Talk to me (Поговори со мной)

Солнце режет глаза, заставляя их открыть. Но я нахожу выход: нужно только натянуть одеяло повыше. Однако это становится вообще непосильной задачей – тело словно камень, такой разбитости я не чувствовала даже после самой грандиозной пьянки. В горле першит, и соображать трудно. «Не надо было лезть под водопад», – с трудом догадываюсь я наконец. Завтрак (хотя по времени больше ужин) меня ждет скудный: подгоревшая яичница, намазанное на хлеб масло да чай из пакетиков – никто из моих гостей готовить не умеет. Но за едой говорить как-то веселей, и Настя рассказывает, как они приехали. Оказывается, она послала мне сокола, хоть все еще злилась, но слишком уж беспокоилась как раз по поводу ритуала и, не получив ответа, пошла прямиком к Северенко, который сразу же решил отправляться камином. Было это сегодня ночью, и мои гости весьма удивились, обнаружив здесь полный разгром, кровавые пятна и клоки шерсти. Видимо, оборотень поджидал Егора, но мой мальчик оказался быстрее и намного даровитее, чем я могла предположить – трансгрессировать в нужное место и без потери конечностей в его возрасте умеет, хорошо, если один из десяти. А утром ввалились мы двое, вот и вся история. Непонятно только, куда делся волк, посланный за Егором. Настя сказала, что след крови тянулся через весь дом и уходил аж в лес, куда она благоразумно решила не соваться. – А где… Иван? – дрогнувшим (впервые на моей памяти) голосом спрашивает Наставник. Егор, видимо, не пожелавший обсуждать эту тему утром, тут же встает из-за стола и, свалив посуду в раковину, уходит из кухни. Настя тоже делает вид, что куда-то очень торопится, прекрасно зная, что можно будет выведать все позже, но уже в менее неловкой атмосфере. Поэтому буквально через несколько секунд я слышу хлопки двери и трансгрессии. – В Азкабане, – холодно отвечаю я. – Наверное, будет там до суда. – Ты ведь свидетель по делу? – Не знаю. Полагаю, я обязана буду свидетельствовать, как сотрудник отдела. – Что насчет Егора? – Насколько я знаю международное законодательство, он не обязан свидетельствовать против брата, – говорю в этот раз по-английски, и Наставник без слов смекает, что у стен появились уши. – Не обязан не значит не может? – Не значит. Просто я ему запрещаю. – Ева, это, конечно, твое право, как опекуна, но… – Никаких «но». Это действительно мое право, как опекуна. Если Вы, конечно, не возьмете опекунство на себя, как родственник. – Кто тебе…? – Стоян. Он, видимо, хорошо Вас знал. Северенко молчит. Уверена, знает, что мне жутко интересно узнать истоки этой запутанной истории, но не расскажет, пока я напрямую не попрошу. А еще он точно знает, что я не попрошу – бестактности не достанет для такого. – И все же… – Вы представляете, что такое для Егора – свидетельствовать против брата? А если он решит свидетельствовать за? Ваню в любом случае не осудят на всю жизнь, про степень его участия даже я сказать до конца не могу. – Как минимум, с его согласия обратили тебя и Егора. Неужели, этого мало? – Маловато. Он дурак, конечно, но хотел сделать как лучше для нас обоих. За дурость его и посадят, надеюсь, научится чему-нибудь. – По твоей логике Стоян тоже вроде как… – Не пытайтесь! Стоян не был идиотом. Вы тоже. Язык, что дышло – куда повернул, туда и вышло? Для Вас уж точно. Наставник хмыкает в бороду, наконец признавая, что я тоже не такая уж глупышка и решает вернуться к изначальной линии обороны: – Три года назад ты дураком Ивана не считала, раз замуж-то собиралась. – Он хорошо маскировался, – с горькой усмешкой признаю я. – Да и я… была молодая, влюбленная… и оттого слепая. Ну и… во мне дурость тогда не до конца подвыветрилась. Я не хочу, чтобы Егор сделал ту же ошибку: наломал дров, от злости и излишней честности обвинил брата во всех грехах, а через пяток лет, когда тот выйдет, они волком друг на друга смотреть будут. У Егора есть я… пока есть… есть Вы. Семья, какая-никакая. А у Вани что будет? Жизнь, которую он сам по глупости юнца уничтожил до основания, и никто ему не помог. – А я не ошибся в тебе, Ева, – хитро усмехается Наставник, так и быть простив мне оплошность и пропустив мимо ушей «ту же ошибку». – Ошиблись, – тороплюсь разочаровать я его. – Не нужно думать, будто я делаю это по доброте душевной, будто я его простила. Нет. Я только возвращаю должок. Он меня в это втянул, он отчасти и вытащил. И для Егора так будет лучше. Он, может, и найдет в себе силы его простить. Со временем. Так что, пожалуйста, увезите его. Как можно скорее. Лучше – сегодня. – А если он не захочет ехать? В дверном проеме показывается лицо Егора. – Н… Наставник, я вещи свои собрал. Мы это… когда отправляемся? Он не мог понять всего, что мы тут говорили, языковое заклинание, даже самое качественно наложенное уже бы выветрилось. Но поди и сам уже что-то запомнил… Хлопок. Скрип двери. – Ева, Ева! – раздается из прихожей. – Ты смотри, кого я встретила! В кухню влетает Настя под руку с темноволосым парнем. – Привет, Ева, Егор. Здравствуйте, Осмомысл Веславович. – Привет, Паш, – устало говорю я. *** «Гарри, добрый день! Я немного приболела, поэтому не выйду на работу сегодня. Подлечусь дома, чтобы не заражать других сотрудников. Нужно ли мне предоставить в отдел подтверждение болезни из Св. Мунго? Извини за беспокойство. С уважением, Эва Сокол Стажер Мракоборческого Отдела» Вообще, такими записками девушке полагалось извещать своего непосредственного руководителя, но Малфой и сам уже третий день валялся дома, ссылаясь на неведомую болячку, которую не смогли побороть ни он сам, ни колдомедики. Да и заявление об увольнении холеного аристократа уже лежало у Гарри на столе. Датой значился день свадьбы, но глава мракоборцев махнул на это дело рукой. Жаль, конечно, терять такого зельевара, но Рон и Малфой тут будут одновременно, только если будет принято решение взорвать Министерство! В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. – Я тебя вроде не вызывал, – поднял голову Гарри. – Просто хотел порадовать тебя своим присутствием, – ощерился Малфой. Выглядел он странно, помято, будто собирался впопыхах, взгляд – темнее тучи. – Порадовал. Я думал, ты уволился, – Гарри поднял пергамент с несколькими изящными ровными строчками. Малфой недовольно подошел к столу, забрал у Поттера бумагу и кинул ее в мусорку. – Ладно, топай работать. Драко был уже у двери, когда Гарри окликнул его: – Да, кстати. Эва приболела, ее сегодня не будет. – Мм, – неопределенно буркнул Драко под нос и вышел. Да какое ему вообще дело до девчонки? Он, собственно, и сегодня не собирался выходить на работу, но мать утром объявила, что Астория приедет к обеду, и Драко быстро смекнул, что пора «выздоравливать». Это был его маленький глупый побег. На что он, собственно, надеялся? Вернуть все назад? Простить девчонку и под романтическую музыку убежать с ней в закат? Приболела она, ишь ты… Опять, наверное, лекарства не пьет. Да какое ему дело! Хотя… не доживет так до дачи показаний! Драко зло фыркнул, взял с полки несколько бутыльков с зельями и отправился к выходу. *** Защитного барьера на доме, разумеется, уже не было – Драко сам снял его еще в ту ночь, чтобы вызвать Поттера. Волшебник уже собирался набросить дезиллюминационное заклинание, но потом одернул себя: – Ты же не вор какой-нибудь! «Вообще, я просто решил занести ей зелье. Ну бред какой-то! С чего мне прятаться? – вопрошал он себя, направляясь к дому неуверенными шагами. – Может, ее и дома-то нет, притворяется перед Поттером». Окно в спальне так и не починили, но оно было зашторено, так что Драко, хочешь не хочешь, пришлось идти ко входной двери. Она оказалась заперта. Воспользоваться заклинанием Малфою прорезавшаяся совесть не позволила, поэтому он просто постучал. Когда никто не откликнулся, совесть внезапно замолчала, и он со спокойной душой направил на замок палочку. Гостиная выглядела странно: журнальный столик отодвинут к стене, а на его месте конструкция, которую Драко, очень долго пофантазировав, мог бы назвать кроватью. На диване тоже были свалены подушка и одеяло. Ладно, зелья лучше всего оставить в ванной… или в прикроватной тумбочке, у нее вечно такой бардак, что она наверняка решит, что сама туда их запихнула. Что-то шевелящееся в одеяле Драко заметил еще из гостиной – дверь спальни скромненько стояла рядом с проемом, в котором ей было положено быть. Наружу высунулась худенькая ручка. Девушка тяжело дышала и звала кого-то во сне. Малфой, пытаясь быть тише мыши, подкрался к кровати и заглянул Эве в лицо. Оно было раскрасневшееся, полыхало болезненным жаром и на притворство явно не походило. – Нет, я не хотела… – прошептала она сухими губами, – я правда… прости… – по щеке скатилась слеза, впитавшаяся в подушку. «Окочуриться она, пожалуй, не окочурится, но метаться в бреду будет еще долго, если не дать ей зелье, – решил Драко. – Да и все равно потом ничего не вспомнит… Не вспомнит, хм… пока зелье не начнет действовать, точно не вспомнит…» Он просто хотел проверить. Спутанное сознание поддастся даже с не очень настойчивого применения Легилименции. Он ведь готов к худшему. К правде, то есть. – Легилименс, – направив палочку на девушку вслух сказал он, потому что сосредоточиться только на мыслях было совершенно невозможно. «Нет, все-таки стоило дать ей зелье», – подумал Драко, попав в бешеный круговорот снов и воспоминаний. Сейчас, когда ее правое полушарие правило бал, Малфой больше ощущал, чем видел. Тяжесть на сердце, грусть, отчаяние, а еще что-то очень светлое… или это все принадлежало ему? Из поволоки тумана возникла Настя, липнущая к нему в Эвином сне, и тот он почему-то ответил. Ревность и обида. Нет, это определенно относилось к ней. – Драко, я… Ему показалось. Она не могла сказать этого. Может, повторит? Но Эва молчала, только заплакала. Вдруг Драко во сне превратился в Стояна, бледного, в залитой кровью одежде, с пустыми глазницами. Настоящий Драко поскорее вынырнул из ее сознания. Она все так же тяжело дышала и ворочалась во сне. «Волью зелье и сваливаю отсюда», – решил Драко после нескольких минут метания мыслей. – Эва, Эва, – он приподнял ее и растряс за плечи. Девушка нехотя открыла мутные глаза, и в них блеснул пьяный огонек радости. – Драко… – блекло пробормотала Эва, слабыми руками цепляясь за его рубашку. – На, выпей, – он бесцеремонно поднес пузырек к ее губам и влил жидкость. Девушка сделала судорожный глоток и зашлась кашлем, приникая ближе к Малфою. Он похлопал ее по спине, дождался, пока дыхание восстановится, и уложил обратно на подушки. Цепляние за его рубашку было трудно назвать хваткой, но бледных пальчиков Эва не разжимала. – Драко… не уходи… я так сильно… – глаза ее снова наполнились слезами, и она опять то ли уснула, то ли потеряла сознание. «Идиот! Ну ты и кретииииин!» – распекал себя Малфой, быстрыми шагами удаляясь от дома, чтобы трансгрессировать. Только дрожь нужно унять. *** Просыпаюсь я с легкой, но абсолютно отказывающейся думать головой. Ну и сооооон. Никаких наркотиков не нужно. Попробовать встать. Тело тоже легкое, будто здоровое совсем. В доме никого, видимо, Настя с Пашей еще не вернулись из лавки с зельями. Только за смертью их посылать! И сами приготовить не умеют, и принести быстро не в состоянии! Впрочем, кажется, мой организм сам справился. Или… да нет… после всего, что было, Драко ко мне на пушечный выстрел не приблизится. Есть, конечно, тоже нечего – все сырое. Да уж, вот так и помрешь с ними с голодухи! Настя с Пашей вваливаются, когда ужин уже готов (не иначе, на запах примчались). – Ев, ты встала? – Паша заботливо придерживает меня под локоток. – Больная же, иди, ляг. – Да я в порядке, – натянуто улыбаюсь я, отодвигаясь от него. – Мне, наверное, просто пропотеть нужно было. Кушать будете? – Ммм, – согласно мычит Паша, и только теперь я замечаю, насколько щенячьим взглядом он смотрит на меня. – Как хорошо, что ты выздоровела! – Настя обвивает меня руками на свой любимый манер, и я только хмыкаю («Уж не твоими стараниями»), а в первый раз чуть кишки не выпустила. – А то мне как раз возвращаться домой надо. – Чтоооо? – Ну, понимаешь, там библиотека без меня… да развалится просто! – За лето? Там же никто не бывает! – Вот именно! А книгам… им уход нужен, человеческое присутствие. Я прикрываю рот ладошкой, как будто еще покашливая, и злобно шиплю: – Насть, ты чего несешь?! – Свет и счастье в твою жизнь, – тихонько отвечает подруга, похлопав меня по спине, и продолжает во весь голос: – А с тобой тут Паша останется. Мне правда так спокойнее будет. Да и ему… короче, он тебя от любых… хм… хищников защитит. Паша точно видит мой неодобрительный взгляд. – Ев, ты не подумай чего! Если тебе неловко… ну… с мужчиной ночевать наедине, ты только скажи. Я обратно в гостиницу переберусь. Я же это не из-за денег. Настя права: и как ты тут живешь, где-то в лесу, одна… я тоже волноваться буду. Что не из-за денег я и сама знаю – при желании Паша может и этот несчастный домик купить, и ту гостиницу, где жил, когда только приехал. Что до неловкости… Драко это мало заботило… Одна мысль о нем полосует на сердце новые раны. – Оставайся, конечно. Я буду рада, – заставляю выдавить из себя какой-то полуоскал, а вот Пашина улыбка самая радостная, настоящая. Великий Перун… открой мне Настя глаза на полгода раньше, и все могло сложиться иначе. *** Ну где же, где?! Даже когда «Акцио, кольцо!» не срабатывает, я все равно продолжаю искать, прочесывая взглядом каждый миллиметр пола. Стоян снял его с моего пальца, но куда он его положил потом? – Агрх! – утирая слезы, со злостью кричу я, взметнув в воздух горсть щебня. – Эва? – Гарри? Что ты здесь делаешь? – Тот же вопрос, – усмехается глава мракоборцев, аккуратно спускаясь по полуразрушенным ступенькам. – Думал, ты болеешь. – Я… я правда болела. Болею. Но уже почти выздоровела. Кх-кх! – для правдоподобности покашливаю я, хотя со вчерашнего вечера чувствую себя прекрасно. – Завтра могу выйти. – Малфой будет в восторге, – усмехается Гарри. – Так чего ты тут делаешь-то? – Да… кольцо. Помнишь, то, что Стоян у меня забрал? – Очень ценное? – от нечего делать Гарри разгребает носком кроссовка горсть камней. – Ну… для меня. Оно мне дорого. Как память. – Может, в вещах Стояна? – А их сохранили? – Да, все в морге. – А можно… – Попробуем, – заботливо улыбается Гарри. Видимо, лицо у меня было совсем отчаявшееся. – Думаю, ребята с осмотром места преступления сами справятся. *** – Эт вообще-то вещдок, – мнется парнишка-патологоанатом, посасывающий леденец, но на Гарри смотрит с благоговейным страхом. – До суда не велено ничего отдавать. – Я веду расследование! Поверь, это кольцо не фигурирует как улика. Жертва сама свидетель. – Так это… Вы только бумагу подпишите, – улыбка его разрастается до самых ушей. Гарри без колебаний ставит свою закорючку на поданном пергаменте, и кольцо наконец снова переходит в мое владение. Слава Перуну… – Эва, кстати, – Гарри осторожно касается моего плеча, когда мы уже уходим, а из морга доносится что-то подозрительно напоминающее: «У меня есть автограф Гарри Поттера!», – кольцо – не улика, а вот кулон… он вроде как и вправду вещдок. – Я должна… его отдать? – Только на время расследования, – уверяет Гарри. – Чтобы уже точно не было никаких сомнений и никто не избежал правосудия. – Да… да, конечно. – Из сумки я достаю волчицу и отдаю ее. Без сожалений. – Ага, спасибо, – Гарри взвешивает волчицу на руке. – Кстати… – вдруг добавляет он, теребя цепочку, – Ваня молчит. – И? – во мне поднимается волна ледяного гнева. – Он не собирается давать показания, ни против себя, ни в свою защиту, – продолжает мракоборец, и я ощущаю легкое волнение, будто знаю, к чему он ведет. – Это значит… – Его будут судить, как Стояна. – То есть? – Как пособника и идейного вдохновителя убийства двенадцати человек с целью проведения запрещенного ритуала и покушения на жизни и свободу воли тебя, Малфоя и меня. – И… сколько ему светит за этот списочек? Гарри молчит и только выразительно смотрит на меня. – А сколько бы ты дала? – наконец спрашивает он. – Пожизненное, – без колебаний отвечаю я. Он кивает. – Но… это же… Гарри, он, конечно, идиот, но только по глупости в это и ввязался! Он… он ведь пытался меня спасти: помнишь тот пояс, ну, тот, в котором был псевдо-Веритесарум и закрепитель ипостаси? Ведь это Ваня, Ваня его на меня надел! Я уверена… он надеялся, что я что-нибудь придумаю. Вас он, конечно, не хотел спасти, но он… да просто идиот! – Ну, пока он сам в этом не признается, мы ничего не можем сделать. – Не признается, что он идиот? – не удерживаюсь от неуместной шутки я. – И в этом тоже, – а вот Гарри предельно серьезен. – Понимаешь, в чем дело: все, кого поймали, валят вину на Стояна, мол они были под влиянием Империуса, старая песенка, выяснилось, что Стоян располагал волшебной палочкой и даже мог колдовать, однако велики сомнения, что он держал стольких Империусом, тогда ритуал выглядит бессмысленно. И некоторые это понимают, перекладывая вину на Ваню, как на ближайшего его сподвижника. Конечно, я попытаюсь продвинуть проверку информации Веритесарумом, но до конца не выявлено его влияние на оборотней, как… на не совсем человеческих существ. В любом случае, если Ваня будет молчать… ему ничего не поможет. – И ты мне это рассказываешь, потому что… – Поговори с ним. Если кто и сможет убедить его, так это ты. Он не выглядит законченным подонком, хотя внешность, конечно, обманчива, но все-таки… – Ты… ты слишком добрый, Гарри. Почему… почему ты делаешь это для ублюдка, который хотел тебя убить? – Я просто… – он улыбается, по-доброму, как умеют только люди, похожие на него, – просто один из тех идиотов, которым пока не плевать на правосудие. Система разбираться не будет, но мы ведь часть системы. Если я, глава мракоборцев, не буду подавать пример, то кто? Наверное, такие, как он, и меняют мир. – Я поговорю с ним. Только едва ли он станет слушать. – Кого, если не тебя, – усмехается Гарри. *** Камеры, должно быть, обязаны навевать уныние. Я нервно тру у основания безымянный палец на правой руке. По какой-то неведомой причине кольцо на нем действует успокаивающе. Только, боюсь, Ване оно совсем не понравится. Перед входом в камеры меня обыскали и попросили оставить сумку, так что ничего умнее, чем сунуть кольцо в карман брюк, я не нахожу. – Посетитель! – тюремщик бьет палочкой по решетке, и раздается звон, будто это не палочка, а дубинка. Ваня безразлично поднимает глаза, но, увидев меня, сразу выпрямляется, напрягшись, дыхание его становится быстрее. Как же он жалко выглядит… Небритый, с поникшими плечами и темными кругами под глазами. Тюремщик наколдовывает мне стул из воздуха и после лебезящего «Присаживайтесь» удаляется. – Здравствуй, – тихо говорю я, опускаясь на стул. Ваня не отворачивается, но и говорить со мной не желает. – Ты знаешь, зачем я здесь? – сразу перехожу к главному, не желая беседовать с ним дольше, чем необходимо. – Уж не пожалела ли меня? – огрызается Ваня. – Не надейся. Гарри попросил выбить из тебя показания. – Я что, дурак – свидетельствовать против себя? – То, что ты дурак, даже не обсуждается. Но вот по поводу свидетельств… скорее, за себя. Ваня смотрит на меня озадаченно и абсолютно неверующе. – Да кто ж меня слушать будет? – На удивление, Гарри готов тебя выслушать. Веритесарум, конечно, вольет, даже не сомневайся, но, по крайней мере, если будешь сотрудничать со следствием, от пожизненного он тебя избавит. Если хорошо попросишь, может, даже в Россию отправят. Или тебя здесь больше тюрьма устраивает? Камеры, надо сказать, в Англии мало отличаются от российских в лучшую сторону, так что Ваня поменяет шило на мыло, конечно, но хоть на родине. – Я помогал Стояну. От начала и до конца. Я верил и верю в то, что он говорил, – настаивает он на своем. – Но ты не дал ему убить меня. – Молчание. – Это ты надел на меня пояс, я уверена. – Напряженное молчание. – Ты хотел, чтобы я спаслась! – Да потому что я люблю тебя! – не выдерживает он. – Как клялся три года назад. Я, в отличие от тебя, не переменился. – Ну и глупо, – тихо отвечаю я, немного погодя. – Ты находишь любовь глупой? – Пх! Романтик хренов… Я нахожу глупым быть верным изменившейся любви. Люди расстаются по одной простой причине – когда начинают хотеть разных вещей. Ты хотел… понятия не имею, чего, но уж точно не того, чего хотела я. А если бы ты любил меня… – Только люди ставят любви условия, – с пафосом обрывает меня Ваня, но на это и вправду нечего ответить. – Ну… значит, это я тебя не любила. Или любила не тебя. Потому что мой Ваня никогда бы нас не оставил, – чисто по-женски выкручиваюсь я. – Но ведь история не знает сослагательного наклонения? – с горечью спрашивает он, именно эту фразу я произносила столько раз, когда уже не могла ничего изменить. – Не знает, – подтверждаю я. Мы замолкаем. Все аргументы и линии разговора, что я придумывала, что прокручивала в своей голове, оказались не нужны. Такого я и представить не могла. – В общем… поступай, как хочешь, – не выдержав этого неловкого молчания говорю я наконец. – Хочешь гнить в тюрьме до конца жизни – кто я такая, чтобы тебе запрещать. Между нами уже никогда ничего не будет, ни любви, ни дружбы. – Конечно, ты же спишь с без пяти минут женатым мужиком. – Не спала бы, если бы три года назад мы поженились, – без промедлений отвечаю я на колкость. – Опять сослагательное наклонение. – Удивительно, как ты не замечаешь своей вины. Короче… НАС больше нет. Но у тебя есть брат. И если ты возьмешь всю вину на себя, поверь, он не сочтет это за благородство, он будет тебя ненавидеть до конца своей жизни, – я чувствую, как начинаю закипать, и с силой сжимаю подлокотники. – Впрочем, какая тебе разница? Ведь ты до конца своей жизни будешь гнить в тюрьме! Была бы здесь дверь, я несомненно демонстративно хлопнула бы ей… Но история не знает сослагательного наклонения. *** Ваня краем глаза уловил выпавший из ее кармана предмет, еще когда Ева вставала. Зачем непонятная вещь ему, он и сам не знал. «Кольцо – символ предательства», – так сказал Стоян, а тусклый свет красиво поигрывал на жемчужине и россыпи мелких бриллиантов. Ваня смотрел на него не моргая, и ему отчего-то вспоминалась та ночь… – Иван, – Стоян серьезно смотрит на меня, положив руку на плечо. – Егор… убежал. Я опасаюсь за него. Он, конечно, оборотень, но в лесу… сам знаешь, всякое может случиться. Я бы сам отправился на поиски, но ритуал должно провести на рассвете… – Ты… хочешь, чтобы я разыскал его? – догадываюсь я, в душе радуясь и негодуя одновременно, да еще по одной и той же причине: я не буду присутствовать, когда Еву положат на жертвенник. – Да. Я отправлю еще трех оборотней, так вы сможете найти его быстрее. Влодек, Карол и Януш пойдут с тобой, я им всецело доверяю. Еще трех оборотней? Да меня одного, пожалуй, многовато, чтобы отыскать Егора – погуляет, погуляет, да вернется. Но перечить Стояну я не смею, потому смиренно киваю. Ушел брат человеком, а вот здесь… Тут и принюхиваться не надо, все ясно по обрывкам одежды. Странно, Егор никогда не был склонен перекидываться просто так – Ева на раз от этого отучила, поначалу совсем запретив использовать свои способности, а потом снизойдя до обращений в экстренных ситуациях. Карол берет именно волчий след, постепенно начиная вырываться вперед, и вот это настораживает меня где-то на уровне инстинктов. Они же подсказывают, что рывок в мою сторону – не случайный. Я едва успеваю увернуться, как Влодек клацает зубами воздух и разочарованно тормозит лапами в мокрой земле. У меня нет времени на недоуменный взгляд, потому что Януш впивается в мою шкуру. К моему счастью, он еще молод и неопытен, поэтому убить меня с одного прыжка – задача непосильная. Я валюсь на землю, и он сразу разжимает челюсти, придавленный моим весом. На помощь ему поспевает Влодек, но я уже успел подняться на ноги и отскочить, так что они спутываются в общем клубке. Да что за хрень, в самом деле?! Они начинают обступать меня, скаля зубы, а в волчьем обличье и не выяснить, что происходит. Влодек заходит сзади, надеясь на внезапную атаку, но я бросаюсь на Януша быстрее, приложив его головой о дерево, куда менее осторожно, чем пару дней назад обезвредил Еву. Оборачиваюсь на готового было напасть, но малодушно струсившего Влодека и с прыжка выворачиваю ему плечо. От его воя разлетаются мирно спавшие птицы, да и обратное превращение, полагаю, им тоже не по душе. – Какого хрена?! – я хорошенько встряхиваю Влодека, чтобы он не терял сознания, но тот только воет от боли. – Я вопрос задал! Какого хрена вы меня убить пытались?! – перестаю давить на плечо, давая ему передышку на ответ. – Стоян… Стоян приказал. Сердце обрывается, и в голове образуется неприятная пустота непонимания. Влодек пытается воспользоваться моей растерянностью, но я вовремя припечатываю его к земле по самому больному месту. Снова вой, и вернувшиеся было птицы отправляются в очередной полет. – По… почему? – Он сказал… сказал, что ты предал нас… из-за девчонки, – оставив попытки вырваться, отвечает Влодек. – Я вовсе… – спешу возразить я, но сказать в общем-то нечего. Великий Перун, она ведь умрет… умрет, потому что у меня кишка была тонка, чтобы возразить Стояну, чтобы убедить оставить ее в живых. Она моя волчица, навсегда. И Егор… он так к ней привязан… Егор! – Карол… он… Егор! Я даже не выслушиваю комментарий Влодека по этому поводу, а просто вырубаю его, чтобы отправиться на спасение брата… или Евы… Небо еще темное, я успею вытащить Егора и вернуться за ней до рассвета. Ее дом. И запах Егора отсюда не идет никуда. Начав еще сильнее нервничать, я даю газу. Карол мечется по дому, явно не понимая, куда делся мой брат. Я тоже не понимаю, но решаю оставить этот вопрос на потом и в один прыжок сваливаю Карола, сцепившись с ним. Мы катаемся по полу, пытаясь перегрызть друг другу в глотки. Ева бы точно предпочла воспользоваться палочкой, но она волшебница поискуснее меня. А с нас, волков, и клыков достаточно… Ваня сморгнул. Вспоминая все это, он никак не мог поверить, что одолел Карола – тот был намного больше и опытнее. А что, если бы Ваня не смог?.. В ходе битвы вряд ли что-то изменилось бы, но Ева, Ева… Ему представился холодный труп на его руках, и Ваня поежился. Хотя она стала чужая, жестокая к нему, в ее просьбе был смысл. И чего он только упорствовал? Ведь он вовсе не был идиотом, он был уверен в том, что делал. Но с каждым проведенным в камере часом – все меньше и меньше. Теперь он просто не хотел, чтобы она думала о нем, как о тряпке, безвольной пешке в чужой игре. Впрочем… едва ли она вообще о нем думала. Ваня наконец решился и высунул руку из-за решетки: ну, ну, еще буквально пару сантиметров подтянуться… – Эй! – уронив миску с похлебкой, охранник хлестнул его по руке волшебной плеткой, оставившей жгучий красный след на внешней стороне ладони. – Бежать собрался?! – Ммм… – болезненно замычал Ваня, держась за ожог. Тут охраннику на глаза попалось колечко. Он хмыкнул, поднял его и рассмотрел в свете палочки. Старинное серебро блестело благородным светом – даже ничего не смыслящий в украшениях человек мог оценить. – Это мое! – в отчаянии закричал Ваня, цепанув руками только воздух. – Что-то маловато для тебя, – сально ухмыльнулся охранник, пряча кольцо в нагрудный карман. А потом добавил, глядя на разлитую по полу похлебку и пустую миску: – Даааа, ужин ты свой профукал. Ваня картинно фыркнул – есть эти помои не было никакого желания. – Я хочу поговорить… с Гарри Поттером.