Сын северного ветра

В те дни в нашем крыле дворца только и было разговоров, что о новых заложниках. Никто из мальчишек раньше не видел степняков, так что все изощрялись в остроумии, придумывая все новые и новые подробности их облика и нрава. Я молчал, по обыкновению, но посмотреть на новеньких пошел вместе со всеми. Они и правда оказались непохожими на нас. Все мы, пятеро, были северными уроженцами, рослыми, светловолосыми и светлоглазыми. Они же оказались невысокими, крепкими, но худощавыми, смуглыми. У всех них были длинные, черные, как смоль, косы, но лица и, как мы убедились позже, тела, были гладкими, как у женщин. Одного я вообще сначала принял за девушку-заморыша — так он был мал ростом и тонок телом, и коса у него была длиннее, чем у всех прочих. Отличался он от своих товарищей не только ростом и сложением, но и рыжей прядью в волосах и светлыми, странного желтого цвета глазами. Когда он обернулся к нам, обводя нас спокойным, недетски тяжелым взглядом, у меня екнуло что-то внутри - почему-то его лицо показалось мне мучительно знакомым. Он казался младше и слабее их всех, но я заметил, что другие относятся к нему так, слово он, наоборот, старше их. Он переводил обычную речь управителя дворца об ответственности заложников и правилах, которым они отныне должны подчиняться, и потом, кажется, говорил им что-то от себя, и они внимательно его слушали и только кивали согласно. - Вы будете жить в этом крыле дворца, покидать его можно только по особому указанию и в сопровождении охраны, - продолжил управитель. - Здесь есть все необходимое для жизни — столовая, в которой мы находимся, купальня, библиотека, спальни, внутренний двор с садом для прогулок и тренировочной площадкой. Жить будете по двое, комнаты вам покажут. Кстати, одному из вас придется жить с господином Ультером, - он показал на меня, - сами определите, кому. Я вздрогнул. Действительно, спален было только шесть, и до сих пор я жил один. Маленький степняк пожал плечами и сказал что-то своим. Те, кажется, поначалу возражали, но быстро затихли, только с подозрением посмотрели на меня. А мой новый сосед подошел ко мне и сказал, запрокинув голову, чтобы видеть мои глаза: - Здравствуй. Ты — Ультер? А меня зовут Сиарги. В этот момент чувство, что я его знаю, стало невыносимо острым. Я жадно вглядывался в его лицо и смутился, когда он недоуменно спросил: - Что-то не так? - Прости, - я отвернулся и пошел вперед, - пойдем, я покажу тебе комнату. Почему-то мне кажется знакомым твое лицо, но ведь этого не может быть. Чего только не придумаешь от скуки. Сиарги только хмыкнул. В комнате он осторожно сел на указанную мной кровать, вздохнул: - Никак не привыкну спать так высоко... А эта еще и мягкая слишком... - А дома вы как спите? - На... - он помялся, подыскивая слова. - Мы живем в шатрах, у нас нет... кроватей, стульев... Только низенькие столики. А лежим и сидим мы на коврах и одеялах, прямо на полу, на деревянных настилах. Он раскрыл один из своих мешков, достал чистую одежду. - Покажи мне, где купальня. Интересно, как моются в императорском дворце. - А у вас? - я опять не сдержал своего любопытства. - Летом мы купаемся в реках и озерах, - спокойно ответил Сиарги. - А зимой топим банную палатку, только редко, а то простудиться можно. - И мы так же, - почему-то мне понравилось совпадение обычаев, - только у нас не палатка, а деревянный домик. А здесь знатные купальни, одно слово — дворец. Я, пожалуй, тоже схожу с тобой. Остальные степняки тоже потихоньку подтянулись в купальню, и все «старожилы», конечно же, уже были здесь. Все украдкой рассматривали друг друга, пытаясь не выдать любопытства. Я посмотрел на Сиарги, терпеливо промывающего свою богатую гриву — он был очень худым, с тонкими руками и ногами, но по нему было видно, что это юноша, а не ребенок. Он был маленький, но как говорится, ладный, соразмерный. Я подумал, что, пожалуй смог бы обхватить его талию ладонями, и тут заметил, что он смотрит на меня, и опять смутился. Все-таки очень странные у него глаза, смотрит так, что кажется, насквозь тебя видит... - Я знаю, что ты с Северных островов, - сказал Сиарги вечером, когда мы уже легли спать, - но мне интересно, откуда ты именно. Я знаю, у вас там восемь княжеств. Я вот — сын вождя племени уар, Тирги Сильного. - Мой отец — князь Ольгер Комен, если тебе это что-то говорит, - хмыкнул я. - Мне вот имя твоего совсем незнакомо. Ты вообще, смотрю, очень много знаешь для степного варвара, как вас здесь называют. Сиарги не обиделся: - У меня был хороший учитель, уроженец Царства Хис, человек мудрый и образованный. Он учил меня языкам — норэги и хи-ши, и еще нескольким. Я умею читать и писать, правда, только на норэги, письменность хи-ши мы изучить не успели. И еще многому учил, - послышался тоскливый вздох, - я много болел в детстве, и мне нечего больше было делать, только учиться. Тогда я подумать не мог, для чего мне пригодится вся эта наука. Я промолчал. Ему еще предстояло познать на себе всю тяжесть своего нынешнего положения. И я ничем не мог ему помочь, будучи сам таким же пленником. Оживление, вызванное появлением новых людей, понемногу улеглось. Опять потянулись однообразные тоскливые дни. Степняки проводили время в своем кругу, даже не пытаясь познакомиться с нами. Все, кроме Сиарги. Он тоже дни проводил со своими соплеменниками, но по вечерам, оставаясь одни в комнате, мы много разговаривали. Я с удивлением узнал, что ему только недавно исполнилось шестнадцать. Выглядел он еще младше, чем был на самом деле, но по поведению, по уму, по разговорам казался много старше, даже старше меня, девятнадцатилетнего. За три проведенных здесь года я перечитал все, что было в нашей скудной библиотеке, все остальные северные заложники были моложе меня, к тому же слишком много знали о моей семье и моих отношениях с отцом, так что общаться с ними у меня не было никакой охоты. Да и они не стремились подружиться с нелюбимым сыном Бешеного Ольгера. Весь круг моего общения до сих пор составляли слуги, обслуживавшие наше крыло, и, кажется, просто жалевшие меня. Так что Сиарги быстро занял очень большое место в моей жизни. Я заметил, что весь день живу только ожиданием вечера, когда Сиарги вернется в комнату. Мне было легко с ним, несмотря на то, что мы были совершенно разными, мы очень хорошо понимали друг друга. Я старался поделиться с ним теми знаниями, которые помогли бы ему и его товарищам освоиться во дворце, благо за три года сам я настолько привык к своему положению, что иногда, в самые мрачные дни, я думал, что лучше бы за стенами дворца ничего и не было. Тогда бы я смог отпустить себя и полностью погрузиться в это серое сытое существование, перестать тревожиться, думать, вспоминать... Появление в моей жизни Сиарги было похоже на то, как будто я высунулся из темного, затхлого погреба и глотнул полной грудью свежего воздуха. Он живо интересовался не только бытовыми подробностями, я рассказывал ему обо всем, что читал в книгах, слышал когда-либо, о том, что думаю сам. Он рассказывал мне о своей родине, об обычаях своего племени, и, кажется, ожидал того же от меня. Но мне было тяжело об этом говорить, и он, кажется, понял это и никогда не настаивал на своем. Единственным, о чем он спрашивал очень настойчиво, были истории о древних северных колдунах. Мол, его учитель говорил, что они были очень могущественны, но подробно рассказать так и не успел. Вот об этом мне совсем не тяжело было говорить, но, к сожалению, я мало что мог ему рассказать о них. Только то, чему меня учили жрецы бога Одона – это были страшные люди, продавшиеся за свои умения черным богам, люди, которым не место было на земле. Я рассказал ему несколько запомнившихся из-за особо впечатляющих кровавых подробностей историй, и он успокоился на этом, хотя, кажется, был разочарован скудостью моих знаний. Вечера, проведенные за разговорами с ним, были, наверно, лучшим, что было в моей жизни до сих пор. Я даже обижался на то, что он уделяет столько времени своим соплеменникам — их ведь и так много, а я один. Но сказать ему это я, конечно, не мог, только иногда досада прорывалась случайным словом. Сиарги ничего не говорил на это, но наверняка замечал. Раз в месяц нам позволялось посетить «веселый» дом, конечно, не по нашему выбору и под охраной, но это все же было какое-никакое развлечение, да и для здоровья полезно. Когда этот день приблизился, я сказал Сиарги, чтобы он передал своим соплеменникам. - У вас есть деньги, надеюсь? - спросил я. - Нас обычно возят в дорогие заведения, зато там чисто и женщины точно здоровые. Сиарги брезгливо скривился: - Нет, нам это не нужно. Я хмыкнул: - Ну-ну, посмотрю, что вы через месяц-другой запоете. Здесь, знаешь, очень скучно, да и других женщин вы до возвращения домой не увидите. Или вы не нуждаетесь в телесных утехах? Как всегда, спокойно, Сиарги ответил: - Нам не нужны продажные женщины. В дальних походах воины утешаются друг с другом, а мы здесь все равно, что в походе. И нам не надо целый месяц терпеть и беситься от воздержания. - Что? - я не поверил своим ушам. - Ты хочешь сказать, вы... спите друг с другом? Все? - Ну, не все со всеми, - он улыбнулся, как мне показалось, ехидно. - По парам, обычно, делимся. Иногда такие пары даже на всю жизнь сохраняются. Говорят, любовь. Я вышел из комнаты, так и не найдя слов для ответа. Конечно, я знал, что бывают мальчики-шлюхи и рабы для постели, да и наши воины иной раз не брезговали молодыми смазливыми пленниками... Но мне никогда не приходило в голову, что равные по положению и возрасту мужчины могут делать это друг с другом по взаимному согласию и к обоюдному удовольствию. Да еще и называют это любовью... С того дня ожидание вечера стало для меня еще мучительнее. Сколько я себя ни уговаривал, никак не мог отделаться от мыслей о том, что же сейчас делает Сиарги и... с кем. Вечером я, сгорая со стыда, ловил себя на том, что выискиваю взглядом чужие отметины на его теле. И однажды, с каким-то горьким удовлетворением увидев синяки на его плечах, сказал, не сдержавшись: - Твой любовник так груб? Сиарги с недоумением посмотрел на меня: - У меня нет любовника. О чем ты? Я со злостью ткнул в отчетливые следы пальцев на его худых плечах: - Об этом. Почему ты лжешь мне? Ты же сам сказал, что у вас так принято. Он посмотрел на синяки и грустно усмехнулся: - А, об этом… Я не лгу тебе, Ультер. Это другое. У меня бывают припадки, когда приходится удерживать меня силой. Злость сменилась тревогой и, почему-то, облегчением: - Ты так сильно болен? Знаешь, можно позвать лекаря, они здесь стараются сберечь нас живыми и здоровыми. Сиарги махнул рукой: - Лекари мне не помогут. Я знаю, как лечиться, просто сейчас как-то упустил, за всеми этими волнениями и устройством на новом месте. Я не отступал: - Здесь на самом деле хорошие лекари. Весной я подхватил болотную лихорадку от заложника-урва. Он умер, а я выздоровел, потому что этот лесной дикарь лекарей к себе не подпускал. - У меня не такой случай, - мягко, но непреклонно сказал Сиарги. – Я не умру от этого, я болею всю жизнь. Но через два дня я испугался за него всерьез. В тот вечер его не было дольше обычного, потом он пришел и сразу повалился на кровать. Я вскинулся, подбежал к нему: - Что с тобой? Он слабо улыбнулся. Глаза на побледневшем, осунувшемся лице казались огромными и черными из-за расширенных зрачков: - Не поверишь, но я просто устал. - Отчего можно так устать? – не унимался я. – У тебя был такой сильный припадок? Может, ты подхватил заразу какую-нибудь? Я потрогал его лоб. Жара не было, но тревога не отпускала меня. - Как хочешь, но я позову лекаря, - сказал я, и тут Сиарги неожиданно крепко взял меня за руку. - Нет, - твердо сказал он. – Мне не нужен лекарь, Ультер. Я знаю, что делаю, и в состоянии сам за себя отвечать. Не надо так заботиться обо мне. Я дернулся от неожиданной обиды, но Сиарги только крепче сжал пальцы: - Я, правда, только устал, очень сильно, но это только усталость, Ультер, - сказал он уже мягче. – Мне приятно твое внимание, но… просто поверь мне, ладно? Обида не проходила, но вырывать руку и убегать было бы совсем глупо. Я молчал, глядя в сторону. Сиарги вздохнул и притих. Когда я обернулся, он уже спал, тихо дыша, не выпуская моей руки. Во сне он казался еще меньше, еще моложе, выглядел совсем юным, хрупким, беззащитным. Только сейчас я разглядел, какие длинные у него ресницы – прямые, жесткие, они, казалось, отбрасывали тень на острые скулы, подрагивая в такт ровному дыханию. Когда я осторожно высвободил свою руку, он недовольно поморщился, но не проснулся. Я накрыл его покрывалом со своей кровати и оставил. Конечно, надо было разбудить его, чтобы разделся или, скорее, раздеть самому, но от одной мысли о том, что я буду раздевать спящего, беспомощного Сиарги, стало стыдно и жарко. Еще подумает, что я… Я погасил светильник и лег, хотя не хотел спать. Лежал, глядя в темный потолок, и думал о Сиарги. Думал, что, наверно, его любят в семье, он привык к заботе, к тому, что за него беспокоятся, ухаживают за ним. Наверно, часто засыпал дома так, когда кто-то сидел с ним, вон как легко заснул, держась за меня и отпускать не хотел… Младший сын, любимый ребенок, да еще и болезненный. Он должен был вырасти избалованным, слабым, капризным, но ведь он совсем не такой. Он совсем не такой, как, например, мои братья… Слабыми их, наверно, не назовешь, но вот все остальное… Им всегда все доставалось просто так, по первому требованию, и любовь, и ласка, и внимание, и гордость отца. А мне… Я вздохнул. До каких пор, интересно, меня будет мучить этот детский вопрос: почему они меня не любят? Я вырос в родном доме, был всегда сыт, одет, обут, мне дали достойное княжеского наследника образование и воспитание. Что еще нужно? Смешно и стыдно мучиться детской ревностью взрослому мужчине, если бы я был дома, уже свою бы семью завел. А ведь я должен был остаться дома, в который раз кольнуло острой иглой сердце. В заложники отдавали младших сыновей, не наследников, и, когда стало известно, что кому-то из нас предстоит ехать в Нор-Дейр, я не сомневался, что это будет Хальк. Берд был еще мал, а Хальку как раз исполнилось пятнадцать, он на год всего младше меня. Но отец решил иначе. Я снова почувствовал, как щеки заливает краской от гнева, стыда и обиды, вспомнив его равнодушные слова и холодный взгляд: «Ты поедешь в империю, - сказал он, глядя сквозь меня. – Пока это единственная польза, которую ты можешь принести». За все три года мне не пришло ни одного письма от отца, хотя подарки присылались регулярно. Но подарки – это знак того, что князь помнит о заложнике и дает об этом знать императору, а не того, что отец помнит о сыне. Иной раз мне кажется, что если я умру здесь, ему только станет легче. Обида стала совсем уж невыносимой, я испугался, что, чего доброго, разрыдаюсь, как ребенок, и снова начал думать о Сиарги. Интересно все же, от чего он так устал? Что здесь можно делать такого, чтобы не иметь сил даже раздеться перед сном? На ум сразу пришел ответ, я заворочался от неловкости. Но ведь он сказал, что у него нет любовника… Да и непохоже было, что он только что из чьих-то объятий… Я представил себе, как бы должен был выглядеть Сиарги после любовных игр и почувствовал, что возбуждаюсь. Уж очень ярко представились мутноватые, затянутые дымкой глаза, припухшие, потемневшие губы, румянец на высоких скулах… У него такая гладкая, тонкая кожа, следы страстных поцелуев на ней должны оставаться долго. Я вдруг четко представил алые пятна на смуглой тонкой шее, на хрупких ключицах и прикусил губу, чтобы не застонать вслух. Почему же нет у него никого, он ведь такой красивый, подумал я, стараясь выровнять дыхание и успокоиться. Такой изящный, нежный, почти, как девушка, такой… желанный. Или они считают его непривлекательным? Стало как-то обидно за Сиарги, и в то же время я подумал, что не стал бы бороться за его благосклонность с кем-то еще, а значит… Значит ли это, что я хочу добиться его благосклонности? Мысль показалась странной, но привлекательной. Почему нет, подумал я, чувствуя, что, наконец, засыпаю. Если он не будет против, почему нет… Утром ночные мысли показались мне смешными и непристойными, но по-прежнему соблазнительными. Сиарги был непривычно хмурым и вялым, долго молча расчесывал и заплетал косу, изредка морщась, как будто у него что-то болело. Завтракать он не пошел, сказав, что не хочет, а лучше пойдет, полежит в горячей воде. Поев, я взял пару булочек и кусок сыра и пошел в комнату – кормили нас строго по часам, до обеда Сиарги обязательно проголодается, а ведь он не слишком-то здоров. И я был прав – он вернулся вскоре после меня и обрадовался, увидев еду. Горячая ванна пошла ему на пользу – лицо зарумянилось, глаза блестели. Я почти с умилением смотрел, как он ест, и сам не заметил, как у меня вырвалось: - Ты красивый… Сиарги заметно смутился, опустил глаза, но ответил: - Мне говорили… - потом посмотрел на меня со странным выражением, - я тебе нравлюсь? - Да, - сказал, чувствуя себя так, как будто шагаю в пропасть, - я смотрел на тебя вчера и… Он аккуратно стряхнул крошки с рук, облизнулся, не сводя с меня глаз. У меня перехватило дыхание. - Ультер, - сказал он четко, - ты не думай, что я обижусь, если ты скажешь «нет». Ты… желаешь меня? Я только кивнул. Он облегченно вздохнул и вдруг рассмеялся: - Смешно даже, я так давно этого ждал, а теперь не знаю, что делать. У меня вообще никогда никого не было. - Ты так доверяешь мне? – смог, наконец, выдавить я. – Ты же совсем меня не знаешь. - Знаю, - он пересел ко мне на кровать, нерешительно провел рукой по моей щеке, - ты не обидишь меня намеренно, а все остальное можно пережить. Я задохнулся, сгребая его в объятья. На такое словами не ответишь. Он в самом деле ничего не знал и не умел. О любви мужчин и я ничего не знал, но у меня были женщины дома, да и здесь кое-чему научился. И теперь отдавал все свои невеликие умения, всю накопленную страсть и нежность для того, чтобы ему было хорошо. И все-таки добился своего. Конечно, боль была неизбежной, но Сиарги терпел ее молча, старательно расслабляясь под моими руками, и каким же счастьем было услышать его первый стон наслаждения, смешанного с удивлением. Я нечеловеческими усилиями удерживал себя, чтобы не сорваться, чтобы оставаться осторожным и нежным, не повредить ему, и усилия мои были вознаграждены сияющими глазами и счастливой улыбкой этого удивительного мальчика, его чистой, незамутненной разочарованием радостью. Успокоенные и расслабленные, мы лежали на моей кровати – его голова на моей груди, мои руки играют его роскошной косой. - Ты такой смелый, - сказал я ему, - так открыто предложил мне себя… А если бы я отказал? - Ну и отказал бы, - безмятежно ответил Сиарги. – Было бы, конечно, обидно, но я бы пережил. Ты не обязан делать то, что мне хочется. - Я бы не смог так, - честно признался я. – Если бы ты сам не начал этот разговор, не знаю, решился бы я когда-нибудь или нет. Сиарги приподнял голову, серьезно посмотрел мне в глаза: - Жить надо сейчас, Ультер. Нам ли этого не знать. Я молча кивнул и начал расплетать его косу. - Что ты делаешь? – он хитро блеснул глазами. - Хочу посмотреть, как твои волосы выглядят разбросанными по постели, - честно ответил я. – Мне кажется, это должно быть прекрасное зрелище. И очень возбуждающее. - Ладно, - он извернулся, потерся носом об мою грудь. – Только потом сам будешь расчесывать и заплетать. - Напугал, - засмеялся я и опрокинул его на спину, на блестящее черное облако его волос. – О, я был прав. Я готов расчесывать и заплетать тебе волосы по десять раз в день. - Значит, будешь, - шепнул он, и глаза его потемнели. – Значит, так будет, Ультер…