Глава 2.
15 апреля 2014 г., 23:37
"Тили-тили-бом. Ты слышишь, кто-то рядом? Притаился за углом, И пронзает взглядом. Тили-тили-бом. Все скроет ночь немая. За тобой крадется он, И вот-вот поймает." Страшная колыбельная
ЗЛАТОВЛАСКА Это здание было ко мне благосклонно. Так мне показалось. Я не споткнулся ни об одну ступеньку и ни об одну выломанную паркетину, не зацепил чертовой непослушной рукой ни одной стены, ни дверного косяка. Я счел это хорошим знаком. Только это гостеприимство далось мне нелегко. Сначала я почувствовал стены. Они давили и напрыгивали с самых неожиданных сторон. И каждая надпись тянула ко мне свои пестрые лапки и норовила ввинтиться в ухо, чтоб пролезть в мозг. Я не позволял, потому что было ясно, прорвется одна — прорвутся другие, и меня погребет под пестрым морем чужих миражей и мыслей. Еще я знал, что первая прочитанная надпись поселится во мне навсегда, потому не спешил вчитываться. Несколько таких уже жило во мне, и рад я был отнюдь не каждой. После стен были лица. Они плясали и перемигивались, иногда шевелили губами. И в каждом пряталась своя история, наверняка поинтересней моей. Я улавливал слова. «Новичок», «чудной», «дохлик», «глаза». Ах да, глаза. Все время о них забываю! Пришлось опустить. Лица вились вокруг, как воронье: скучающие, злорадствующие, любопытные, злые. Они прилипали к одежде, к коже, к волосам. Я подавлял нервную дрожь и желание стряхнуть их с себя. По ощущениям, я стоял в муравейнике. И так всю дорогу от кабинета плешивого мухомора, назвавшегося директором. Сам Мухомор шел рядом, создавая вокруг нас зону отчуждения. Никто из любопытствующих не решался подойти ближе трех метров. Оно и к лучшему, а то я бы точно начал отряхиваться. Неудивительно, что к моменту знакомства с соседями я уже в крайней степени устал и издергался. Мухомор вещал что-то, отечески положив мне руку на плечо. Его слов я не видел, да и не горел желанием. Вряд ли что-то новое. Тогда больше всего хотелось уйти от лиц. Закрыться, завернуться, спрятаться. И простое опускание век тут не помогало, я чувствовал их взгляды кожей. А эти лица были намного ближе трех метров. Плешивый ушел, и для меня воцарилась настоящая тишина взглядов. Она тянулась и тянулась, пока я не устал от нее. Слышать одновременно две тишины, это очень изматывает. Когда я поднял глаза, реакция была предсказуемой: отвращение. Сейчас мои глаза стали для них центром внимания, и я позволил себе хоть немного стряхнуть налипшие в коридоре лица. Странный пестрый человечек с физиономией обезьянки заговорил, но я успел уловить лишь пару слов. Он, судя по всему, вообще очень много говорил. Я быстро огляделся. Всего в комнате их было семеро, считая кого-то высокого и дико раздражающего за моим плечом и не считая ручной вороны, обитавшей на шкафу. На ней мой взгляд отдыхал, а от чужого присутствия за спиной начинала чесаться бесчувственная лопатка. Потом мне выделили матрас, и я чуть не расплакался от счастья. Наконец можно было провалиться в небытие и не думать. *** А после лиц были сны. Первая ночь прошла спокойно. Видимо, здание просто изучало меня, ну, или подкрадывалось. Потому что вторая стала одним сплошным кошмаром. Они пришли знакомиться, бестелесные. Это я их так назвал, на самом деле этому не было определения. Они вышли из тени, надвинулись и зависли, как туча. Один, фиолетовый, с жабьим лицом поморщился: -Он будет кипятильщиком. Не вижу смысла делать его кем-то другим. Хотя колбасу нарезать тоже сгодится. Ты будешь нарезать мне колбасу, безгласый. -Я не буду! - крикнул я, чтоб было слышно мой хоть и срывающийся, но голос, - Почему я должен делать это!? -А на что ты еще сгодишься? - удивился тот. -Отстань от него, - сказал высокий, с черепом на шнурке, - Он не наш. -Но скоро будет, - ответил толстый, и второй промолчал, хмурясь. Я смотрел на них, молчаливых, снизу вверх, так и так вертя в голове последнюю фразу, пока картинка не дрогнула и не начала расползаться подобно чернилам. Говорят, бывают здания-шептуны. На них происходит самое большое количество самоубийств, будто строение нашептывает тебе определенные мысли. К таким лучше не подходить близко, чтобы не решить вдруг, что у тебя за спиной растут крылья. Но что делать с шепчущими стенами? Узкий коридор, раздаваясь в обе стороны, уходил в бесконечность. Сплошные надписи и ни одной двери. Значит, без разницы, куда идти. Я двинулся влево, в сторону здоровой руки, так мне казалось правильней. Зато их присутствие я ощутил правым, бесчувственным плечом. -Посмотрите на него, он сбегает от себя по бесконечности! Это ведь то же самое, что собака, убегающая от собственного хвоста! Я вскинул голову на голос, но у стены никого не было. Наверное, это приставучие надписи глумятся надо мной. Глупо обращать внимание на линии от фломастера, и уж тем более бояться их. -Эй, беглец, не сделаешь нам одно одолжение? Крохотное одолженьице? Я резко остановился. О, нет, это вовсе не надписи. -Я не буду иметь с вами никаких дел, - заявил я. -Ну зачем, зачем тебе это тело? Ты все равно ненавидишь его! - хихикнули за спиной, но когда я повернулся, никого не увидел. -С чего вы взяли? - не согласился я, - У меня... интересная внешность. По стенам и потолку прокатилась волна веселья. Точно такая же, только из мурашек прокатилась у меня по спине. -Посмотрите, он хохмит! Зачем тебе быть глухим калекой, если можно остаться здесь? Откажись от тела! Будь с нами! Кому нужно такое тело? -Но я слышу вас! - заорал я, и крутанулся на месте, отмечая краем глаза белый проблеск, - Я могу вас слышать! -Он слышит! Он слышит! - пищало со всех сторон, визгливым смехом. - Ты можешь слышать здесь. Оставайся, и будешь слышать всегда. Уйдешь — снова потеряешь звуки. -Но я не хочу! - закричал я, но тени не желали слушать. Невидимые, они водили вокруг меня хоровод, все больше сужая круг. -Останься! Останься! Останься! Останься! Я уже чувствовал душную сухую пелену, воняющую побелкой и цементной крошкой. Она облепляла, как паутина, и каждое ее прикосновение отбирало кусочек меня и уносило в круговорот. То, что тело уже не принадлежит мне, я понял, только когда кто-то захохотал моим ртом, запрокидывая мою голову. И тут я забился. Наверное, так бьется зверь, попавший в капкан: в ужасе и исступлении. -Нет! Нет!! Я не соглашался! Оставьте меня! Прочь! Прочь! Вокруг завыло, заверещало. Сейчас я был бы рад не слышать, но слышал. Вопли, вой, стук, скрежет. Я закричал. Зажимая уши, я рванулся куда-то и... упал лицом во влажную, колкую от хвои землю. Замер. Тишина. А я пока существую. Удивительно. Кто-то подошел ко мне и остановился, нависая. Я ждал. И сжался, когда клыки пошкрябали мне по загривку, будто кто-то пытался схватить меня за шкирман, как волчица щенка. Но ухватиться было не за что. Тогда меня схватили за волосы, перед этим несколько раз куснув в макушку, и потянули так, что у меня из глаз полились слезы. И вот тогда я вдруг понял, что лежу с открытыми глазами и хватаю ртом воздух, как выброшенная на сушу рыба. Не знаю, кричал я или нет, но в своем кошмаре точно пытался. Чья-то рука крепко держала меня за волосы, поднимая лицо над матрасом. Эта боль и выдернула меня в реальность. Я зашипел, и рука разжалась. В комнате не было абсолютно темно, три лампы горели, чуть заметно мигая, и погружая все вокруг в странный белесый полумрак. Поэтому я смог увидеть фигуру, сидящую передо мной на полу. Болезненно худой и острый. Свитер с чужого плеча, висящий на костях, как на вешалке, и слепые глаза с плавающим зрачком. Да уж, тут я ему не конкурент. Я привстал на локте и вляпался во что-то мерзко мокрое. На матрасе расползлась лужа: кровь и слюни. Я вытер нос, пачкая рукав красным, но течь из него не прекратило. Сквозь запах крови очень четко пахло влажной землей, прелыми листьями и псиной. Псиной — от незрячего. Хотя, судя по его виду, могло пахнуть и похуже. Бледный протянул ко мне руку. Холодные живые пальцы удивительно хорошо легли на мой горячечный липкий лоб. Я застонал, но звучало это, наверняка, как обычный долгий выдох. Его губы шевельнулись. Очень неохотно и неразборчиво, но я понял: -Ты видел их? Видел призраков? Ох, они были кем угодно, но не призраками! Я никогда не видел ничего более живого и существующего. Тут я почувствовал подступающую дурноту. Ее каким-то образом почувствовал и бледный: -Туалет там. На нетвердых ногах я успел еле-еле. Меня вывернуло в первую раковину у входа. Похоже, она предназначалась для ребят на колясках. Позже мне стало стыдно, но тогда дурнота накатила вновь. Когда я разогнулся после спазмов, бледный стоял рядом со мной высоким костистым изваянием. -Они больше не потревожат, если сам их не позовешь. Я кивнул, забывая, что он меня не видит. Не позову. Я и сегодня их не звал. Серый постоял рядом со мной, чуть накренившись всем телом, и будто принюхиваясь. Потом развернулся и вышел. Может, он говорил что-то еще, но я больше на него не смотрел. Потом я умывался. Долго и тщательно. Как будто можно было смыть всю предыдущую ночь простой водой из-под крана, но я убедил себя, что так оно и есть. К тому же, кровь измазала щеку и даже висок - мой вид сейчас испугал бы кого угодно. Раковина была такая низкая, что мне приходилось скрючиваться в три погибели, поэтому я присел. Ну, и еще потому, что колени предательски подгибались. А с облупившейся плитки на меня смотрела она, моя Первая Надпись, сделанная красным фломастером. «Мне жаль тебя, детка...». А дальше слов было не разобрать.
