Сын северного ветра

Проводив Ультера, я вернулся во дворец, и просидел до рассвета в комнате со шкафом. Отвести глаза охраннику и принесшему завтрак слуге оказалось до смешного легко. Я проскользнул к себе никем не замеченным. Вроде бы все, что от меня зависело, я сделал, но никакого удовлетворения от выполненного не испытывал. Потому, что понимал - то, что я не дал Ультеру немного времени, чтобы успокоиться, прийти в себя, а сразу подчинил его волю и потом даже не попытался объясниться с ним, попросить прощения — это самая большая ошибка в моей жизни, я унизил его, напугал, и это уже никак не исправить. Он ненавидит меня и правильно делает. Вспомнив, что, отдавая ему свой тотемный знак, представлял, как он будет смотреть на него, думая обо мне, я горько посмеялся над собой — на что я надеялся? Как я мог так испортить все, так его «отблагодарить» за щедро подаренное счастье? Я пытался уговорить себя, что теперь уже поздно жалеть, главное, что он жив, но... Сможет ли он выжить, оказавшись совсем один? Не окажется ли сломленным настолько, что просто не захочет жить? У него было так мало, а теперь и вовсе ничего не осталось... Я снова вспомнил свой сон и передернулся — нет, пока это в моих силах, я не дам ему умереть. У него есть я, пусть даже он не знает этого и не желает. Пока при нем мой тотемный знак, я всегда почувствую приближающуюся к нему смерть и сделаю все, что смогу, чтобы увести ее от него...А если он выбросит его... Если Ультер возненавидит меня до такой степени, то и жизнь из моих рук ему будет ненавистна. Значит, лучше не думать об этом. Теперь надо было обезопасить себя от подозрений настолько, насколько это возможно. Я глотнул немного из простоявшей всю ночь медовой воды с размешанной в нем сонной травой, вылил оставшееся, лег, накрылся с головой одеялом и заставил себя заснуть. Разбудили меня уже после обеда мои ребята, обеспокоенные тем, что я пропал так надолго. - Сиарги, ты не болен? - Шертин выглядел серьезно испуганным. - Почему ты спишь? Еще и бледный какой-то... - Не знаю, - ответил я, зевая. - Вроде ничего не болит. Шертин слегка успокоился и спросил: - А Ультер твой где? Почему он тебя не разбудил? - И этого я не знаю, - я внимательно посмотрел ему в глаза. - Совершенно ничего об этом не знаю, Шертин. Больше от них ни одного вопроса об Ультере я не слышал. Но с другими, конечно, так легко не обошлось. Я был прав, что заставил Ультера убежать ночью. Ближе к ужину, когда я сидел в комнате, мучительно размышляя, надо ли сообщать об его исчезновении мне самому, и когда это лучше сделать, за ним пришли. Так что мне даже не пришлось изображать растерянность, отвечая на вопрос, где он. Потом дней десять нас не оставляли в покое, допрашивая то всех вместе, то по одному. Я легко изображал ничего не знающего, брошенного и обманутого маленького мальчика, даже рыдал один раз на плече у следователя. Мне верили, но все равно допрашивали больше всех, даже к самому наместнику водили. Я был готов к этому и сумел извлечь из этих разговоров больше, чем они могли себе представить. Так что вся эта суматоха меня даже развлекала. Когда она закончилась, стало хуже. А совсем плохо стало тогда, когда я узнал о смерти отца Ультера и о том, что в княжестве Комен теперь новый князь. Теперь у Ультера не осталось вовсе ничего — даже имени, даже надежды когда-нибудь вернуться домой, да что там, он теперь даже не мог сказать, что вообще жив. Вся его жизнь, все, чем он был, развеялись, как дым по воле безумца, бывшего его родным отцом. Как можно было объявить мертвым собственного ребенка и, по сути, своими руками убить других своих детей? Только для того, чтобы не признавать их преступниками, убийцами, по меньшей мере, неразумными людьми? Чтобы не признавать себя тем, кто вырастил таких детей? Только для того, чтобы доказать, что он, князь Ольгер, безупречен и прав во всем и всегда? Спора нет, такой человек не достоин жить и править. Но он погреб вместе с собой Ультера, и это преступление, надеюсь, будет зачтено ему в посмертии. После того, как шум во дворце улегся, я смог забрать обратно свой бубен, и каждый раз, камлая, еле удерживался от того, чтобы попросить духов показать мне Ультера. То, что он в безопасности, я и так знал — мой тотемный знак был при нем, в этом я убедился при первом же камлании. Не знаю, к какому выводу пришло следствие о его побеге, а может, его и вовсе прекратили за ненадобностью. Я думал, что его и не ищут теперь — теперь на Комене новый князь, отец сам объявил его мертвым, так что императору он больше не нужен. Я просто до боли хотел увидеть его, но понимал, что не должен этого делать. Я потерял право лезть в его жизнь, и подглядывать за ним теперь сродни низкому извращению. Это оскорбит и унизит нас обоих, осквернит все, что было между нами, а я и так немало напортил... Ультер часто снился мне, но это были не вещие сны, не прозрения и предупреждения, только воспоминания. В этих снах он снова любил меня, я снова был счастлив, и, просыпаясь потом в холодной одинокой постели, я не мог удержаться от слез. «Крепка, как смерть, любовь, - вспоминался мне размеренный голос учителя Чи-Ли, - и стрелы ее — стрелы огненные... (цитата из Песни Песней, прим. автора) Ты еще мал, юный Сиарги, но запомни эти слова великого мудреца, ибо никто никогда не сказал о любви лучше». Тогда я только плечами пожал, но учитель был прав, как всегда. «Стрелы ее — стрелы огненные». Однажды я спросил отца, почему он нанял мне учителя, платит ему большие деньги, ведь то, чему он учит меня, никому больше не нужно. Только потому, что я болею и не могу учиться тому, чему учатся другие мальчики, будущие воины? Отец привлек меня к себе, посадил рядом и сказал: - Я солгу, если скажу, что нанял бы мудрого Чи-Ли, если бы ты был здоров. Но если бы ты был просто болезненным ребенком, тоже не нанял бы. Я верю в то, что когда-нибудь ты выздоровеешь, примешь свой дар, станешь шаманом. А шаман — это больше, чем воин, больше, чем старейшина рода, больше даже порой, чем вождь. Шаман бережет души живущих, провожает умерших, встречает рождающихся, видит на много дней пути окрест, на много дней вперед и назад. Но если ты не будешь знать, что именно видишь, от твоих видений не будет толку. Мы живем в неспокойное время, сынок, мир велик, и никто не знает, какие знания понадобятся тебе завтра. Я нанял учителя Чи-Ли не просто потому, что он ученый мудрец. Он человек, всю долгую жизнь пространствовавший по свету, своими глазами видевший жизнь разных народов. Слушайся его, сынок, учись старательно, впитывай все, что он дает тебе. Отец правильно выбрал мне учителя. Мудрый Чи-Ли действительно много знал и умел передать свои знания. Я за все это время много раз успел убедиться в его правоте, он, в общем-то, оказывался прав во всем, кроме одного. Видимо, его скитальческая жизнь между разными племенами с самыми разными верованиями и обычаями, зачастую противоречащими друг другу, его привычка все раскладывать на составляющие, искать связи, причины и следствия, сделала из него человека, который не верил ни в богов, ни в духов. Он не говорил об этом прямо, но никогда не поддерживал мой интерес к подробностям чужих верований, к возможностям и способностям жрецов и колдунов. «Это все слухи и легенды, юный Сиарги, - говорил он. - Не надо тратить время на то, в чем ты никогда не сможешь убедиться своими глазами». Он как-то рассказал мне легенду о Золотом драконе, хранящем Царство Хис, но потом добавил, что не стоит верить в неуязвимость государства, исходя из одной-единственной сказки. Мол, дракон драконом, а Царство Хис за свою историю много раз терпело поражения и завоевания. И только сейчас я задумался над тем, что, конечно, Царство Хис завоевывали много раз и разные народы. Но от завоевателей не осталось ничего, кроме строчек в летописях, а Царство Хис живет и процветает так же, как и до них. Что будет сейчас? Удастся ли империи Нораг добиться того, чего не добились другие, превратить тысячелетнее царство в одну из своих провинций? Пока же империи не удавалось даже завоевать царство. Из доходивших до наших ушей слухов было известно, что зима в Хисе выдалась необычайно суровой, снегом засыпало все горные перевалы, а армию империи преследуют заразные болезни. Белый лев в моих видениях все также метался вокруг кого-то, кого я так и не мог опознать, не в силах подмять добычу под себя. И я, наконец, начал верить в то, что этот кто-то — Золотой дракон, хранитель Царства, а поверив, увидел его. И вся картина происходившего на востоке представилась мне совсем по-другому. Это была битва двух царственных зверей, и сколько же дней я провел, наблюдая за ней, как завороженный. Дракон был могуч, велик и прекрасен. Но он был древним, как мир, древним и усталым, он хотел только покоя. А лев, бесстрашный, дерзкий, кровожадный, юный зверь юной империи, не давал ему покоя, пытался прогнать его со своего пути, кусал и рвал незащищенные бока. Дракон отмахивался хвостом, пугал и скалился, но лев не унимался, уверенный в своей победе, терзал противника, не давая передышки, бил, выискивая слабые места, обозначая победным ревом каждый успех. Казалось, каждый день приближает к победе белого хищника, я все больше сомневался в том, что дракон найдет в себе достаточно ярости, чтобы схватиться с врагом всерьез. И меня огорчало это, мне больно было видеть, как постепенно сдается древний прекрасный зверь. Приходя в себя после камланий, я смеялся над собой — вот ведь глупость какая, воспринимать битву двух царств, как какую-нибудь драку двух котов за охотничьи угодья, но ничего не мог с собой поделать. Умом я понимал, что нам, заложникам, выгодно скорое завоевание Хиса. Утвердившись на востоке, император смягчит условия мирного договора, заложники ему станут не нужны — куда денутся племена айати, зажатые между молотом и наковальней? Так что, чем скорее падет Хис, тем скорее мы вернемся домой. Но сердце мое болело за сказочного золотого зверя, а я уже слишком хорошо знал, что со своим сердцем бесполезно бороться. Как я ни старался внушить себе, что все кончено, что мне, в отличие от большинства шаманов, и так очень повезло — у меня есть драгоценные воспоминания, и надо смириться и учиться жить, не желая большего — я не мог перестать тосковать и роптать на судьбу, обрекшую меня на такую жизнь. Глядя на своих товарищей, я чувствовал себя дряхлым старцем, у которого все позади. Конечно, у меня могут еще быть любовники, или даже жена, если случится чудо, и найдется девушка, согласная родить и растить детей от меня и смириться с тем, что я никогда не стану ей настоящим мужем, опорой и добытчиком. Но ни с кем я не буду счастлив так, как с Ультером, никто не будет любить меня так чисто, нежно и бережно, ни с кем больше я не смогу позволить себе быть маленьким и слабым. И никого больше я не буду любить так, как его. Так зачем мне кто-то еще? Только, чтобы усладить тело? Но и в этом, я подозревал, никто не сможет заменить мне его... Никто не сможет так коснуться губами моего горла, чтобы я задрожал от одного этого легкого горячего прикосновения... Ни у кого нет таких рук, чутких, нежных и властных, делающих меня податливым и мягким, способным только хрипеть и умолять о большем... Ни у кого нет такого тела, которое с одного взгляда превращает меня в степного кота, почуявшего самку, и которое отвечает желанием на каждое мое прикосновение... Ночами я грыз подушку, чтобы не кричать в голос от боли, вспоминая другие ночи, те, что прошли так быстро, отгорели яркой вспышкой, оставив только память о себе... И я жалел, что не могу камлать круглые сутки - там, в мире духов, боль отступала, становясь из раскаленного камня внутри тенью, тихо ступающей рядом. Но это было не по силам ни одному человеку. Я и так поменялся с ребятами и перебрался жить в дальнюю спальню, чтобы иметь возможность чаще камлать. Потом я часто думал, что было бы, если бы Ультер остался со мной, и я не ходил бы в мир духов так часто и не был бы так заворожен битвой царственных зверей. Смог бы спастись сам и спасти своих, или наши жизни, даже не заметив, перемололи бы жернова междоусобных войн? Сейчас бессмысленно гадать об этом. Важно то, что я своими глазами видел, как золотой дракон одним ударом разорвал пасть белого льва и швырнул искалеченного хищника подальше от себя. Лев приземлился на все четыре ноги, как и положено кошкам, но разорванная пасть не срослась, наоборот, голова его раздвоилась, и обе они глухо зарычали друг на друга. Очнувшись, я долго пытался постичь смысл своего видения, вернее, увериться в том, что правильно его понял. Я знал, что у императора Ранульфа не было прямого наследника. Величайший воитель мира был молод, здоров, больше времени проводил в походной палатке, нежели во дворце, и, говорили, ни разу не разделил с императрицей брачное ложе, предпочитая, по одним слухам, постель своего неразлучного друга, правой руки и лучшего полководца, а по другим - и вовсе постель вырастившей его черной рабыни. Как бы то ни было, детей в браке у него не было. Не было и братьев, единственная сестра скончалась, родив дочь, так что не осталось никого, чье право на трон было бы бесспорным. Но была дальняя родня, были его полководцы, вкусившие высшей власти, была семья императрицы... Так что, если император погиб, Нораг ожидала борьба за власть. Я подумал, что если все так, в следующем видении у льва будет, пожалуй что, не две головы, а все пять. Пока же их две — наместник и командующий армией, тот самый лучший друг императора. Моего ума явно не хватало для того, чтобы полностью понять, что произошло и принять нужное решение. Кроме того, я понимал, что отец должен узнать об этом и как можно быстрее. Я голову сломал, пытаясь придумать, каким образом обеспечить себе безопасное и непрерывное камлание длиной, самое меньшее, в половину суток, но когда уже начал впадать в отчаяние, понял, какой же я дурак — мне достаточно было поймать духа, насылающего сны, и заставить его послать нужный сон отцу. Отец уж всяко умнее меня, и он сам все проверит, узнает, решит, как нам быть и найдет способ дать мне знать о своем решении. С духами сновидений я умел обращаться с первого камлания, так что весть отцу была послана в тот же день. И потянулось тревожное, изматывающее душу ожидание. Видения ничего не давали, белый лев продолжал топтаться на месте, только головы теперь не только рычали, но и открыто скалились друг на друга. Весть о смерти императора пришла на пятый день после того памятного камлания. Вопреки моим ожиданиям, Ранульф не был убит или ранен в бою. Его убила какая-то кишечная зараза, и умирал он наверняка мучительно, долго и грязно. Страшная смерть для воина. До нас, конечно, не доходили вести о борьбе за престол. Я знал, что она идет, ожесточаясь с каждым днем, потому что в моих видениях белый лев все чаще смотрел на запад, нервно переступая на месте и хлеща себя хвостом. В день, когда он сделал первый прыжок на запад, я заснул раньше обычного, и увидел сон, посланный мне отцом. Вернее, послан он был, скорее всего, каким-нибудь шаманом белых гири, в других племенах, как и в нашем, не было шаманов такой силы, кроме меня. Но во сне со мной говорил отец. - Сиарги, - сказал он, - настало время настоящего испытания для тебя. Армия империи движется на запад, они уже начали схватываться между собой, скоро начнется настоящая война. Вам нельзя больше оставаться во Нор-Дейре. Мы собрали отряд, который тайно вывезет вас из империи, он уже едет к вам. Но вы должны выбраться из дворца сами и дождаться их где-нибудь в безопасном месте. Через месяц они будут ждать вас в городке Келинер. Поспеши, сынок, не жди слишком долго. Я боюсь, что война в столице начнется еще до возвращения армии, и в любой дворцовой драке вы пострадаете первыми. Так что думай хорошо, мальчик, я в тебя верю. Это на самом деле было настоящее испытание для меня. Сам побег был самым легким делом, главным было выбрать для него нужное время. Лучше всего было бы бежать в тот день, когда в городе начнутся беспорядки, но армии здесь еще не будет. Тогда нас точно никто не станет искать. Но я не мог рассчитывать на то, что такой день вообще наступит, и что я вовремя узнаю о нем. Так что я решил просто выждать десять дней и бежать, рассчитывая, что к тому времени борьба за власть разгорится настолько, что всерьез заниматься кучкой степных мальчишек никто не станет. Но все сложилось по-другому, страшнее и проще. Во дворец за своими сыновьями пришли северные князья. Не открыто, конечно, послали отряд под видом морских разбойников-грабителей. Они и пограбили, думаю, неплохо. Но для нас главным было то, что они убили стражников, охранявших наше крыло, и расчистили нам путь. Мы переждали буйных гостей, стараясь не попадаться им на глаза. Как только шум затих, мы лихорадочно собрали деньги и всю еду, которую смогли найти, и я повел свой маленький отряд на волю. Я как мог тщательнее замел следы — конечно, скорее всего, подумают, что северяне забрали с собой и нас, но мало ли что, а мне совсем не хотелось выдавать этот тайный ход. Пусть он и не пригодится больше, просто приятно было знать то, чего сами имперцы не знают. Мы переждали в кустах у реки до темноты и ночью отправились в путь, по которому весной проходил Ультер. В деревню мы пришли на второй день. Похоже было, что никто, кроме Ультера за прошедшие годы в ней не бывал, и мы решили выждать до назначенного времени здесь. Стояла осень, в лесу можно было найти еду даже нам, степным жителям, в ручье водилась мелкая рыбешка, так что, решили мы, с голоду не помрем. Ну, похудеем немного, тем легче придется коням. Дыхание свободы, осознание того, что еще немного — и имперский плен останется позади, я вернусь домой, к своей жизни, к своему предназначению, конечно, радовало меня, не могло не радовать. Мальчишки, те вообще ликовали, даже постоянный голод не умерял их восторга. А моя душа рвалась на части — покидая империю, я покидал место, где был счастлив, где оставались тени наших дней с Ультером. Я оставлял здесь свою юность, как оставил детство в первом приступе шаманской болезни... Дни шли, ясная сухая погода сменилась дождями. Ребята прятались от холода и непогоды под крышей, я же, наоборот, стал чаще бывать снаружи — так я мог побыть один, и печальная красота осеннего леса умеряла мою боль, наполняя сердце тихой грустью. В тот день я тоже был один, но не бродил по лесу, а копался в бывших огородах, пытаясь найти там что-то съедобное. Все прежние такие попытки оказывались тщетными, но это было занятие ничем не хуже бесцельных лесных прогулок. Отбросив очередной бесполезный корень, я встал, отряхнул руки и замер, всей спиной и затылком ощутив пристальный, жадный взгляд. Я уже знал, кто это, но боялся поверить. Я обернулся — сердце замерло, потом забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я стоял, хватая воздух пересохшим ртом, не в силах выдавить ни звука, просто стоял и смотрел на него — возмужавшего, похудевшего, родного, любимого... Улыбающегося мне. - Так и думал, что вы прячетесь здесь, - сказал Ультер. - Ты возьмешь меня с собой, Сиарги?