Razz bother

Закат в небе в своей серовато-розовой застывшей безмятежности похож на студеное северное озеро. Где-то за лесом, как надорванная свирель, кричит птица. Курт закрывает глаза и опускает ноги в холодную воду ручья. Кожу обжигает, шустрое течение сначала обтекает ступни, разбиваясь о них, обводя струями, а потом ноги Курта словно исчезают, растворяются в потоке, их просто нет. И вокруг так тихо, думает Курт. Так тихо. Он все не может насытиться этим с тех самых пор, как сбежал из шумного города с его повозками, каретами, цокающими копытами. С его церковными хорами, поющими по праздникам на улицах псалмы... Но это запретное место в его мыслях. Он все держит глаза закрытыми, а в руках вертит ветку с небрежно выгнувшимся одиноким листом на конце – и напевает. Он не привык петь с пустыми руками. Курту нравится, как его голос, клубясь и кувыркаясь легким дымом, летит над ручьем, вдоль течения. Он может петь так высоко или так низко, как захочет, и никто не скажет ему ни слова, никто не пожурит за нахальные песенки и греховные усмешки. Он болтает ногами, баламутя воду. Наконец он поджимает ноги под себя и кидает ветку в воду. Птица-свирель стихает, вместо нее расчирикивается другая, его голос похож на звон тонкостенного глиняного колокольчика. Из леса неспешно выходит медведь. Он ступает шаг за шагом, его шерсть блестит в свете заката начищенной медью, и Курт вздыхает – от наполненности сердца. Медведь останавливается рядом с ним, и Курт привычно громоздится к нему на спину, прижимается грудью. Его ступни, с которых толком не успела обтечь вода, прячутся в густую, жестковато-шелковую медвежью шерсть. Курт выдыхает и что-то тихо шепчет. Шаг медведя спокоен и мягок. *** Курт ненавидит лес, Курт не понимает лес, эти петляющие тропинки впиваются ему в босые пятки своими мелкими камушками, своими грубыми и внезапными корнями, но Курт все хромает дальше, останавливаясь разве что шарф, завязанный на поясе кушаком, перевязать. Курт вздыхает и падает в траву на обочине тропы – валится на колени и долго смотрит вниз, на дорожную пыль, и только потом ловит себя на том, что поет. Он поет слова, затверженные до монолитной твердости в памяти, до каменных скрижалей, до вспыхивающих на ладонях продолговатых следов, отголосков боли от указки. Курт поет и задыхается. И он ловит себя на куплете, кривит губы и смеется, и жеманно ведет рукой, и насмешливо улыбается, и резко, с шиком поворачивает голову – передразнивая, обезличивая, уничтожая священные слова. Курт почти хрипит. У него болят разлизанные губы, и посреди последнего куплета он начинает смеяться. Потом он встает и идет, и ему кажется, что из его лопаток под серой рубашкой растут крылья. Из леса вслед ему раздается грозный раскатистый рык, яростный оглушительный рев. Курт вздрагивает и бежит, воздух рвет легкие, пятки бьются о дорогу, и сейчас, сейчас его настигнут, и он цепляется ногой за корень, вспухший на тропе, и падает, коленями, ладонями, лицом. Сейчас, думает Курт. Сейчас мне настанет конец. Но ничего не происходит и он медленно поднимается на ноги. *** Курт рвется остервенело, сам из себя, ветер гудит у него в ушах от злого отчаяния, воздух густой как вода, он неохотно расступается перед Куртом. Ноги проваливаются в снег, под плотную кромку, режущую ноги выше теплых башмаков, и наверняка это ослепительная мука, до чертиков больно, но Курт ничего не чувствует, кроме снежной крошки, белой заточенной взвеси, которую он вдыхает в себя, пока бежит. Он пересекает это бесконечное белое поле (маленькая черная фигурка, муха в молоке, мелькает у него в голове) и рушится на колени рядом с медведем – прямо в снег, испачканный кровью. Челка, растрепавшись, лезет ему в глаза, и Курт убирает ее неровными движениями. Его пальцы бестолково шевелятся в слипшейся бурой шерсти рядом с тремя стрелами. – Дэйв, – сорванно говорит Курт, и чувствует горячую дорожку на щеке, которая мгновенно остывает, – пожалуйста, Дэйв. Самострел на три стрелы, поставленный заезжим охотником. Не могло быть ничего глупее. Курт не верит в бога, но он может только молиться, пока вырезает карманным ножом наконечники и творит необходимую ворожбу. И он делает это без колебаний. – Перекинься, – говорит Курт после того, как заканчивает. – Перекинься, мохнатый чурбан, ну! Два оборота, и ты будешь здоров! Дэйв! Его голос звенит перетянутой струной. Медведь еле заметно шевелится, бурая грязная шерсть истаивает, и на заляпанном кровью снегу остается крупный парень с необхватными плечами. Запекшаяся рана на боку похожа на пригасающие угли. Курт хватает его ладонь и прижимает к своей щеке. – Еще, – благоговейно, горячечно шепчет он. – Давай, еще, ну! Дэйв снова обращается в медведя, и Курт падает лицом в мохнатый бок, дышит с присвистом. – Повезло, – выдавливает он. – Был бы ты обычным медведем... Медведь негромко урчит и поднимает лапу, Курт устраивается под нею, привычно и уютно. – Повезло... *** Они встречаются в малиннике, где Курт собирает по одной ягодке и кладет в рот. Они такие сладкие и пахучие, такие тревожные – почему-то запах малины всегда был связан для него с грозой – они так отвлекают его, что Курт не замечает, как его путь вдоль кустов пересекается с чужим, и впечатывается плечом в чью-то голую грудь. Его грубо отталкивают, и он падает на землю, едва успев опереться, поймать себя на руки. Он смотрит снизу вверх, с земли, нелепо приоткрыв рот, и думает, что его волосы наверняка растрепались, а рот перепачкан малиновым соком. Полуголый парень сверху смотрит так, будто не знает, хочет ли убежать или убить его. Помедлив, он не делает ни того, ни другого, вместо этого шагает вперед и протягивает ладонь. Рука Курта тонет в ней. – Ты новый ученик ведуна, – говорит он. Голос у него чуть хрипящий, низкий. – Ну, если считать ученичеством то, что меня по двадцать раз на дню называют болваном, – соглашается Курт. – Я Дэйв. Дэйв выше Курта, и тяжелее, и угрюмее. И Дэйв держит его ладонь, окружая ее теплом, силой и мягкостью. *** Дэйв привозит его в свою пещеру, и Курт соскальзывает на охапку сена с его спины. Дэйв перекидывается и ложится рядом, медлительный, основательный, спокойный – и вспыхивающий, как трут от одной искры. Пальцы Курта бегут по его груди. – И все-таки, – говорит Курт задумчиво. – Зачем ты меня тогда пугал, а, злой бер? Его голос выше, чем обычно, наверное, дело в том, что он пел. – А нечего, – бурчит Дэйв, укутываясь в куртку Курта. – Чего нечего? – уточняет Курт, придвигаясь вплотную, дыша душистым запахом сена и терпким – Дэйва. – Ничего. Курт целует Дэйва в щеку. Он знает, что тревожит своего медведя, как надвигающаяся гроза, как что-то бесконечно чуждое, как магия. И Курт знает, что он завораживает Дэйва – как молнии, как привкус неизведанного, как магия. И Курт боится, что однажды это исчезнет, однажды Дэйв поймет его до конца, просмотрит всю его неглубокую душу насквозь – и отставит в сторону. Но сейчас он лезет Дэйву под руку, тычется в теплую кожу губами и думает о белой глине, которую видел на дне дальней речки. Эта глина должна неплохо влиять на кожу... И Курт засыпает.