль узкой тропинки — некрупные цветочные клумбы. Яркие краски пестрят своим совершенством. Порыв ветра пробирается в дом сквозь приоткрытые створки. По чистому деревянному полу в неистовом танце бегали, подобно причудливым теням, солнечные блики.       С кухни доносился сладкий запах персиков с примесью корицы и ванили. Что-то скворчало на сковороде, создавая свое упоительное звучание. Неподалёку слышался звон колокольчика, висящего над дверью. У плиты стояла невысокая, стройная женщина в светло-голубом платье и белом фартуке. Её орехово-медовые волосы, прибранные красивой заколкой с ярко-синими камнями, были собраны в низкий хвост.       Тонкие руки изящно летают над плитой, она словно колдует.       За дубовым обеденным столом сидел маленький мальчик лет шести. В его нежных пальчиках — разноцветные карандаши, перед ним — белая бумага. Светло-ореховые волосы отливали золотом, растрепанные, торчащие в разные стороны пряди вызывали непреодолимое желание потрогать, ощутить их мягкость. На тонких губах — светлая улыбка, а в золотисто-карих глазах — наивный блеск радости жизни и любви. Молодая женщина со счастливой улыбкой повернулась к столу. Она держала в руках тарелку с мясными шариками, над которыми клубился пар. Поставила на стол свежеприготовленный рис, белыми крупинками рассыпавшийся по тарелке. В прозрачном графине — апельсиновый сок, а рядом — персиковый пирог. Сладкий аромат заполнял легкие, оседал на языке, заставляя желудок мурчать в предвкушении.       — Тсу-кун, давай кушать. Порисуешь чуть позже, — её нежный голос, пропитанный любовью, был подобен пению соловья.       — Ладно! — звонко отозвался мальчик. Он лучезарно улыбнулся и убрал в сторону альбом с карандашами. Мама пригладила его непослушные волосы, вслушиваясь в тихое детское хихиканье. Яркая улыбка не сходила с её губ. Они так похожи.       Когда обед был окончен, на столе остался лишь графин с соком да пара печений в маленькой тарелке. Женщина мыла посуду; вода приятно холодила руки. Тсуна мотал ногами в воздухе, не доставая до пола. Он что-то напевал.       — Тсу-кун, что ты поёшь? — ласково спросила мама.       — За стеклянным морем тянется галактика. Каждый человек — путешественник на корабле, называемом Землёй, — напел громче песню маленький Тсуна, улыбаясь по-прежнему довольно.       — Какая красивая, — восхитилась женщина, убирая последнюю тарелку на полку. — А где ты её услышал?       — По телевизору, — искренне ответил ребенок.       — Понятно. — Она подошла к сыну и крепко обняла.       — Мама? — недоумевая, спросил Тсуна.       — Всё хорошо, Тсу-кун. Только обещай, что всегда будешь с мамочкой, — тихо проговорила женщина, прижимая к груди своё драгоценное дитя.       — Угу, — согласно кивнул малыш и обнял мамочку в ответ.       А вечер стремительно пробирался в дома. Только солнце сияло у горизонта, как уже утонуло в кривой линии. Причудливые тени заплясали по комнате, поглощая предметы один за другим. Тихая ночь, яркая ночь. Миллионы огней озаряли тёмно-синее полотно неба, которое укутало в свой полог белоснежный диск полной луны. Все уже давно спали, только мама маленького Тсуны сидела на кухне в яркой темноте. Её тонкие пальцы окольцевали кружку с давно остывшим зелёным чаем. Бедная женщина вряд ли смогла бы ответь, почему ещё не ушла спать. Гложущее ощущение беспокойства окутало её, странное предчувствие не покидало в течение последних двух часов. Она тяжело вздохнула, всматриваясь в ровную гладь зеленоватой воды.       Что-то щёлкнуло, и женщина дёрнулась от неожиданности.       — Кто здесь? — голос её предательски дрожал. Тени шевелились, кто-то медленно подступал. Вязкий страх накатил стремительной волной, отдаваясь неприятными покалываниями на кончиках пальцев. Кто-то подскочил к ней, и женщина вскрикнула от неожиданности и осела на пол. Кружка упала и с треском разбилась; осколок врезался в руку. Голоса и шум смешались в непонятную субстанцию. Нана почувствовала, как что-то тёплое и липкое пропитало ткань платья; перед глазами заклубился туман, легла полупрозрачная пелена.       Незваные гости били посуду, громили мебель, носясь по дому. Когда до чуткого материнского слуха донёсся звук тихих шажков, сердце словно подпрыгнуло, и к горлу подступил тугой ком. Женщина приподнялась на локтях и поймала взглядом взволнованное лицо сына. Тсуна стоял, застыв на месте. На лице проявился страх.       — Тсу-кун, беги, — хрипло бросила женщина, корчась от боли, раскатившейся по телу.       — Мама… — Ребёнка затрясло, словно осиновый лист на ветру.       — Тсуна! — выкрикнула женщина, увидев, как на её бесценное дитя замахнулся какой-то амбал в маске.       Несколько криков смешались в один — громкий, протяжный, наполненный болью.       Вмиг вспыхнуло ослепительно-яркое пламя — тёплое, но обжигающе горячее. Неистовые крики разрушили тишину; послышался треск стекла, горело дерево, звуки путал надрывный детский плач. Тсуна сидел, вцепившись маленькими пальчиками в мамино платье, и рыдал. Он звал её, а она отчего-то не откликалась.       — Мама! — выкрикнул мальчик, уже задыхаясь от дыма и хрипя. А потом он почувствовал, как чьи-то руки бережно, но быстро поднимают его с пола, а терпкий запах мужского одеколона ударяет в нос вместе с новым глотком дыма. Перед глазами встали неразборчивые силуэты и голоса, а потом тьма. Беспросветная и тяжёлая. Было страшно и спокойно одновременно. Контрасты становились всё ярче…