Сын северного ветра

Когда я очнулся, было совсем темно. Хорошо, что не успел уйти слишком далеко, а то бы замерз в степи. Как всегда после приступа, слабость навалилась неимоверная. Я еле встал, собирая ноги, как новорожденный жеребенок, побрел, согнувшись, к шатрам. Занятый только тем, чтобы не упасть, я даже не заметил, как подскакал брат. - Сиарги! – сильные руки подхватили меня на очередном неуверенном шаге. Я расслабился и упал ему на грудь. Он с тревогой заглянул мне в глаза и немного успокоился. - Я в себе, - подтвердил я, давя раздражение. Я его понимаю, но как же я устал… От себя, в первую очередь. - Пойдем, - Хелтин помог мне забраться на коня, сам садиться не стал, повел в поводу. – Мать уже беспокоится. - Мне надо поговорить сначала с отцом, - сказал я, как можно тверже. – Это срочно. Хелтин согласился сразу. В последнее время он всегда слушает меня, но я все никак не привыкну. Никак не привыкну, что я стал для него большим, чем младший брат. Никак не привыкну к тому, что я – шаман. Я хотел поговорить с отцом наедине, поэтому попросил брата привести его в мою землянку. Они долго не шли, и я чуть не заснул, ожидая. Не будь в землянке так холодно, я бы, наверно, точно заснул. - Сиарги, - наконец, отец вошел в дверь. – Ты звал меня, мой мальчик? Может, пойдем куда-нибудь, где теплее, ты, наверно, замерз? - Нет, отец. Не хочу говорить при людях. Он сел рядом со мной, серьезно посмотрел мне в лицо. - Слушаю тебя. - Отец, - я прикрыл глаза, позволяя словам литься самим по себе. – Мой отец, вождь племени уар, Тирги Сильный, настал день, когда я могу тебе послужить. Вот только горькие слова я должен сказать тебе. Я камлал вчера в первый раз, как ты знаешь, камлал всю ночь и упал без сознания, так никому ничего не сказав. Проспал весь день, а вечером ушел в степь, ведомый духами. Я очнулся только сейчас, отец, и могу, наконец, сказать, что показали мне духи. Я перевел дыхание, сглотнул вставший в горле комок – сейчас говорит шаман с вождем, а не ребенок с родителем, не время показывать чувства. - С запада второй год дуют злые ветры. Они пробирали меня до костей в каждом сне, в каждом видении. И, наконец, я увидел их. Духи понесли меня на запад. Я увидел войско, огромное, неисчислимое войско, огни их костров покрывали землю до самого горизонта. Они идут под знаменем с белыми львами, и они идут к нашим землям. Черные сири скоро схлестнутся с ними, остались считанные дни. Отец нахмурился. Но я еще не все сказал. - Потом придет наш черед, - я сглотнул, горло пересохло, но я должен договорить. – Когда я блуждал в степи, ведомый духами, у меня было видение. Я видел, как белый лев разорвал черного волка и перепрыгнул через реку. Я видел, как плакала моя мать, распустив свои косы и посыпая их пеплом. Я видел, как степь горела, исходя черным дымом до самого неба. Война идет к нам, отец, и будет у нас раньше осени. Отец, казалось, согнулся от тяжести моих слов. - Я верю тебе, Сиа. Белый лев… Все, значит, так, как мы и боялись… Они решили пойти на Хис в этом году… Но я не думал, что они так быстро пройдут лесные племена. Мы посидели еще, молча, думая каждый о своем. - Пойдем, сын, - он, наконец, тяжело поднялся. – Я провожу тебя к матери, ты, наверно, совсем без сил. Перед порогом обнял меня, погладил по голове, как маленького. - Мой младший мальчик вырос… Я горжусь вами обоими, но тобой – особенно. - Не такие вести я хотел приносить тебе, отец, - я все-таки всхлипнул. - Мы не выбираем вести и судьбу, сынок, - он мягко утер мои слезы. – Пойдем, мать уже заждалась. «На западе мира, у Океана, лежит Империя Нораг, - мне снится напевный голос учителя Чи-Ли. – На восточном же его краю – Царство Хис, моя родина. Между ними простираются земли, населенные множеством народов. От восточных границ Норага до ваших степей на много-много дней пути раскинулись густые леса. В них живут лесные племена, их много, у них разные языки и разные облики. Они дики и воинственны, они не принимают чужаков. Вы, степняки, совсем другие. У вас у всех один язык, и обликом вы схожи тоже. Скажи мне, юный Сиарги, сколько племен айати ты знаешь?» - Десять, учитель, - шепчу я, выплывая из сна. – Нас было десять степных племен, потомков богини Айат, учитель Чи-Ли… Теперь осталось только девять. Остатки черных сири, сплошь женщины и дети числом менее сотни, вчера пришли к белым сири, нашим западным соседям. Вождь Ойкан не успел даже послать помощь своим ближайшим родичам. На то, чтобы разорвать Черного волка, у норагцев ушло десять дней. Отец уехал вчера – вождь Ойкан созвал Совет племен. И Хелтин с ним, и еще двадцать воинов. И я бы поехал, но проклятые приступы настигают меня чуть ли не через день. А я-то надеялся, что они пройдут после перерождения. Прав оказался опять старый Бойдин – у меня явно большой дар, потому и болезнь не отпускает. Но доживу ли я до того дня, когда полностью овладею своим даром? А если доживу, нужен ли будет еще большой шаман моему племени? Будет ли оно еще, племя уар? - Сиа, сынок, вставай, завтрак стынет, - мать отодвигает полог над моей лежанкой. – Как ты сегодня? - Хорошо, - я встаю, прижимаюсь мимолетно щекой к ее щеке. Наверно, я никогда не вырасту таким, как отец или Хелтин – мне уже почти шестнадцать, а я так и не перерос мать. После завтрака я долго расчесываю и заплетаю волосы. Теперь я должен носить три косы, а плести их не так просто, как одну. И косы у меня длинные, почти до колен. Для шамана это хорошо, но очень неудобно в обычной жизни. Мать гладит мои заплетенные косы, прижимает к губам медную прядь в одной из них. В глазах у нее стоят слезы: - Мальчик мой, не такой судьбы я тебе желала… Я молча утешаю ее, прижав к своей груди. Я и сам бы хотел быть другим, таким, как мой брат, как все остальные воины… Но моя судьба была решена до моего рождения, и что уж теперь говорить об этом. Моя мать чуть не умерла, рожая Хелтина. Старый Бойдин камлал, спасая ее. И сказал в трансе, что у нее будет только еще один ребенок, родится он, уже отмеченный духами, и будет принадлежать им. - Шаман родится у тебя, - пояснил он потом, - большой шаман, может, даже великий. Жалко мне и его, и вас всех. Намучаетесь, пока мальчик сможет принять свой дар. Через три года родился я, и впрямь отмеченный. При рождении у меня уже были густые волосы до плеч, черные, как у всех уар, но на левом виске горела широкая ярко-медная прядь. И глаза у меня не черные, не карие, а желтые, как у степного кота, тотема нашего племени. Я не помню времени, когда был обычным ребенком, хоть мать и говорит, что до десяти лет я ничем не отличался от других детей. Но в этом возрасте, необычайно рано, у меня началась шаманская болезнь. Бойдин был прав – намучились все. И, если верить ему, будем мучиться еще. Шесть лет я прожил в кровавых кошмарах и выматывающих душу видениях, пребывая в них порой по несколько дней, не владея собой, а моя семья – в страхе и боли за меня. Бойдин говорил, что моя болезнь и началась необычайно рано - ему самому исполнилось семнадцать, когда его настигли первые видения - и протекает уж очень сильно и страшно. Один раз у меня так сильно болела голова, что кровь текла не только из носа, но и изо рта, и из глаз. Тогда меня еле выходили, и, думаю, то камлание доконало Бойдина, он недолго прожил после этого. И еще, бывало не раз, я уходил в степь так далеко, что меня находили только через несколько дней, умирающего от жажды и голода. И когда, два месяца назад, мне впервые явился Олун, мой дух-покровитель, я был почти счастлив – значит, я готов к перерождению, мучения мои кончились. Я привел в порядок землянку, в которой раньше жил Бойдин, а теперь буду я, когда смогу жить один, без постоянного присмотра. Потом лег на лежанку и пролежал, не приходя в себя, пять дней. Хелтин, который ухаживал за мной, говорил потом, что с моим телом творились страшные вещи – я раздулся, пошел синими пятнами, потом будто иссох. «Я проверял твое дыхание зеркалом, специально выпросил у матери. - сказал он, - иначе бы решил, что ты умер». Я не удивлялся – там, в верхнем мире я умер и возродился, а то, что происходило с моим телом здесь – только жалкое отражение. Там меня убили, выпотрошили, разобрали по костям, выварили кости в котле, а потом собрали меня обратно, косточка к косточке, прилепили обратно мясо, влили кровь в жилы. Три черные женщины-птицы, которые делали это со мной, долго спорили, помню, прилаживая на место кости – правильно или нет. Я корчился от невыносимой боли, не умея даже кричать – ведь у меня не было ни горла, ни языка, но все равно мне было смешно, так заковыристо и метко они обзывали друг друга. Странно, очнувшись, я не помнил ни одного слова из их разговоров, помнил только свои ощущения – мне было больно, страшно и весело одновременно. Потом Олун, мой дух-покровитель, принял образ огромной птицы с железными когтями и клювом и принес меня домой. Первое, что я увидел, придя в себя, были глаза Хелтина. И он, мой любимый старший брат, ухаживавший за мной, беспомощным, смотрел на меня со страхом. Вот тогда я понял, что мне никогда не быть обычным человеком и не знать человеческого счастья. Я это не выбирал, но или жить так, или умереть. Умирать в неполные шестнадцать лет мне все же не хотелось. - Я пойду в землянку, - сказал я, закончив плести косы. – Может, если буду камлать почаще, приступы будут реже. Мать кивнула: - Иди, сынок. Может, мне пойти с тобой? Я поколебался. Мне будет спокойней с ней, но у нее так много дел… - Нет, - сказал я. – Если меня слишком долго не будет видно, просто проверьте, ладно? Сегодня я на самом деле чувствовал себя хорошо, давненько так не бывало. День был теплый, степь уже покрылась первой нежной зеленью. Я позволил себе на миг забыть обо всем и просто постоять, подставив лицо солнцу, вдыхая запах весенних трав. Потом пошел в землянку. Сейчас не время для слабости. Хоть я и не собирался устраивать большое, настоящее камлание и уходить далеко, но все равно надел полный костюм – пока не наберу полную силу и не овладею окончательно своим даром, мне нужна будет любая защита. Одевшись, я сел к огню, осторожно взял в руки бубен, провел по натянутой коже кончиком пальца. Он уже нагрелся, в самый раз, по моему мнению. Я еще не приручил окончательно его, моего волшебного коня, но уже любил его и почитал. Первый удар – пробный, несмелый. Я угадал, бубен был готов, звук полный, хотя и тихий. Ну что же, друг мой, веди меня… Горький дым от тлеющих на углях трав постепенно сгущался в плотный серый туман мира духов. Я позвал Олуна, готовясь к долгому ожиданию, но сегодня, видимо, у меня и впрямь удачный день – он пришел сразу, на первый зов. Сегодня он принял облик степного кота, только огромного, больше меня ростом. - Поговори со мной, Олун, - попросил я, - скажи мне что-нибудь хорошее. Кот встал и пошел, оглядываясь, зовя меня за собой. Я пошел за ним. Понятно было, что ничего хорошего он мне не скажет. Может, хоть покажет интересное что-нибудь… Я не знаю, как описать мир духов. Вернее, миры. Могу только сказать, что в нижнем мире темно и холодно, в среднем, который делим с духами мы, всегда туманно и почему-то сыро, а верхний мир светел и жарок. Там ничто не имеет четких очертаний, все меняется каждый миг, и ты либо знаешь, что это, либо нет. Если знаешь, можешь защититься, попросить что-либо, или даже просто заставить или использовать. Я пока мало чего знаю, поэтому предпочитаю обходить подозрительные места стороной. Если только Олун не тащит меня, как в этот раз. Что-то мелкое, багровое катит большой, сияющий ярким золотом шар, пытается накрыть его, вобрать в себя. Пока не получается, но я вижу, что может получиться. Олун бьет меня хвостом по глазам – я начинаю видеть четче и понимаю, что это мелкий лесной дух несет душу человека. Ему редко попадается такая добыча. Олун подталкивает меня к нему лапой. Что же, раз он думает, что я справлюсь… Дух полон злобы и яростно защищается, но я сильнее, сильнее! Вот уже золотой шар у меня в руках, и Олун ведет меня в верхний мир – значит, человек, чью душу я несу, живет где-то далеко. Мы добираемся аж до четвертого верхнего круга, я горд так, что скакун-бубен подо мной начинает гарцевать. Раньше я выдыхался уже на втором. Но и по нему приходится пролететь достаточно далеко, прежде чем душа сама уходит у меня из рук, стремительно улетая вниз, к телу. Меня тоже начинает уносить назад, домой, я не успеваю разглядеть, кого же я спас, даже место, где живет этот человек. Единственное, в чем я почему-то уверен, это в том, что у этого человека синие глаза. С того дня я начал стремительно набирать силу. Через месяц я уже свободно поднимался на седьмой круг, и спускался до седьмого нижнего, а ведь восьмой и девятый круги доступны только великим шаманам! Приступы с тех пор оставили меня, зато, камлая, я видел и понимал все больше с каждым днем. И то, что я видел, ввергало меня в отчаяние и черную тоску. Горькая участь черных сири ни с кем еще не повторилась. На Совете оставшиеся девять племен айати создали военный союз, и пока норагцам каждый шаг доставался большой кровью. Но зима закончилась вместе с запасами сена, надо было перегонять скот на летние пастбища, а скоро наступит пора сенокоса. Если не сделать этого вовремя, никто не переживет следующую зиму, и пустая степь сама упадет в руки норагцев. Мы проигрывали войну. Наши воины были храбры и сильны, мы убивали их и пока не пускали их дальше на восток, но мы не могли разгромить все их войско в одной решающей битве – их было слишком много. Все, что им надо было для окончательной победы в этой войне – не уходить с наших земель до зимы. А это они могли себе позволить. Камлая, я перестал просить духов показать мне будущее – я устал видеть слезы, боль и кровь. Стремительная степная весна уже сменилась летом. Мы все так же оставались на зимней стоянке в пойме Белой реки, с болью глядя, как стада постепенно выедают собственную жизнь – сенокосные угодья. Отчаяние звенело в воздухе, и я снова стал камлать каждый день, как сразу после перерождения – и в надежде нащупать какой-то выход, и чтобы хоть как-то помочь нашим воинам. Я отгонял от них злых духов, следил за передвижениями врага, приносил имперцам вред в меру моих сил – увы, все, что я мог – это мелкие пакости, вроде разлитой бочки воды и ночных кошмаров. Теперь я понимал Бойдина, не раз говорившего мне, что дар шамана – это проклятие. «Мало того, что ты не живешь, как человек, - говорил он мне, - ты видишь и слышишь многое, очень многое, а вот сделать можешь всего ничего. Ты сильнее меня, мальчик, ты сможешь больше, чем я, но ни один шаман, даже самый великий, не сможет, например, остановить черный мор. Потому что сам, без духов, ты не умеешь почти ничего, а духам надо платить. Мелким духам достаточно глотка твоей силы, мига твоей жизни, но сильные, жадные духи заберут всю твою жизнь и жизнь всех твоих родичей. А какая тебе будет разница, отчего они умрут? Сильный шаман может извести под корень род своего врага, но и сам останется один в чистом поле». А видел я многое. Видел, что последняя зыбкая надежда пережить зиму – откочевка далеко на юг, к краю пустыни – тает на глазах, потому что за всю весну и лето там не выпало ни капли дождя, и травы не хватает даже живущим там диким стадам. Видел, как к противнику идут пополнения, а наших воинов не становится больше. Я знал, что Совет племен отправил послов в Царство Хис с целью заключить военный союз – это ведь туда на самом деле стремились норагцы, воюя с нами лишь для того, чтобы обеспечить себе спокойный тыл. Послы еще не вернулись, но я знал, что им отказали – с востока разило только тленом и кровью. Тысячелетнее царство не могло помочь ни нам, ни себе. Единственное, что хоть немного обнадеживало меня – в своих видениях я видел, что враги торопятся. Не знаю, почему, но им было важно достичь Хиса не позже этой осени. Белый лев нетерпеливо хлестал себя по бокам хвостом, глядя на восток и грозно скалился на желтолицего духа осени. Я сказал отцу об этом, и он согласился со мной, что если послы приедут с отказом из Хиса, надо будет постараться уговорить Совет заключить мир с Норагом. Кровь черных сири вопила об отмщении, но если не остановить войну сейчас, мстить будет некому и незачем. Я как-то спросил учителя Чи-Ли, почему он покинул свою страну и жил среди нас. Белобородый старец усмехнулся и сказал, что, может, я и не поверю, но и он был когда-то молодым. «А юности свойственно безрассудство, - сказал он. – Я совершил кровную месть, которую наш царь, в мудрости своей, запретил под страхом смертной казни. Мне хватило ума и ловкости для того, чтобы убить врага, но не для того, чтобы замести следы. Наоборот, я сделал все для того, чтобы было понятно, что убил я. И с тех пор скитаюсь по чужим землям. Знаешь, я не жалею о том, что убил. Я жалею теперь только о том, как я это сделал. Мой враг мертв, но род его продолжается и благоденствует. А мой род прервался на мне. Я лишил смысла и свою жизнь, и жизнь своих предков одним глупым, хоть и благородным поступком». Конечно же, Совет племен был не глупее меня. И я оказался прав в том, что норагцы торопятся на восток. Наши послы только пересекли границы Хиса, направляясь в обратный путь и выслав сокола с сообщением, что Великий царь отказал в заключении союза, как от императора Ранульфа пришло предложение о перемирии и переговорах. К середине лета мир был заключен. Племена спешно откочевывали на летние пастбища, шарили по дальним урочищам в поисках пригодной для заготовки травы, тщательно считали поголовье, вычисляя, сколько скота придется осенью забить, чтобы оставшимся хватило корма на зиму, и в то же время не выбить маточное стадо. Но меня и еще шестерых младших сыновей правящих вождей племен это не касалось. Мы собирались в дальний путь, отправляясь заложниками мира в столицу империи Нораг, город Нор-Дейр. Перед отъездом отец велел мне заплести волосы в одну косу – я повиновался. Знать о том, что один из мальчишек-заложников – шаман, имперцам было ни к чему. Потому и бубен вез разобранным, и костюм шаманский не взял, только снял с него амулеты. Вряд ли в Нораге знали что-то о наших шаманах, но лучше лишний раз предостеречься, чем выдать себя раньше времени. В начале осени мы въехали в Нор-Дейр, а император Ранульф осадил столицу Царства Хис – Золотой город.