Я - Захария Комсток

1 «Июль для Комстока» — Я прошу прощения, но это совершенно безвкусно… — сказала Розалинда, встав из кресла. — Мне надо выйти. Немного погодя Роберт посмотрел на меня извиняющимся взглядом и проследовал следом. Аннабель сидела подле меня и, казалось, вообще старалась не замечать, что происходило на сцене. Так проходил премьерный показ «Июля для Комстока». Ещё больше моё гнетущее и гнусное впечатление усугублял тот факт, что, в отличие от нас четверых, массовая публика, которую я мог окинуть взором с вершины своей ложи, похоже, была в полном восторге, внимательно ловя каждое доносящееся со сцены слово. Первый час я пытался списать это на то, что Иеремия сделал все, чтобы представить эту премьеру своего брата как выдающееся событие, которое обязан посетить любой уважающий себя человек культуры. Но, глядя на то, как мой не слишком убедительный двойник извивается на сцене, стремясь представить некое подобие истории моей жизни, и то, с какими овациями был встречен пятый акт, я в полной мере осознавал, насколько сильная культурная и интеллектуальная деформация произошла в Колумбии за последний год. С распространением программы «культурного убежища» наступила волна переворотов в творческой среде, когда пришлось срочно изобретать новое, не имея в наличии достаточно действительно нового материала. Теперь на первый план вышли не сами песни, а их перепевки, не картины, а их репродукции. Смешение всего и вся. И, глядя на эту версию себя со сцены, я, сам не желая в том себе признаваться, чувствовал, что для зрителей этот Комсток более реальный и объёмный, чем действительный я, сидящий позади. *** — Как тебе спектакль? — спросил я Анну этим же вечером, когда мы устроились наедине в столовой у нас дома. — Неплохо, — равнодушным тоном ответила она, попивая кофе с молоком. — Правда, на роль Комстока подобрали слабого актёра. Мне кажется, он не передаёт всей твоей… Божественности. Я всегда ощущал в Анне особую энергию, которая, казалось, обволакивала и тянула за собой. Она из тех женщин, которой невозможно увлечься наполовину — в неё погружаешься с головой. Я говорил ей, что в ней есть свет, и я верю, что это правда. Но в последние дни что-то сломалось. Я чувствовал, что та энергия, которую я раньше искал в ней, теперь удушала меня. Я сидел напротив неё, чувствуя себя совершенно обнажённым и беспомощным. — … Мы готовим новый приют для девочки, — наконец выдавил я из себя. — Скоро в этом доме останемся только ты и я. — Понятно… Звучит обнадёживающе, — с сарказмом закончила она. Я хотел что-то выговорить, но это было похоже на попытку сыграть на гитаре сложную мелодию, которая в итоге заканчивается беспорядочным перебором струн дрожащими пальцами. — Почему всё так, Анна? — О чём ты? — Я хочу сказать… Почему мы не можем быть нормальной семьёй? Неужели за все годы, что мы были вместе, мы настолько далеки друг от друга, что нам нужно выстраивать стены? — Чего ты хочешь от меня? — Я… Я хочу, чтобы ты жила, как тебе того хочется. Сейчас всё идёт на поправку, и у тебя есть такая возможность. Я хочу тебе помочь, не отвергай меня, пожалуйста. — Я не думаю, что мне нужна твоя помощь… Без обид, но я думаю, что нам с тобой есть, чем заняться. Давай найдём себе дело получше, кроме сверления друг друга взглядами. С этими словами она встала и вышла из-за стола, не допив кофе. Раздался хлопок двери. Я сидел над своей чашкой, бездумно помешивая засыхающую гущу. — Давай?.. А давай! — начал бормотать я сквозь нервный, скрипучий смех. — Давай каждый из нас будет заниматься своим делом? Давай! Давай закроем все двери на засовы? Давай! Давай уберём дитя с глаз долой? А давай! Давай! Давай!!! 2 Сифон В один день мы с Робертом решили выбрать время, чтобы посетить монумент Ангела Колумбии и посмотреть на то, как продвигается строительство нового дома для Элизабет. Мы начали с нижних этажей, где некогда был регистрационный центр для новоприбывших в город. Теперь же в главном зале с необычайно высоким куполообразным потолком протекало оборудование некой похожей на электрогенератор машины, которая возвышалась в центре помещения почти до потолка. Прилегающие небольшие кабинеты, где некогда шли бумажная волокита и учёт, будут переоборудованы под исследовательские лаборатории, где будут каждодневно изучать способности Элизабет. — … Как ты можешь видеть, первостепенная задача машины — не подавление, а поглощение силы. — заметил Роберт. — Всякий раз, когда ребёнок будет вырабатывать энергию, Сифон будет её притягивать и консервировать в резервуарах. Как только она будет помещена сюда, девочка больше не сможет открывать разрывы просто потому, что у неё не будет достаточно мощи, чтоб сделать это. В потенциале эта энергия может пойти на благо города путём преобразования её в нечто полезное. Финка мы убедили, что Сифон нам нужен исключительно для контроля появлений разрывов и регуляции «энергетического поля» города. Так что мы пользуемся его поддержкой. — А что насчёт исследований? Что именно вы хотите получить от наблюдения за Лиз? — Прежде всего нужно выработать методы контроля и регуляции происходящих с ней процессов. Нужно убедиться, что ни её способности, ни машина не будут оказывать негативного влияния на её организм или личности. К тому же даже в состоянии изоляции нужно работать над тем, чтобы у ребёнка были необходимые основы развития и базовые коммуникативные навыки. Нужно выработать техники, которые бы позволяли проводить её дистанционное обучение с минимумом прямого контакта. — Такое возможно? — Это сложно, но вполне выполнимо… Перед нами открылся лифт на верхний уровень здания, где располагались комнаты, предназначенные для проживания Элизабет. — Основная проблема — это коммуникация, — продолжил Роб. — Для нормального развития девочке нужен кто-то, кто будет вести с ней диалог. Кто-то, кто даст ей чувство защищенности. Кто-то, кто сможет быть рядом с ней всё время. Размещать рядом с ней третьих лиц неэффективно и попросту небезопасно, поскольку они могут ей навредить… Или она им. Ты, как и мы, не можешь присутствовать рядом с ней постоянно, и тем более едва ли способен найти адекватное количество времени и сил, чтобы заниматься её воспитанием… — Всё было бы намного проще, если бы Анна была с ней рядом, — перебил его я. — Но Элизабет она не признает. А после случившегося я даже не уверен, что могу с ней вести диалог, не говоря уж о том, чтобы обсуждать воспитание дочери. — Это наша общая вина, — попытался сгладить ситуацию Роберт. — Мы должны были предвидеть подобное развитие событий. Самое разумное, что мы можем сейчас сделать — это ждать. Анна ищет себя в новом мире, она хочет найти своё место, адаптироваться к происходящим переменам. Она не глупая, она способна мыслить рационально, ей просто нужно время. — Наверное, ты прав… Иногда мне кажется, что я понимаю, что творится в её голове. Порой я не уверен, что сам могу дать себе чёткий ответ на вопрос, кто я и что со мной происходит. — С нами происходит только то, что мы сами своей волей и своими руками творим. Ничего более, никакой мистики. Мы сами решаем, кто и что мы есть. Двери лифта распахнулись и мы оказались в лабораторном кабинете, непрозрачное окно в котором вело внутрь комнаты, где располагалась небольшая студия со всеми необходимыми для творческого обучения инструментами. — Вы собираетесь организовать подобное окно в каждую комнату? — с лёгким сарказмом спросил я. — Ну, как ты можешь догадаться, наблюдение есть неотъемлемая часть исследования. Мы стараемся не злоупотреблять этим, но факт в том, что для того, чтобы обеспечить максимальную возможную безопасность, необходимо слежение. Не говоря уже о том, что проблемы могут исходить не только изнутри, но также и с внешней стороны. — Я это понимаю. Просто тот факт, что какие-то исследователи будут знать о дочери больше, чем её отец, мне кажется немного… Тревожащим. — Если есть такое желание, ты можешь получать копии всех записей, что будут тут сделаны. Информация из первых рук, так сказать. Мы перешли по коридору в соседнею комнату, из которой открывался вид на библиотеку — огромное помещение с дубовыми шкафами до самого потолка, набитых книгами всех форм, размеров и направлений: от учебных пособий до стихов и пьес, от истории мира до теории физики и химии. — Тут ей компания на ближайшие лет двадцать, — с горькой усмешкой произнёс я. — Ну как минимум мы не можем отказать себе в том, что обеспечиваем девочке всестороннее развитие. Осталось только найти проводника, который выработал бы в ней тягу к этим знаниям. — А как насчёт Розалинды? Она куда-то пропала в последние недели. С ней всё в порядке? — Не уверен, — с некоторой тревогой произнёс Роберт. — С тех пор как она начала работать с Финком, мы с ней почти не общаемся. Я чувствую, что есть вещи, о которых она не хочет говорить со мной. И это меня беспокоит. — Хочешь, я увижусь с ней? — Не знаю. Наверное, я не против, если ты попробуешь… Иногда мы сами себе помочь не можем, нужны другие, — со вздохом произнёс он. — Хорошо, тогда я поговорю с ней в ближайшее время. Мне кажется, она может подсказать нам решение проблемы с Элизабет. В конце концов мало кто понимает друг друга так хорошо, как одна женщина другую. 3 Первая помощь Колумбии Мою жену потянуло на благотворительность. Этим вечером до меня дошла новость о том, что Анна заключила договор с неким мистером Марлоу, согласно которому он доверяет ей свой особняк под оборудование миссис Комсток частной бесплатной клиники. Ничего личного, но я хотел выяснить, как проходил этот договор. — … Так как так получилось, что он согласился передать тебе свой дом? — говорил я с ней за ужином; мы сидели по разные концы стола. — Что ты ему такого насулила? — Ничего, на что у тебя хватило бы воображения, — холодно отвечала она. — Дело в том, что мистер Марлоу владеет табачной компанией, которая сейчас по совместительству занимается разработкой новых вигоров и тоников. Ты мог слышать о нём: именно он запатентовал «Воронов-убийц». Так вот, мистер Марлоу видит потенциал в медицинском применении плазмидов. Он считает, что в ближайшие лет пять это станет новой золотой жилой: лечение опухолей, восстановление зрения, слуха… Так что, когда я пришла к нему и сказала, что хочу запустить частную клинику, у старика глаза загорелись, — с ухмылкой произнесла она, попивая красное вино. — Мы договорились, что он доверяет мне один из своих домов и предоставит все необходимые средства для оборудования больницы, при условии, что я дам ему и его исследовательской команде возможности для проведения медицинских тестов и экспериментов с плазмидами… Ну и заодно я буду рекламировать его табачную продукцию: обвесим все стены в клинике постерами и билбордами, будем распространять брошюры, давать детям сигареты вместо леденцов. — Думаете клиника — подходящее место? — с лёгким недоумением спросил я. — Ты совсем не читаешь газет? Последние клинические исследования показали, что табак совершенно безвреден, а в некоторых случаях даже приносит пользу! Например, помогает в работе центральной нервной системы, — с долей сарказма произнесла она. — К тому же компания Марлоу совместно с Финком уже давно продаёт специальные детские сигареты и они расходятся ничуть не хуже жевательной резинки! Ты ведь не привык подвергать критике бизнес-решения своего партнёра, правда, дорогой? Я промолчал, с некоторым раздражением кромсая ножом мясо на своей тарелке. Как бы неприятно это ни было, она права. — А дом хороший. Там окна выходят в сад, что окружает статую тебя, душащего своими крепкими руками узкоглазую гадину. Тебе бы там понравилось. 4 Маркетинговый анализ рекламного ролика «Зависть его приятелей» Данный ролик был предназначен прежде всего для привлечения к нашей продукции младшей и подростковой аудитории. Ролик и его посыл полностью соответствуют тем ценностям и устремлениям, которые вырабатывают в детях культурные и воспитательные установки в гражданском обществе Колумбии: стремление побеждать, ответственность за свой имидж и репутацию, осознание собственной силы и превосходства. «Похоже, друзья Джимми ему завидуют…» В данном ролике мы представляем прежде всего не сам продукт, но тот результат, что он может принести. Мы рекламируем не столько сигареты, сколько ощущение собственной успешности, которой можно добиться при курении. Для детей очень важно чувствовать себя первыми, что они в чем-то преуспели, будь то лучшие оценки, дорогая одежда, спортивные достижения или какие-либо иные отличия от сверстников. Каждый хочет быть уникален. И точно так же никто не хочет оставаться позади. В данном ролике «друзья Джимми» являют собой отрицательный пример, показывая, какими наши дети не должны быть: унылыми, безынициативными, неопрятными. Мы должны показать, что курение наших сигарет — это первейший шаг на пути к выходу из этой слабой, инертной группы. «… Потому что отец Джимми вручил ему пачку “Малой Победы”». В данном отрывке мы обращаемся прежде всего к родителям детей. Через образ ухоженного, опрятного и уверенного в себе мальчика мы показываем, что его отец хорошо знает, что нужно для правильного воспитания его сына. Что хороший родитель не оставит своего ребёнка в среде завистников и неудачников. Джимми остаётся в одиночестве, но это гордое одиночество сильного человека, ему больше не нужны такие жалкие друзья. И это также демонстрация для детей того, что, потребляя наши сигареты, они становятся на шаг ближе к достоинству и силе своих родителей. В итоге это их сближает. Мы показываем, что не просто расширяем рынок табачной продукции, но в том числе и заботимся о семейных ценностях, которые являют основу нашего общества. «”Малая Победа” — единственные сигареты, созданные специально для детей» 5 Нервный срыв Розалинды На следующий день я прибыл в исследовательский центр Финктона, чтобы повидаться с Роз. — … Да, всё верно, Розалинда Лютес сейчас здесь, — сказала мне девушка в приёмной. — Но у меня нет права отвести вас к ней. Заходить в лабораторию, где она находится, разрешается только работникам компании с высшим уровнем доступа. — При всём моём уважении, боюсь, вы не совсем понимаете ситуацию, — ответил я, выложив перед ней свои документы. — Я представляю административную власть в этом городе. И, если я говорю, что мне требуется войти в этот кабинет, вы обязаны мне подчиниться. — Прошу прощения, но подобные вопросы вам следует решать с господином Финком. — Мы и решим. Я его деловой партнёр, так что если у него возникнут какие-то вопросы, касаемые моего визита, всю ответственность за произошедшее я беру на себя. Секретарша слегка закатила глаза, понимая, что я так просто не уйду. Мне же было по-честному на неё наплевать — я получил, что хотел. — Хорошо, следуйте за мной. Мы шли вглубь здания по извивающимся узким коридорам; нам встречались спешащие молодые стажёры, люди в белых халатах и обслуживающий персонал. В кабинетах шла активная работа, и на пути сопровождали щёлканье пишущих машинок и гул электронных аппаратов. Именно в этих комнатах рождались новые «великие открытия», которые, по сути, были лишь переработкой уже существующих в других реальностях достижений. Показался тупик очередного коридора, где был лифт, идущий на нижний уровень. Над входом висело светящееся табло с надписью «Отдел исследования анатомической механики». — Я так понимаю, этот лифт ведёт прямиком в кабинет Розалинды? — Да, всё верно. Прошу прощения, но меня не должно быть там. — Я понимаю, никаких проблем. Вы свою обязанность выполнили, можете идти. Я разберусь со всем остальным. Молча кивнув, она быстро зашагала в обратном направлении, оставив меня наедине с лифтом и непроглядной тьмой шахты, в которую он вёл. Не став более медлить, я зашёл в кабину и нетвердо нажал большую кнопку переключателя. Кабина шла довольно медленно, старая лампа над головой горела тусклым мерцающим светом. Тишина, повисшая в воздухе, вызывала настороженность. Что же такое изучают в этом «отделе анатомической механики», что под это потребовалось изолированное подвальное помещение, доступ в которое настолько ограничен? Пытаясь стряхнуть с себя эту нервозность, я смотрел на то, как голая кирпичная стена напротив сменяется помещением с высоким потолком, которое освещали синеватые люминесцентные лампы и вспышки электричества от крупного генератора, помещенного за металлическую решетку, разделяющею лабораторную комнату на две части. За решеткой напротив генератора были выставлены три большие металлические кресла, к которым за руки и ноги были прикованы некие люди, с неестественно огромными и абсолютно непропорциональными фигурами. Первое, что бросалось в глаза — это слишком крупные лапы, как у обезьян, и ничтожно маленькие по сравнению с чудовищными телами головы. Они хотели вырваться из своих оков. Кто-то из них попытался выкрикнуть нечто в мою сторону при виде спускающегося лифта, но до меня донеслись лишь нечленораздельные звуки. Сначала я подумал, что это очередной эксперимент с плазмидами, который зашёл слишком далеко. Но потом, в тусклом свете ламп, разглядел нечто, что умудрилось меня шокировать: человеческими у них были лишь головы, а руки и ноги, как и бочкообразные туловища, были чисто механическими. От генератора к ним были подведены некие толстые провода, которые, видимо, и поддерживали в них жизнь. — Если ты издашь ещё хоть один звук, тебе будет очень больно! — услышал я яростный выкрик со стороны Розалинды, которая стояла по ту сторону решётки, руками опёршись на управляющую панель с рядом кнопок и рычагов, среди которых выделялись три больших красных кнопки на каждого из подопытных. Лифт опустился вниз. Я не знал, что делать, но чувствовал, что мне необходимо вмешаться. Выглядела Розалинда очень неважно, почти болезненно: обычно аккуратно уложенные волосы были распущенны и растрёпанны, пиджак надет нараспашку, свисая с левого плеча, а на письменном столе поодаль и у неё под ногами были разбросаны какие-то бумаги и обёртки. — Что происходит, Роз? — неуверенно обратился я к Розе, выйдя из кабины и медленными шагами приближаясь к ней. — Что я могу с ними сделать?! Как мне с ними быть?! — срывающимся, полным боли голосом обращалась она в пустоту, словно не замечая моего присутствия. Было похоже, что она бредила. — Я хочу им помочь! Хочу сделать их лучше! Но как я могу им помочь, если они не слушают меня?! Она указала рукой на того, что был слева: мужчину с пустым потупленным взглядом; его рот был приоткрыт. — Этот слишком апатичен! — воскликнула она, ударив по красной кнопке, и тело подопытного пронзил мощный электрический разряд, от которого тот замычал, издавая совершенно нечеловеческие звуки. Она указала на второго справа, который, стиснув зубы, яростно рвался со ступа, увидев, что произошло с его соседом. — Этот чрезмерно агрессивен! — проорала она, ударив по очередной кнопке, и к мычанию прибавился ещё и надрывный вой. Она указала на третьего в центре, который недоумевая озирался по сторонам на своих сокамерников. Похоже, он не особо понимал, что происходит. — А этот просто ТУПОЙ!!! Из груди Розалинды вырвался протяжный вопль, с которым она со всей силы вдавила центральную кнопку, словно намереваясь убить подопытного, который бился в конвульсиях, пока его мозг испепелял сильнейший затяжной разряд тока. В этот момент я в полной мере осознал, что пора это прекращать. Я схватил Роз за плечи и оттянул от пульта. Она резко развернулась ко мне и со всей силы ударила меня по лицу, оскалившись. Старясь игнорировать обжигающую боль от пощёчины, я схватил её руку и за плечо грубо притянул к себе. — Стоп! — крикнул я ей в лицо, смотря в её остекленевшие глаза и сдерживая её попытки вырваться. — Хватит! Бросил взгляд на панель управления и увидел на ней пузырьки и пакетики с некими препаратами. Взгляд зацепился за пакетик с кокаином. — Ты употребляешь это дерьмо?! — давил на неё я, выставив пакетик перед её лицом. — Да что с тобой, мать твою, не так?! Она смотрела на меня со страхом и болью. Её губы дрожали, а в глазах навернулись слёзы. — Отвечай! — снова прикрикнул на неё я. Не в силах более сдерживаться, она отпрянула от меня назад и залезла под письменный стол, поджав ноги, словно хотела там спрятаться. Я подошёл к столу и присел перед ней, наблюдая за тем, как Роза трясётся в истерике, уткнувшись лицом в колени и схватившись руками за волосы. — Ну, полно, Рози, полно… — попытался успокоить, поглаживая её руки. Я слегка обхватил её плечи, стремясь её обнять, но, как только я подался вперёд, рука Розалинды упёрлась мне в грудь. — Не обнимай меня, мне страшно… — пробормотала она, всё ещё пряча лицо. — … Хорошо, как скажешь, — ответил я, отодвинувшись. — Не возражаешь, если я присяду рядом? Она лишь молча кивнула, и я залез под стол подле неё. Места как раз хватало на нас двоих. Некоторое время я сидел молча, давая ей успокоиться и прийти в себя. Наконец она подняла голову и утёрла слёзы. Я мягко взял её за руку, показывая, что ничего не стоит бояться. — Кто сделал с тобой такое? — тихим спокойным голосом спросил её я. — Это Финк? Просто скажи мне… — Нет, не он… Прости, я сама виновата, я перестала себя контролировать… — Чем вы тут вообще занимаетесь? — Пытаемся создать механическое тело, которое могло бы заменить обычное. Эти люди, там за решёткой, — это рабочие, страдающие от неизлечимых заболеваний и травм, делающих их недееспособными. Они и так обречены, а мы «предложили» замену их умирающих тел на металл. Компания видит в них потенциал в качестве солдат и рабочей силы для особо тяжёлых задач. — И многие согласились на такое? — Не мало — до них было ещё пятеро. Все погибли у меня на глазах. — Зачем ты вообще подписалась на это? — искренне недоумевая, спросил я. — Я… После Пекина, я не находила себе места. А тут ещё разрывы, плазмиды, столько новых знаний, методов и технологий за какие-то жалкие месяцы. Я думала, что смогу это контролировать, — произнесла она, всхлипывая. — Что нам просто надо рационализировать происходящее, найти опору… Но всё происходит слишком быстро и несётся кувырком… Из её груди вновь вырвалось тяжкое рыдание, но в этот раз она поспешно закинула голову и попыталась продышаться. — Ты не должна быть здесь! — отрезал я. — Я прошу тебя, пойдём со мной. Тебе нужен отдых… Я не могу смотреть на то, как ты истязаешь себя, — с этими словами я почувствовал, что и на мои глаза навернулись слёзы. — Моя работа не окончена… — дрожащим голосом произнесла она. — Она и не будет закончена. Только не с таким начальником, как Финк. Ты же просто измываешься над собой, карая себя за названные собой же грехи! За что ты так со мной?.. Тебе дано такое удивительное видение, такой потрясающий мозг. И, если ты хочешь уничтожить в себе это — то ты самая настоящая идиотка. Она посмотрела на меня так, словно её сознание на мгновение очистилось: она понимала, что я прав. И я с облегчением увидел, что передо мной вновь моя Розалинда. — Иди ко мне, — сказал я, обнимая её и поглаживая её растрёпанные рыжие волосы. — Зак… Что с нами стало? — с горечью произнесла она. — Жизнь, Роз. Жизнь — вот, что с нами стало. Мы можем лишь принять это, прочувствовать и двигаться дальше. Неожиданно я поймал себя на мысли, что мне приятно быть рядом с ней, и даже пространство под старым расшатанным письменным столом начинает казаться немного уютным. Но нужно было увести её отсюда, так что я взял её за руку и попросил следовать за мной, ни в коем случае не оглядываясь назад. — Знаешь, когда я была совсем девочкой и впервые получила новость о том, что моя сестра мертва, я не могла поверить в это, — сказала она, когда я открыл лифт. — Тогда я была в шоке и тоже спряталась под стол… И мои родители силком вытащили меня оттуда. Они хотели, чтоб я была сильной. Они бы никогда не сели рядом со мной, как ты… Я просто хочу сказать спасибо. 6 Клиника Леди Комсток Следующим днём ко мне пришёл главврач «Дома Лазаря», чтобы поговорить о том, как клиника моей жены не даёт ему спать спокойно. — … Вы же понимаете, что своей бесплатной клиникой она подминает под себя многих граждан среднего достатка, которые раньше были готовы раскошеливаться на услуги нашей больницы. Я, конечно, всё понимаю, у миссис Комсток есть амбиции, но у нас есть оборудование, которое необходимо содержать в рабочем состоянии, доктора, которые должны стабильно получать заработок. Мы теряем значительный костяк нашей клиентуры, что поддерживает всю систему. В условиях самой экономики нашего города существование подобного заведения неприемлемо. — Я понимаю ваше беспокойство, но, к сожалению, ничем не могу помочь. Цивилизация даёт каждому из нас право вступать в конкурентную борьбу, а конкуренция, в свою очередь — это основа здорового рынка. Если вас теснят бесплатными услугами, воспользуйтесь преимуществами вашей платной основы: сделайте упор на сервис, покажите людям, что деньги, которые они вам дают, действительно на них работают… Не мне вам объяснять основы маркетинга. — Я прошу прощения, но такую конкуренцию сложно назвать честной: Леди Комсток — знаменитость, а этот акт наделал вокруг неё ещё больше шуму. Сейчас к ней будут слетаться все, вне зависимости от того, какие меры мы предпримем. К тому же у мистера Марлоу на меня зуб за то, что я отказал ему в экспериментах с плазмидами в стенах нашей клиники. Я молчал некоторое время, думая, что сказать, так, чтоб это не выглядело, будто я чрезмерно защищаю предприятие жены, но при этом не подкидывать моему визитёру кость для продолжения дискуссии, которую я хотел поскорее закончить. Хотя и без слов было ясно, что он в любом случае останется недоволен и оскорблён. — … Я не могу сказать, что всецело поддерживаю действия миссис Комсток, но я вижу, что она хочет помочь своим гражданам. И я сейчас говорю совершенно беспристрастно: я не намерен ограничивать в свободе выбора тех, кто работает на благо нашего общества. Вам стоит подумать над этим. *** Этим же днём у меня была намечена экскурсия в эту самую клинику. Я сидел в приёмной, ожидая появления супруги и наблюдая за тем, как девушка в костюме сигаретной пачки пыталась всучить бесплатную сигарету посетителю. — … А вы знаете, что сигареты прекрасно притупляют чувство голода? Сигарета перед едой — лучшее средство от переедания! — Я прошу прощения, но если бы я хотел сигарету — я бы взял сигарету. — А вы знаете, что курение способствует закреплению памяти? — продолжила она, обращаясь к нему и к даме рядом, — Многие именитые писатели, философы и учёные делают затяжку всегда, когда им приходит хорошая идея. Мысль, встреченная с сигаретой — мысль на весь день! Тут я увидел, что в другом конце коридора появилась моя жена в компании с неким молодым человеком, одетым во всё чёрное. Сама она также сменила лазурный наряд на строгое чёрное платье. — Здравствуй, дорогой! — сказала она, подойдя ко мне и приобняв меня. Конечно, она соблюдала этикет и играла на публику, но в то же время она выглядела в стенах этой клиники куда живее и энергичнее, чем у нас дома. — Знакомься: это Роджер Марлоу, сын мистера Марлоу, моего многоуважаемого спонсора. — Очень приятно, — машинально произнёс я, пожимая его бледную руку. — Взаимно, — ответил тот. Роджер по первому впечатлению совершенно не походил на богатого сынка: высокий, тонкий, бледный, густые чёрные волосы, немного не доходящие до плеч, холодный взгляд. Его аристократичный облик нарушали разве что длинный крючковатый нос и большие, слегка оттопыренные уши. — Давайте, устроимся в более удобном месте для разговора, — предложила Анна и встретила наше общее согласие. Следуя за ними по коридору, я осматривался по сторонам. Очевидно, что вид у частного особняка, наспех переоборудованного под больницу, был далеко не самый презентабельный: в отдельных комнатах всё ещё шли перестановки, какой-то системности или распорядка в перемещении посетителей не было, а некоторые работники даже не были в форме. По крайней мере, помещение держали в чистоте, что уже неплохо. Наконец мы дошли до личного кабинета Аннабель и устроились в гостевых креслах за столиком. — Как идёт проектирование лечебницы? — поинтересовался я. — Всё очень неплохо, — ответила Анна. — Конечно, ещё много чего предстоит сделать, но уже сейчас есть наметки на клиентуру, есть интерес общества и есть потенциал для довольно занимательных медицинских изысканий. — Это каких же? — Недавно исследовательская группа мистера Марлоу обнаружила одно любопытнейшее свойство «Воронов-убийц» — ускоренная регенерация. Помимо того, что сыворотка даёт способность управлять воронами, при ранении она ещё и заживляет ткани в разы быстрее, чем бинты и мази. — Как такое возможно? — «Вороны-убийцы» — это совершенно новый уровень, — вмешался Роджер. — Огонь, электричество, лёд — всё это игрушки по сравнению с «воронами». Ни один другой плазмид не даст того чувства контроля над живым существом, над другим сознанием. Он медленно выставил вперёд руку, вытягивая указательный и средний пальцы и через мгновение ему на руку приземлился влетевший в открытую форточку ворон. — Видите? — обратился он ко мне, поглаживая пернатого. — Вороны — очень умные и преданные существа. Если их однажды приручить — они тебя не оставят. — Этот плазмид не просто даёт силу — он меняет физиологию. Думаю, это нужно для лучшего контакта с птицами, — продолжила Анна. — Он делает кровь гуще, жилы — жёстче, кожу — прочнее. — А это не опасно? — Всякое новое открытие по-своему опасно, — сказал парень. — Для этого мы и здесь — покорить опасность, сделать её благом… Я рад работать с вашей женой, мистер Комсток. У неё есть инициатива и большие амбиции. Пока что клиника работает всего на тридцать процентов. Но когда мы запустим её в полной мере — она станет одним из ключевых мест Колумбии. *** Позже мы устроились наедине с Анной в местной оранжерее, которая находилась на верхнем этаже под стеклянной крышей. Лёгкие заполнял тёплый и влажный воздух, запах травы и дикорастущих ромашек. — Знаешь, я думаю закрывать эту комнату в дневное время на час-два под обслуживающие работы, чтоб у меня оставалось полчаса, чтобы просто побыть здесь в одиночестве, — обратилась она ко мне, слегка откидываясь на лавке. — В этом месте есть нечто завораживающее. — Как-то тут мрачновато, — скептически ответил я. — Не хватает света. — В этом и прелесть. Дикая природа, заключённая в каменную клетку — в этом определённо что-то есть. — Не стану спорить. Некоторое время мы молчали, слушая, как перекрикиваются между собой гордо восседающие на деревьях вороны. — Скажи мне, Зак, почему ты мне не сообщил о том, что Розалинда у нас дома, в нашем крыле? — Я… Я просто не увидел в этом необходимости. У неё сейчас очень трудный период в жизни, склоки с Финком, к тому же она болеет. И я решил, что будет правильно, если я немного присмотрю за ней. — Понятно. Я просто хочу, чтобы она поскорее оставила нас. В конце концов у неё есть свой дом, пусть там и отсыпается. Эти слова зажгли во мне злость, и я почувствовал, как моя ладонь непроизвольно сжимается в кулак. — Знаешь, новый приют почти готов, — произнёс я с нарочито натянутой улыбкой. — Скоро девочку закроют в четырёх стенах, и вы с ней больше не увидитесь! — Вот и хорошо, — с деланным равнодушием ответила она. Между нами повисла неловкая, напряжённая пауза. — Слушай, почему ты надела чёрное? — наконец решил сменить тему я. — Это же не твой цвет. — Мне нравится это платье, оно больше подходит к моему новому статусу. То синее слишком показушное… К тому же, я лично думаю, что чёрное мне очень даже к лицу. 7 Обрушение Мы с Робертом проведали Розалинду и поняли, что она идёт на поправку, и её тело и сознание избавлялись от токсинов. После этого мы уединились у меня в кабинете, чтобы подробнее обсудить случившееся и ещё что-то, о чём он не хотел говорить с Роз, пока она была в таком состоянии. — … Так что, мы ничего не предпримем в отношении Финка?! — возмутился Роб. — А что мы можем предпринять? Розалинда подписала все бумаги о правомерном трудоустройстве в его компании, препараты она принимала по своей воле, а свидетельств, что её доводили до суицидального состояния, нет и быть не может. Юридическая сила на его стороне. Нам ещё повезло, что он не постучал ногой мне в дверь сразу после того, как я увёл её с рабочего места. — Это неправильно, и ты это знаешь. — Знаю. Но в данной ситуации я думаю, надо решать проблему прежде всего изнутри. Роз в тот миг почти сломалась, и я не могу её за это осуждать. Мы сейчас должны делать всё, что можем, чтобы поддержать её, не дать упасть снова. — И что ты предлагаешь? — Просто быть с ней рядом. Прежде всего, я верю в твою поддержку, всё-таки для неё нет никого ближе тебя. — … Да, наверно ты прав, — произнёс он, задумавшись. — Проблема в том, что всё скатывается в какой-то ад… — В чём дело? О чём ты таком хотел со мной поговорить, что Розалинде этого не стоит слышать? — Слышал про вчерашнее обрушение высотки в Нью-Йорке? — Ну да, слышал. А что? — Это была высотка, построенная с использованием летучих атомов. Она должна была простоять без ремонта лет двадцать. Тот факт, что здание разрушилось под собственной тяжестью спустя год после основания, может говорить только об одном: летучий атом не так эффективен, как мы думали. — Что ты имеешь в виду? — с растущей нервозностью спросил я. — «Подвешенное» состояние атома — это заряд энергии, что ему дан. Но ни одна энергия не может циркулировать вечно, без расточения и рассеивания. Происходит энтропия, эффект слабеет, здание падает. Это не только ситуация конкретно с этой высоткой. По всей Америке сейчас происходят волнения, связанные с тем, что конструкции на летучих атомах приходят в негодность значительно раньше, чем могли предположить. — Хочешь сказать, что и Колумбия в один момент упадёт? — Не знаю. Это вероятный сценарий. Но похоже, не всё так просто. Если учесть наши последние наблюдения, то можно говорить о том, что разрывы создают некий энергетический фон, который продолжает поддерживать летучие атомы в активном состоянии. — А разрывы создаёт сила Лизы… — Проще говоря, девочка — это то, что удерживает этот город в воздухе. — Получается, что стоит лишь вывести её из города — как он начнёт разваливаться к чертям… — произнёс я с лёгким ошеломлением, пытаясь осмыслить услышанное. В руках Элизабет в прямом и переносном смысле оказывалось всё моё наследие, всё, что я когда-либо построил. — Наиболее вероятный вариант. — Значит нам стоит ещё больше задуматься над тем, чтобы обеспечить ей самую надёжную защиту! — воскликнул я. — Нельзя допустить, чтобы к ней и близко подобрались те, кто может причинить ей вред! — А у тебя есть какие-то идеи? — Я думал над этим. Я разузнал побольше про те человеко-машины, с которыми работала Розалинда, и выяснил одну интересную вещь: они там не просто новые тела делают, они сознание пациентов капитально переписывают. Человеческая психика, естественно, не может воспринять то, что на место тела ставят механическую бочку, в необработанном состоянии сознание просто разрушается. Потому им там промывают мозги, чтоб меньше думали и больше следовали инстинктам. И я полагаю, что это именно то, в чем мы и нуждаемся — огневую мощь, сталь и солдат мы всегда можем достать. Прежде всего нам нужен отлажено работающий, тщательно промытый мозг, который ценой своей жизни будет следовать за Элизабет. — Предлагаешь поместить девочку рядом с чужим человеком, чьё сознание будет перемолото в труху? — Не чужим — тем, кого мы оба хорошо знаем. Тем, кто по своей воле будет готов её защитить. 8 Дело психотерапевта — … И вы ждёте от меня, что я соглашусь промывать невинному человеку мозги?! — с возмущением воскликнул Пинчот. — Во первых, он далеко не такой, — спокойно отвечаю ему я. — Поверьте, я знал этого человека в прошлом, мне известно, на что он способен. Это прирожденный убийца: утраты прошлого, война и алкоголь выжгли в нём всю человечность. Перекроить ему мозг — значит сделать ему благо. Позвольте мне пояснить мою позицию. Знаете, я всё больше склоняюсь к мысли, что в обществе есть такие личности, которые для окружающих людей попросту опасны априори. Возможно, они являются такими даже ненамеренно, но деструктивное, порочное начало заложено в самой их натуре. Мы же не держим больных среди здоровых, а преступников среди добропорядочных граждан, верно? Так почему вдруг пьяница и убийца должен быть принят так же, как тот, кто творит и созидает? Если сознание заражено, если оно не поддаётся излечению, то не продуктивней ли вырвать такое сознание с корнем? — Я верю, что любое сознание можно исцелить. — А я готов утверждать, что нет. Слишком много видел того, что заставило меня усомниться в том, что люди способны меняться к лучшему. А во-вторых, девочке необходим надёжный защитник. Городу необходим защитник. Кто-то, кто не будет терзаться сомнениями и внутренними противоречиями, кто-то, кто выполнит задачу, как приказано. Тот, кто не скажет «нет». Подумайте сами: вы живёте в хорошем двухэтажном доме в Эмпории, у вас красавица-жена и достойная работа, которая позволяет вам делать жизнь других людей лучше. Пройдёт какое-то время и у вас наверняка появятся дети, которых надо взрастить, воспитать, дать образование… Вы ведь хотите всё это сохранить, не правда ли? Хотите, чтоб у ваших детей было достойное будущее, а у вас — размеренная старость, верно? Я не могу сказать вам всего, но, поверьте мне на слово: ваше будущее в маленьких ручках моего ребёнка. А соответственно, в ваших же интересах обеспечить ей самую надёжную защиту из возможных. — Всё равно это преступление против человечности! Если мы можем поступить так с одним человеком, что останавливает нас от того, чтобы проделать такую же промывку мозгов с кем угодно? Где та граница, где заканчиваются «правильные» люди и начинаются «негодные»?! — Я вижу, что вы берёте на себя слишком тяжёлый груз ответственности. Расслабьтесь, мистер Пинчот: я готов принять на себя моральную сторону этого дела и ответить за это, если что, по всей строгости. Посмотрите на этот вопрос так: вы — психотерапевт, медработник. Я заказываю у вас услугу, вы мне её предоставляете, я вам оплачиваю все неудобства. И все довольны! Что скажете? По рукам? — Услугу, говорите?.. Хорошо, я готов предоставить вам такую «услугу», но плата, которую я хочу за неё получить — особенная. — Назовите свою цену, — как можно сдержаннее, но всё же с некоторой заинтригованностью произнёс я. — Машина Лютесов может отправить человека в любую точку пространством и времени, верно? — Да, вы правы. — В моей жизни есть один момент, который очень многое изменил. Можно сказать, он был поворотным. Я хочу вернуться туда. Это плата, которую я хочу получить за свою помощь. — Договорились! — произнёс я, пожимая его руку. 9 Вороны Прошло почти две недели. Все эти дни закруглялись последние приготовления к переселению Элизабет, а также мы готовились к встрече с её будущим «охранником». В это же время клиника Анны постепенно набирала обороты. Насчёт изменения в продажах сигарет данных у меня не было, но я точно знал, что рейтинг потребления «Воронов-убийц», в силу агрессивной пиар-компании, подскочил чуть ли не в полтора раза. На территории клиники даже появился своего рода клуб поклонников «Воронов», который возглавил Роджер Марлоу. Они собирались каждый понедельник и четверг на заднем дворе клиники. И вот однажды Анна привела меня на очередной слёт участников. Это был тёплый весенний день, и мы с женой наблюдали за тем, как, подвластные самым умелым участникам клуба, вороны послушно летали стаями в безоблачном синем небе, выписывая скоплениями узоры странной формы и кружа виражи. Хотя наши отношения и были натянуты, я чувствовал, что Аннабель постепенно оттаивала. Мне было приятно смотреть на её лёгкую улыбку, когда она глядела на птиц. Она нашла людей, с которыми начала общаться, дело, которому была готова себя посвящать, и это вдыхало в неё новую жизнь. В тот день она даже позволила держать себя за руку. Мне казалось, что ещё немного — и она простит меня. А затем раздался выстрел. Стая птиц в панике разлетелась в стороны, а одна упала в траву замертво. Роджер отреагировал незамедлительно, ринувшись в сторону звука по ту сторону забора. Вновь раздался оглушительный хлопок (теперь уже стреляли в него), но тот уже в мгновение обернулся стаей птиц и, налетев на двоих молодых парней, пролетел сквозь прутья решётки. За какие-то секунды птицы повалили на землю обоих, затем вновь собрались в человеческую фигуру. Ещё через пару секунд перед нами предстал тот же Роджер, на его руках были когти и чёрные перья. Двое парней лежали на мостовой. Один корчился от боли, хватаясь за разодранную множеством птичьих когтей грудь, а второго Роджер прижал к земле, схватив за запястье когтистой лапой. На лице парня красовались три длинные, истекающие кровью красные полосы. — Ещё раз увижу здесь — пущу рожу на лоскуты! — прошипел Роджер в сторону парня, забирая у того пистолет. — Понял?! Парень, онемев от страха, лишь молча кивнул. Марлоу презрительно отбросил его в сторону и приказал обоим бежать прочь, что они и сделали. — Всего лишь дети, — обратился к нам он, когда подбежали к забору. Было видно, что с запястья ему на тыльную сторону ладони стекает тёмная кровь, судя по всему, от пулевого ранения. — Прихожане местной церкви почитают нас за сынов дьявола, просто потому, что мы используем вигоры и якобы живём не по-христиански. Порой попадаются и такие идиоты. В его отдающих желтизной глазах в тот момент был очень странный, нездоровый блеск, словно он находился в состоянии эйфории. Вигоры у меня никогда не вызывали доверия, а сейчас, когда они везде, я всё больше понимаю страх Розалинды перед ними. Кто знает, может они действительно раскрывают в человеке что-то, что по-хорошему не стоит открывать. 10 Величайшая ошибка Несмотря на изоляцию Колумбии от внешнего мира, я продолжаю стабильно получать новости от своих информаторов с поверхности. Иногда полезно знать, что происходит внизу, чтобы контролировать происходящее наверху. Одна из свежих новостей: на недавней международной конференции по поводу находящегося в самом разгаре строительства Нью-Пекина, президент США официально признал Колумбию «Величайшей ошибкой в истории Америки». Говорят, что его пафосная речь о том, как он сожалеет, что их славная Родина родила таких чёрных сердцем чудовищ, как «Основатели», сорвала шквал аплодисментов. Похоже, Дядя Сэм всерьёз взялся заметать следы. До меня дошли вести о том, что сейчас в крупнейших городах Америки проходило тихое, но повсеместное уничтожение свидетельств о том, что Колумбия когда-либо существовала. Изымались и утилизировались книги о летающем городе, вырезались страницы из учебных пособий, сжигали постеры и листовки, связанные с этим местом. Этого никогда не происходило. Скорее всего, единственное место, где через десять-двадцать лет сохранятся свидетельства о Колумбии — это Библиотека Конгресса США. А через полвека Колумбия останется в сознании людей лишь как нелепый миф, городская легенда. «Какой летающий город? О чём вы вообще? Не было такого…» В целом, они всё правильно делали: Колумбия — это жирное чёрное пятно на безупречной репутации США у мирового сообщества. Так что в их интересах было спрятать скелет в шкафу, продолжая выставлять себя белыми рыцарями, не способными на агрессию и неправильные решения. Проблема в том, что сметая сор под ковёр проблему не решишь. Всё, на что они могли надеяться — это, что мы больше никогда не заявим о себе, что мы просто исчезнем и будем сидеть тихо. Но ничто не может продолжаться вечно. Колумбия всё ещё была в воздухе, на ней всё ещё тонны оружия и множество людей, которые видели ситуацию как она есть. Разрыв в этой великой цепи лжи — лишь вопрос времени. Однажды мы заставим мир ответить за то, что они с нами сделали. 11 «Первая Леди» Наступил новый день, который нёс с собой примечательную дату. Мой день рождения. Я решил использовать этот день как повод, чтобы примириться с супругой и сделать нам обоим особый презент, который мы совершенно точно не могли себе позволить когда-то. Когда-то, но не теперь. Ранним прохладным утром, с первым появлением рассветного солнца, я вывел её на обзорную площадку на крыше нашего дома, с которой мы могли в полной мере полюбоваться видом открывающегося с высоты города в густых утренних облаках. По такому поводу мне даже удалось уговорить её надеть синее платье, и мои глаза радовались при виде лазурных нитей, переливаются в лучах рассвета. Но я привёл её туда, чтобы показать ей нечто большее, чем просто город. И пройдя ещё немного вдоль обзорной площадки, мы увидели импровизированную стоянку, на которой был пришвартован малый парадный дирижабль, рассчитанный на очень узкий круг персон. В свете утра золотистая ткань шара поблёскивала на солнце. — Что это? — с лёгким недоумением спросила она, подрагивая от холода. — А ты разве не догадываешься? Это мой подарок! — Да, я догадалась. Но зачем? — Как это зачем? Чтобы у нас было своё частное средство передвижения в этом городе, а не только служебный транспорт. — Это… Немного неожиданно. — Ты привыкнешь, — ответил я, довольно ухмыльнувшись. — Давай, полезай на борт! Мы зашли внутрь, тёплая кабина дирижабля приятно согревала после утренней прохлады. Я не уставал наблюдать за тем, как Анна с любопытством осматривала внутреннее убранство, которое при моём же участии обставляли в барочном стиле с его позолотой, пышностью, алыми тканями и лёгким излишеством. Ренессанс, как он есть. — Вокруг Эмпории, пожалуйста, — обратился я к пилоту за панелью управления. Уселись за столиком напротив обзорного окна, охранники снаружи отцепили канаты, и пилот без лишних слов поднял дирижабль, направив его прямиком в сторону центрального района. — Будешь? — сказал я, предлагая вино. — Нет, спасибо. — Да ладно тебе! Всего один бокал, в такой день! — настоял я, налив себе. — Ладно, — сдалась она, подставляя и свой бокал. За окнами проплывали тяжёлые многоэтажные дома и особняки, сады и торговые площади. Во всей Колумбии нет места большего изобилия, чем Эмпория — сосредоточие всей социальной верхушки города. На улицах города в тот момент почти не было людей, и это напоминало мне о днях, когда Колумбия ещё строилась, а её улицы были пусты и принадлежали только нам. — Как тебе этот аэростат? — войдя во вкус, я налил второй бокал. — Это красиво, дорогой, правда, — неуверенно ответила она. — Но… — Но? — Я не уверена, что это и правда было нужно. — Что ты имеешь в виду? — Сам посуди: за исключением служебных выездов, ты почти не выходишь за стены дома и стараешься решать все дела у себя в кабинете. А мне куда на нём перемещаться? В клинику, где большинство посетителей элементарно с трудом проживание оплачивают? — Ты слишком всё усложняешь, дорогая. Прежде всего это объект статуса. Мы можем себе его позволить, у нас достойное положение, над которым много работали. Так что я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы получить немного удовольствия от этого. К тому же я уверен, что ему применение найдётся. — Я всё понимаю, Захария, и не собираюсь рассказывать, как использовать средства. Но это ведь даже не наши средства — это деньги, которые приходят с отчислений налогоплательщиков. Они имеются, потому что люди нам доверяют. Я лишь хочу сказать, что можно было найти более рациональное применение. — Милая, ну зачем ты так? — воззвал к ней я, взяв Анну за руку. — Я хочу чтобы мы с тобой жили той жизнью, какую заслуживаем, разве ты не видишь? Я хочу как лучше. — Я знаю, Зак… Прости. Дело во мне. Я просто… Но прежде чем она успела договорить, раздался громкий клацающий звук удара метала о метал, а затем серия хлопков и тарахтение двигателя. Дирижабль неслабо тряхнуло, из-за чего Анна чуть не выпала с кресла, а бутыль с вином опрокинулась, и оно в тотчас разлилось по полу. — Что происходит?! — крикнул я пилоту, припав к полу и пригибаясь вместе с женой. — Нас подбили! — оперативно откликнулся тот. — Снайпер. Похоже, попали во внешний двигатель. Я перехожу на резервный мотор. До дока должны дотянуть. Раздался ещё один выстрел, и на этот раз он закончился глухим хлопком и последовавшим свистом воздуха под напором. Снайпер попал в воздушный шар. Пилот нажал на рычаг, и ввысь полетела сигнальная ракета, дающая понять, что наш аэростат в беде. Через две минуты примчалась воздушная полиция на канонерках. Стрелок, похоже, успел скрыться. Полицейские вызвались взять нас на буксир и сопроводить до дома. И пока шар на медленном ходу двигался к ангару, я молча сидел с Анной за столом, тщетно пытаясь найти плюсы в этой ситуации. По виду Аннабель было ясно, что она не хотела разговаривать. — Анна, извини за это, — выдавил я, как только мы приземлились, зная, что дальше нас будут допрашивать полицейские. — Я… — Не нужно, Зак, я не злюсь, — оборвала она. — Это было неудачное свидание, вот и всё. Я просто больше не хочу говорить об этом. *** — Как такое возможно?! — возмущённо обращаюсь я к Слейту. — В моём городе, в самом центре, посреди бела дня на меня нападает убийца, превращая мой дирижабль в груду хлама! А ведь это твоя задача следить за порядком! И куда смотрят твои люди?! — Это не более чем исключение из правил, Комсток, — ответил Слейт с таким видом, словно мои претензии несправедливы. — За каждым подобным претендентом в городе уследить не получается. Мы активизируем полицию и сделаем всё, чтобы найти виновных. — Это ведь явно не какой-то хулиган был, который решил поиграться с винтовкой. Стрелял профессионал. Кто бы это ни был, они знали, что я буду там, и всё спланировали. — Хотя мы и подавили восстания, это не значит, что вычистили сопротивление целиком: у них всё ещё остаются идейные союзники и сочувствующие по всему городу. Как среди рабочих, так и в более высоких сословиях. — Хотите сказать, что они могут собрать новое восстание? — Пока эти движения разрозненные и неорганизованные. Но если у них появится новый авторитетный лидер, который сможет сплотить всех вместе, то такой вариант исключать нельзя. — Значит нужно давить эту мразь! — воскликнул я. — Одна из ключевых задач — это избавить город от тех, кто стремится причинить ему вред и пошатнуть наши устои. Если хотим стабильного и ясного будущего, это первая необходимость. Я хочу, чтобы каждая рожа, каждый палец, каждый отпечатанный документ — чтобы всё ставилось на учёт и проходило проверку. Если наши граждане считают, что могут злоупотребить своей свободой — значит мы будем лишать их свобод! 12 Просто отпусти её Точкой нашего нового пространственно-временного перемещения стал пригород Нью-Йорка 1919 года. Лично мне это показалось странным выбором, но Роберт убедил меня, что именно эта версия Букера наилучшим образом подходила на ту роль, что мы ему подготовили. — В этой реальности при родах умерла мать, а ребёнок остался в живых, — объяснял мне Роберт, пока мы шли по залитым солнцем улицам среди типовых одноэтажных домов. — Этот ДеВитт провёл большую часть жизни взращивая дочь и заботясь о ней, в том числе на определенном этапе он порвал с пьянством, ради того чтоб она выжила. Он психологически готов к отведённой ему задаче. Мы вышли к последнему дому на улице, где пригород граничил с выездом на трассу. Это был непримечательный, но вполне аккуратный одноэтажный дом с красной крышей и побелкой на стенах, перед которым раскинулся небольшой ухоженный газон. Судя по тому, что трава стояла свежескошенная, а косилка была прислонена к белому забору, это была её работа. Погода стояла жаркая и влажная, и оттого запах травы ощущался ещё сильней. — В этой вселенной Элизабет двадцать шесть, — сказал Роберт, открывая калитку. — Таким может, вероятно, стать и твой ребёнок. Я просто хочу предупредить, что подобная встреча может выйти немного… Странной. — Я готов, давай просто покончим с этим, — ответил я, выдохнув и позволив Роберту постучать в дверь. Потребовалось постучать два раза. Уже подумали, что дома никого не было, как за мгновение до того, как мы стали пробовать в третий раз, открыла она. Слегка прислоняясь к дверному косяку, стояла девушка в старых потёртых джинсах и белой майке, потирая заспанные глаза. Вид у неё был усталый и слегка растрёпанный. Должно быть, мы её разбудили. — Здравствуйте… Вы кто? — сквозь зевок протянула она, поправляя свои длинные жидкие волосы, доходящие до лопаток. — Добрый день, мисс ДеВитт, — обратился к ней мой напарник, представляя ей документы. — Меня зовут Роберт Лютес. Мы с моим партнёром работаем на правительство. — Очень приятно, Элизабет, — слегка растерявшись и с настороженностью ответила она и перевела взгляд на меня. — А вы… — Моё имя — Захария Комсток. Мы бы хотели поговорить с вашим отцом, если есть такая возможность. — Боюсь, что он сейчас спит. Но, если это срочно, я могу его разбудить. — Что вы, нет необходимости, Захария и я никуда не торопимся, — дружелюбным тоном ответил Роберт. — Не возражаете, если мы войдём? — Да, пожалуйста, — всё ещё сомневаясь, но уже с меньшей опаской ответила девушка, пропуская нас в дом. Я заметил, что на ней, похоже, были отцовские брюки, так как они заметно свисали, удерживаясь лишь туго затянутым ремнём. Да и рыжие тапочки на её ногах были очевидно великоваты для неё. Её фигура была очень тонкая, почти тощая. В обществе людей, не обременённых воспитанием, таких называют «вешалки». Дом был на удивление ухоженный и уютный. Пусть и в лёгком беспорядке, но все вещи были разложены по своим местам: не было никаких разбросанных бумаг или скомканной одежды, даже спальное место Элизабет на диване было аккуратно убрано. Очевидно, что она присматривала здесь за порядком, не позволяя превратиться дому в свинарник. Но даже не беря в расчёт присутствие женской руки, само место ощущалась совершенно по-другому, в сравнении со старой квартирой меня/Букера. Если та каморка отдавала серостью и затхлостью даже в самые яркие дни, то в этом пригородном доме преобладали тёплые тона и мебель орехового цвета. Устроились на совмещенной с гостиной кухне. Элизабет села напротив меня и Роба, положив руки на стол. Как и следовало ожидать, все тонкие бледные пальцы, которыми она постукивала по дереву, были целы. — Ох, где же мои манеры! — спохватившись, произнесла она. — Хотите чаю? — Да, не откажемся, — ответил Роберт. Осмотревшись по сторонам, я только в этот момент заметил висящий на крючке в коридоре больничный халат. Похоже, девочка решила пойти по стопам матери. — Так зачем вы здесь? — не без любопытства спросила она и поставила кипятиться воду. — Как я уже сказал, работаем на правительство, — начал мой товарищ. — Проект «Перерождение». Мы занимаемся социальной и физической адаптацией ветеранов войны, помогаем им привыкнуть к мирному времени после пережитых на войне травм. — Но почему именно мой отец? — Заслуги вашего отца на битве при Марне были отмечены медалью почёта. Второй на его счету. Он — герой своей страны, и мы считаем, что его пример может хорошо сослужить всем нам… — А вы в больнице работаете? В какой лечебнице? — вмешался я, устав слушать этот бред. — Да, я медсестра. Клиника в центре города, — произнесла Элизабет, засыпая заварку и наливая кипяток. — И живёте здесь? — Нет, я снимала квартиру в городе. Была вынуждена переехать, после того, как отца привезли домой в инвалидном кресле. Кто-то должен о нём заботиться. — А что с вашей матерью? — спросил я, стараясь игнорировать осуждающий взгляд Роберта. — Матери нет. Она умерла, рожая меня, — ответила Лиз, ставя чайник и чашки на стол и садясь напротив. — Жаль это слышать… Будете? — предложил я, достав пачку сигарет. — Да, спасибо, — она взяла одну и пододвинула к себе наполненную окурками пепельницу. — А ваш отец вам о матери не рассказывал? Как они познакомились, например? — спросил я, пробуя крепкий чай. — А почему вы спрашиваете? — Видите ли, я служил с ним в одном полку в то время, когда мы брали Вунден-Ни. Скорее всего, он меня сейчас не вспомнит, почти тридцать лет минуло как-никак, но я знал его. Можно сказать, мы с ним товарищи. — Он не любит говорить про Вундед-Ни. — Это в его стиле, — подтвердил я. — Он не хочет признавать своих заслуг. Всегда отличался скромностью… — Нам было бы полезно хоть немного узнать о вашей матери, — всё-таки решил поддержать мою линию Роберт. — Нам важно понимать, что за человек перед нами. — Отец иногда рассказывает о матери, — сдалась Элизабет. — Не часто, но истории довольно интересные. Они познакомились необычным образом. Дело в том, что он работал на службе у Пинкертона, в том числе в качестве охранника: ему поручали разгонять демонстрации рабочих. Во время одного из таких бунтов он получил тяжёлые травмы и попал в больницу, где моя мама трудилась медсестрой. Он пролежал там почти месяц, а она всё это время заботилась о нём. В день, когда его выписывали, он сделал моей маме предложение… — Сочувствую, — искренне произнёс я. — Пустое, — с тоской отмахнулась она. — Но вы бы хотели знать её… — Хотела бы, но прошлое не вернуть. — Вы считаете? — Да, я верю, что настоящее — это дар. — Идеалистическая позиция, — заметил я, допивая чай. — А вы во что верите? — Я убеждён, что наше настоящее — такое, каким мы хотим его сделать. Изменить можно всё. — Я считаю, что надо прежде всего самому меняться. И становиться лучше. — Не стану спорить… А у вас молодой человек есть? — решил я сменить тему. — Боюсь, вы заходите слишком далеко в своих вопросах, — отрезала она. Внезапно из спальни в другом конце дома послышались звуки движения. — Кто там, Лиз? — раздался заспанный мужской голос. — К нам пришли визитёры, пап, — ответила Лиза, встав и направившись в спальню. — Говорят, что они из правительства. Через несколько минут она вышла из спальни и катила перед собой отца в инвалидном кресле. Пусть я и узнал знакомые черты, этот Букер был совершенно отличен от той версии, что мы видели ранее. Можно было даже сказать, что он являлся её противоположностью. Перед нами был слегка полноватый, но крепкий мужчина сорока семи лет. С твёрдыми чертами чисто выбритого лица, с аккуратно уложенными волосами и сединой на висках. Он глядел на нас с лёгким подозрением и в то же время любопытством, словно догадывался, зачем мы здесь. — Добрый день, — обратился он, пожимая нам руки. — Я Букер ДеВитт. Чем могу быть полезен? — Здравствуйте. Я Роберт Лютес, а это Захария Комсток. Мы представляем проект «Возрождение», — Роб передал ему папку с документами. — Это секретный правительственный проект, целью которого является изучение методов социальной адаптации солдат в послевоенном мире. — И в чём же особенность этого проекта, что он секретный? — с любопытством произнёс Букер, вопросительно подняв бровь. — Видите ли, война, что произошла в Европе, показала нам, что общество совершенно не готово не только к военным действиям, но и тому, что происходит после войны. Сотни и тысячи бывших солдат возвращаются к гражданской жизни с неясной системой ценностей, с утраченными ориентирами, чувствуя себя в социуме как звери в клетке. Нет отглаженных методов адаптации ветеранов обратно к мирной жизни, нет выстроенной культуры отношения к ветеранам. То что мы имеем сейчас — это сродни народной медицине в сравнении с профессиональной хирургией. — Допустим. И что из этого проистекает? — Нужна система, которая позволяла бы военным в гражданской жизни чувствовать себя по-человечески, при этом не лишая их готовности защищать родную землю снова, — с жаром произнёс Роберт. — И для этого нам нужны такие люди как вы. Вы же понимаете, что войны не закончатся. Не в этом столетии точно. Выработка прогрессивных методов соц-адаптации ветеранов позволила бы нам получить значительное преимущество не только в войне, но и после. — И вы хотите использовать моего отца как подопытную крысу? — съязвила Элизабет. — Нет, это не так. Мы лишь хотим помочь: дать ему шанс изменить свою жизнь и помочь другим. Вложиться в будущее. — А вы так уверены, что ему нужна помощь? Он — сильный человек! Он растил меня в одиночку, он воевал, он учится жить с болью и травмами! А теперь приходите вы и говорите, что его жизнь не такая, как должна быть?! — Элизабет… — вмешался Букер. — Пожалуйста, оставь нас наедине. Я хочу поговорить с ними. — Но, пап… — Всё будет хорошо, верь мне. Недовольно выдохнув, она встала и вышла на улицу, оставив нас втроём. — Итак, почему вам понадобился именно я? — поинтересовался он. — Потому что вы проявили себя на поле боя, показав исключительную отвагу и силу воли, — заявил Роберт. — Ваш пример мог бы стать полезным материалом для будущих поколений. — Я просто делал свою работу, как и многие молодые ребята и мужчины с семьями, которые полегли на поле боя в те дни. Чем вдруг мой случай стал таким специфическим? — Дело не только в том, что вы воевали, но и в том, что вы вышли из войны с травмами, которые на сегодняшний день считаются неисправимыми, — вступил в диалог я. — Есть ещё одна причина, почему проект секретный. Мы не просто предлагаем вам новую жизнь, мы предлагаем вам новое тело. У военного министерства есть технологии, способные составить полноценную замену утраченным конечностям. — Складные истории у вас, — с усмешкой произнёс Букер. — Это вовсе не сказки. Это реальность, которую мы делаем здесь и сейчас. И у вас есть возможность стать её частью. — Понятно… — задумчиво произнёс он после небольшой паузы, обхватив пальцами подбородок. — Я так понимаю, вы собираетесь забрать меня с собой навсегда, верно? От столь прямого вопроса мы даже оказались в некоторой растерянности. Краем глаза я увидел, как за окном Лиза ходила по газону, проверяя, везде ли трава скошена ровно. — Впрочем, можете не отвечать. Это не важно, — продолжил он, видя нашу растерянность. — Можно закурить? — Конечно, — ответил я, протянув ему сигареты. — Если я отправлюсь с вами, можете ли вы пообещать, что позаботитесь о моей дочери? — Мы готовы помочь всем, что в наших силах, — ответил Роберт. — Я хочу, чтобы, когда меня с ней не будет, она ни в чём не нуждалась, — сказал он, закуривая. — Денег от вас она не примет, так что я хотел бы передать их ей сам. Это моё условие. — … Хорошо, — наконец ответил я как можно более сдержанным тоном, выкладывая на стол купюры. — Деньги для нас — не проблема. — Тогда мы договорились, — ответил он, пересчитав сумму, и мы скрепили договор рукопожатием. Я честно постарался не выказывать брезгливости. — А теперь, если вы позволите, я бы хотел оставить ей послание. Передайте мне, пожалуйста, бумагу и ручку. Мы это и сделали, после чего перешли в соседнею комнату, позволив ему свободно изливаться на бумагу. — Ты уверен, что мы поступаем правильно? — выразил сомнение Роберт, слегка трясущимися руками зажигая свою трубку. — У меня нет сомнений. Я ведь уже тебе говорил, на что этот человек способен. Что он из себя представляет. Он может выглядеть и вести себя по-другому, но это тот, что пристрелил ребёнка на моих глазах, тот ублюдок, из-за которого моя девочка осталась без пальца! Рваная рана от пули в груди годовалой девочки, Роберт! Жаль, что ты этого не видел… — я чувствовал, как моё лицо невольно скривилось в горькой ухмылке. — Нет, я ему не прощу. Я ему никогда, блядь, не прощу… — Я закончил! — донёсся оклик Букера из кухни. — Прекрасно! — откликнулся я и вновь обратился к Роберту. — Давай просто покончим с этим. Мы вышли из комнаты. Букер запаковывал деньги и письмо в конверт. — Личные вещи с собой брать? — Они вам не понадобятся, — ответил я. Букер просто понимающе кивнул, не став задавать лишних вопросов. После этого он переместился в спальню и через пару минут вернулся уже с небольшой наплечной сумкой, которая, похоже, досталась ему в армии. — Готово, можно ехать. Я и Роберт вышли во двор, и Элизабет, которая не находила себе места, шагая по траве взад-вперёд, увидела нас и быстро подошла. — Что это, пап? — не желая принимать происходящее, обратилась к нему Лиза. — Я отправляюсь с ними, — твёрдым голосом ответил ДеВитт. — Но… Почему? — Ты не должна посвящать себя мне. Эти люди знают, что делают. Я буду с ними работать. — Но, пап, всё же было нормально, — взмолилась она, наклоняясь к нему. — Я что-то не так сделала? — Милая моя, доченька, — произнёс он, ласково взяв её за руку. — Я люблю тебя, верь мне. И именно поэтому каждый из нас должен начать жить своей жизнью. Я хочу чтобы ты поступила в хорошее училище, чтобы ты получила достойное образование и наконец стала тем врачом, каким заслуживаешь быть. — Какой в этом смысл, если рядом не будет тебя? — промолвила она, силясь сдержать слёзы. — Ты гораздо сильнее, чем можешь себе представить, — сказал он, мягко утирая её глаза. — Ты сильная, ты добьёшься всего, что захочешь, я в этом уверен. И этот путь ты должна пройти сама. — Пап… Мы ведь ещё увидимся? — Конечно, однажды мы обязательно встретимся… Иди ко мне. И она упала на колени, обнимая этого стареющего калеку. — Я люблю тебя, пап, — прошептала она, прижимаясь к его плечу. — И я тебя. Будь сильной и не бойся ничего. Мы все вчетвером разделяли желание не затягивать расставание ещё больше, а потому без лишних слов распрощались и разошлись, как в море корабли, навсегда оставив этот дом и эту сделку. — И всё-таки что ты написал в том послании? — поинтересовался я, пока мы шли вниз по улице. — Лишь попросил, чтоб она меня не искала и не винила себя в моей судьбе, остальное вам знать не обязательно… — погасшим голосом отозвался Букер. — Закурить есть? Я протянул ему сигарету и спички, украдкой доставая тряпку и хлороформ и стараясь игнорировать осуждающий взгляд Лютеса. — Я не знаю, что вы задумали, но давайте решим это быстро. Ни к чему растягивать удовольствие. — Ох, Букер, мой Букер! — с ухмылкой произнёс я, пропитывая ткань жидкостью. — Ты даже представить себе не можешь, какие у меня на тебя планы… *** Перед тем как поместить Букера внутрь механического тела, в котором он станет надёжным охранником для моей дочери, ему была необходима определённая психоэмоциональная подготовка. Подготовка, которая бы освободила его сознание от ненужных мыслей и чувств. Букер лежал в центре лабораторной стерильной комнаты на операционном столе в окружении подчиненных мне врачей во главе с доктором Пинчотом. Его руки, туловище и голова были жёстко зафиксированы ремнями. К его вискам были приставлены два электрода, раз в минуту пускающие электронный разряд, поддерживающий его мозги в стимулированном состоянии. А по его жилам растекались деформирующие сознание препараты. Из граммофона напротив стола играла искаженная и замедленная версия канона Пахельбеля, а за граммофоном стоял проектор, на котором прокручивались кадры со съёмками моей дочери, Острова Монументов и кадрами с полей сражений и фотографии мёртвых тел. Сквозь эту какофонию звука и кадров видеоряда ему следовало уловить одну простую идею: он обязан защищать моё дитя любой ценой. Мы с Робертом и Розалиндой наблюдали за всем этим с обзорного мостика, смотря на то, как ДеВитт беспомощно трепыхался, как рыба на суше, пытаясь вырваться из сковавших тело ремней. Сквозь зажатые фиксатором зубы были слышны его неразборчивое мычание и стоны агонии. — Он не выдерживает, — с тревогой заметил Роберт. — Возраст даёт о себе знать. Может стоит дать ему обезболивающее? — предложила Розалинда. Я не хотел чтобы Роз находилась здесь. Но как только она получила весть о том, что появился подопытный, сразу же выразила желание поучаствовать, сославшись на то, что у неё уже есть опыт. «Иначе все эти смерти не имели смысла», — подытожила она. — Нет, пускай уж терпит, — отрезал я. — Как я терпел. Как мы все терпели. Если не выдержит, значит не стоит он того, чтобы быть охранником моей дочери. Очередной разряд, и вот изо рта объекта потекла пена, и он выдавил из себя вопль. Пинчот явно был обеспокоен, что было видно даже за его медицинской маской. Я же глядел на это равнодушно и абсолютно игнорировал презрительный взгляд Роберта. — Если он смог тебя разжалобить, открою тебе секрет, — язвительно обратился я к нему. — Когда мы закончим с ним, когда поместим в костюм, от его прежней личности не останется ничего. Его прошлое, его мысли, его страхи, его боли — всё это будет стёрто. Даже его лицо не будет иметь значения. Раздался очередной выкрик, и Букер выгнулся вперёд всем туловищем, глотая воздух. Роберт посмотрел на Роз, ища её поддержки, но та пожелала остаться нейтральной, а потому отводила взгляд от его глаз. — Нет, с меня хватит, — не выдержал он и бросился к микрофону, дабы его голос услышали врачи. — Кто-нибудь, дайте ему обезболивающее! ДАЙТЕ ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕЕ!!! Медики подчинились, и в вену подопытного практически сразу ввели раствор, слегка облегчивший его метания, на что я лишь презрительно фыркнул, сложив руки на груди: — Как угодно. 13 С глаз долой Сила Элизабет всё больше выходит из под контроля. С тех пор как мы свели инъекции ингибитора к минимуму, разрывы появляются всё чаще и чаще, а Роберт не может присматривать за девочкой всё время, так же как не может этого делать и Розалинда, что вместе с Пинчотом целиком посвящает себя Букеру и работе с Финком. Это нужно прекращать, тем более, что я не готов ко второму явлению поезда. Или чего похуже. Сегодня, в очередной раз навестив Лизу в её спальне, я увидел, как напротив её кроватки был открыт небольшой разрыв, из которого доносилась некая музыка. Но больше чем этому я был удивлён виду Анны, которая сидела с ребёнком на руках напротив разрыва и взирала на него так, словно он её не пугал и не приводил в недоумение. На её лице читалось скорее некое любопытство, словно она смотрела на некую абстрактную картину, пытаясь понять её смысл. Я подошёл к ней совсем близко, вороватым движением подобрав с прикроватного столика снотворные таблетки. Она даже не посмотрела на меня, продолжая пристально глядеть в разрыв. Ребёнок в её руках был на удивление спокоен. — Всё хорошо? — осторожно спросил я. — Слышишь? Там музыка… — сказала она, словно одурманенная, уставившись в разрыв. Порой я чувствую, что должен, Должен прочь бежать. От той боли, что ты сердцу Продолжаешь причинять. — Анна, тебе не стоит на это смотреть, — попытался вернуть её к реальности я, коснувшись плеча, но она лишь отстранилась, не отрывая глаз. — В этом есть что-то знакомое. Я лишь должна понять, что именно, — с холодом по коже я наблюдал, как из её носа шла кровь. Любовь, что разделяем мы с тобой, Пошла дорогою кривой. Я теряю рассудок, В тревоге не могу заснуть на протяжении суток. В глазах помутнело, а во рту появился неприятный соленый привкус. Я чувствовал, как с каждой новой секундой мне всё более дурно. Это надо было остановить. Однажды я к тебе стремился, Теперь же бегством вынужден спасаться. От твоей гнилой любви Не в силах больше я метаться… — Всё, с меня хватит, — воскликнул я, силой вырвав Элизабет из рук Анны и запихивая таблетку ребёнку в рот. — Что ты с ней делаешь!? — вскрикнула Анна, вскочив со ступа. — Она должна спать!!! — вне себя проорал я, когда таблетка выпала из её рта на пол. Девочка вырвалась из моей хватки и громко заверещала. — Оставь её! — выкрикнула Анна и больно ударила меня по лицу. Я стоял перед ней, застыв в ошеломлении. Меня наполняла злость и разочарование. Я был готов возненавидеть Аннабель за её бесчувственность, за её отказ даже попытаться понять меня. Не знаю, что бы я сделал, если бы в этот момент в комнату не вбежал услышавший крики Роберт. Очнувшись, я понял, что разрыва больше нет. — Да пошла ты… — процедил я, грубо спихнув ей ребёнка на руки под её шокированный взгляд. — Делай что хочешь! 14 Из сердца вон Этой же ночью меня разбудили со срочными новостями о том, что в клинике Аннабель произошёл пожар. В течение пары часов верхние этажи здания и частично оранжерея выгорели практически полностью. Никто в огне не погиб, но несколько человек увезли с серьёзными ожогами. Практически сразу после случившегося, мистер Марлоу выступил с заявлением, что клиника временно прекращает свою работу. Но уже сейчас можно прогнозировать, что скорее всего это навсегда. Полиция говорит, что вероятнее всего произошла утечка газа, но Роджер Марлоу, в противовес своему отцу выступивший в поддержку Анны, убеждён, что это был поджог. «Мы это просто так не оставим! Мы соберём Воронов и будем бороться за то, что наше!» — заявил он. Я хотел проведать Анну после случившегося, попытаться с ней поговорить, но когда я пришёл в её спальню, там никого не было, а её вещи были расшвыряны по полу. На испорченных покрывалах и занавесках я нашёл рваные дыры, похожие на следы вороньих когтей. Когда я спросил служанку, что именно произошло, она сказала, что не смогла ничего разглядеть, так как, едва её заметив, Анна швырнула в неё тяжёлой книгой и прогнала прочь. Я извинился перед работницей, дав внеплановый выходной. Скорее всего, она ушла вместе с Роджером. Нет смысла её преследовать. Я не уверен, что вообще имеет смысл кого-либо преследовать. *** — … По поводу расследования: я хочу, чтобы его закрыли как можно скорее, — высказался Финк при нашей встрече на следующий день. — Марлоу и его братия катят бочку на администрацию «Дома Лазаря», стопорят им работу. Это неприемлемо. — Тебя так заботит здравоохранение в Колумбии? — с усмешкой поинтересовался я. — Меня заботят инвестиции. Я выкладываюсь в их оборудование, в их персонал, даже лекарства, что там предоставляют, частично с моего конвейера. Это всё деньги. А судебное разбирательство, которое пытается пропихнуть этот юнец, также несёт с собой издержки и бессмысленную трату времени. Я знаю, что сегодня ты будешь присутствовать на конференции по поводу произошедшего, и хочу, чтобы ты выступил с официальным заявлением, в котором скажешь, что не считаешь кого-либо виноватым в произошедшем, это просто несчастный случай. — Я тебе чем-то обязан, чтобы заниматься этим? К делам Анны я не хочу себя причислять. Она большая девочка, сама разберётся. — Может ты и прав, — язвительно протянул Финк. — Наверное, мне не стоит предъявлять к тебе претензий за то, что вы с Лютесами в тайне от меня используете мои ресурсы для того, чтобы обустроить на Острове Монументов камеру для твоей малявки, что вы за мой счёт конструируете летающего робота для личного пользования! Вы правда думали, что я не разнюхаю? — Можешь расслабиться, мы догадывались, что ты разнюхаешь. Всё не так просто, как ты думаешь, давай я тебе сейчас разъясню… После этого я почти что час растолковывал Финку, как работают силы Лизы. Про Букера ничего говорить не стал, объяснив её способности простым несчастным случаем, произошедшим с машиной Лютесов. Про то, что от её жизни зависит, останется ли город «на плаву», я говорить не стал. У девочки есть опасная сила, которую необходимо сдерживать и охранять — это всё, что Финку следует знать. — … Так что в твоих интересах обеспечить девочке безопасность. Если ты хочешь сохранить жизнь в этом городе, как она есть, конечно. — Да уж, завернули — так завернули… А ведь это я все эти концепты Лютесам показал. Те, что с механическим костюмом для вашего «охранника». Ты даже не представляешь, какие чудеса демонстрируют мне эти разрывы. А теперь заявляешь мне, что твоя девчонка умеет их открывать? — Да, это так. Мы должны держать её в башне, чтобы её силы не вышли из-под контроля. И чтобы они не оказались не в тех руках. — О, я уверен, что ты готов на всё, чтобы её защитить… Но если такая информация попадёт не в те круги, всё может закончиться очень плачевно. — Ты на что-то намекаешь? — бросил вопрос я, глядя на него исподлобья. — Ни на что, просто для такой протекции тебе пригодится моё покровительство. А если ты ищешь моего покровительства, я жду, что ты будешь моим другом. — Я понял, о чём ты. Хорошо, я поддержу эту вашу клинику… И всё-таки, просто любопытно, ваши подожгли? — Нет конечно. От самодурства одной бабёнки мне ни горячо, ни холодно. А даже если и мы, это что-то меняет? — Естественно нет. 15 Над пропастью во ржи И вновь я в исследовательском центре, наблюдаю, как по ту сторону стекла побелевшего и обритого наголо Букера кормят через трубочку, а тот с отсутствующим видом и стеклянными глазами проглатывает пищу, словно каждый глоток бульона даётся ему с болью. — Как состояние пациента, доктор? — обращаюсь я к Пинчоту. — Его воля практически сломлена, но механизмы лояльности ещё не сформированы до конца. Мы можем направлять его, указывать, что делать, но пока не нашли способ выработать в нём привязанности к девочке. — Значит, ищете способ эту привязанность выработать. Но приоритетной задачей остаётся управление — нужно, чтобы он чётко выполнял указания, и необходимы механизмы сдерживания, чтобы Букер не выходил из-под контроля. Что насчёт «свистка»? — «Свисток» почти готов. Я и Розалинда выработали у него реакции на определённые звуковые сигналы и ноты. Теперь стараемся добиться, чтобы он также научился воспринимать более сложные звуковые команды в виде набора нот. Конечно, это потребует какого-то времени, но уже сейчас можно прогнозировать, что в ближайшее время «свисток» позволит нам контролировать каждый шаг. — Прекрасно! Видите, мистер Пинчот, говорю же вам — вы настоящий гений! — Спасибо, — с растерянным видом произносит Пинчот, словно его не за что было хвалить. — Знаете, я бы хотел поговорить по поводу оплаты… — Да, конечно, я слушаю. — Я поговорил с Розалиндой, она ответила, что вернуть меня в то время, о котором я говорю, вполне возможно. Если вы позволите, я бы хотел сделать это как можно раньше. Хоть сегодня. — Конечно, у меня нет возражений. — Благодарю, мистер Комсток… Я был бы рад, если вы сможете присутствовать при этом. — Что вы имеете в виду? — недоумеваю я. — Я хочу сказать, что вы, как и я, стремитесь исправить ошибки своего прошлого. И подумал, что проблема, которую я хочу решить, будет достаточно близка и понятна и вам… Я просто думаю, что, когда вернусь оттуда, мне потребуется некоторое время на осмысление всего этого, обсудить это с кем-то. А с кем, кроме вас? Может, вам самому будет интересно взглянуть на мою ситуацию… — Конечно, Френсис, я готов в этом поучаствовать. Вы мне очень помогли, и я перед вами в долгу. А я привык возвращать долги. *** Позже, этим вечером, мы встретились с Лютесами. Обговорив все действия, решили, что с Пинчотом пойдёт Роберт, а мы с Розалиндой будем ждать. Френсис пообещал, что как только всё закончиться, он расскажет нам, ради чего всё это было затеяно. Наверняка было известно лишь то, что он хотел вновь увидеть некий момент из своего детства. После этого мы провели уже хорошо знакомые нам троим манипуляции, открыли разрыв, и с гулким хлопком перед нами появился окружный проход в залитое солнцем поле ржи. Френсис с Робертом шагнули в разрыв и оказались на той стороне. От перехода Пинчота слегка пошатывало, но, похоже, он был в пределах нормы. Роберт помог прийти ему в чувство и дал платок, чтобы протереть кровоточащий нос. И затем они исчезли в глубине поля, оставив нас с Розалиндой в ожидании. Впервые за всё время я участвовал в использовании машины, наблюдая, так сказать, со стороны. И у меня появилась возможность поглядеть за тем, как Роз регулирует работу устройства и проверяет состояние генераторов. Увлекательнейшее зрелище, в общем. Прошло где-то десять минут. — Роз, может чаю? — предложил я. — Да, давай. Я заварил нам по чашке и включил граммофон, поставил Бетховена. Сразу же волной прокатилось громовое вступление пятой симфонии. Мне было приятно, когда я увидел на лице Розалинды немое одобрение. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я, передавая ей чашку. — Мне уже лучше, спасибо. Давай больше не будем говорить о случившемся. Я хочу двигаться дальше. — Согласен. Знаешь, в конечном итоге каждый из нас платит свою цену. Ради того, чтобы быть хозяином судьбы, я плачу молодостью и здоровьем, прогресс оплачивается воинами, новая жизнь старым телом. Нет света без тени. — Просто нам надо больше думать не о том, чем мы пожертвовали, а о том, что мы можем сделать, — подытожила она. — Я знаю, Зак. — Глухой гений музыки, — тихо прокомментировал я, погружаясь в течение симфонии. — Не это ли доказательство тому, что жизнь никогда не ломает до конца? Прошло ещё около пятнадцати минут. Машина всё также беспристрастно гудела, озаряя комнату своим мерным сиянием. — Слушай, я пойду разведаю, что там происходит. У меня неважное предчувствие. Обещаю, я не буду уходить далеко и, если что, сразу вернусь. — Да, иди, — сухо ответила она. — Мне не впервой держать пост. Я ступил на ту сторону разрыва. Свист ударившего в лицо тёплого ветра смешался со звоном в ушах, который обычно бывает, когда вступаешь в непривычную реальность. Передо мной расстилалось огромное поле золотистой ржи. Вдалеке за полем и рекой виднелась небольшая деревня, а над головой простиралось алеющее закатное небо. Я пошёл вперёд, расталкивая ряды посевов, и чем дальше я уходил, тем насыщеннее становилось небо впереди. Солнце близилось к горизонту, и скоро должно было начать темнеть. Мне совершенно не хотелось потеряться здесь, так что я поспешил вперёд. Я двигался так ещё где-то пару минут, пока не услышал крики боли. Похоже, это был Френсис. Слегка пригибаясь на всякий случай, я бросился бежать вперёд, окликая их с Робертом. Лишь в самый последний момент, пошатнувшись от инерции, я успел остановиться на краю глубокого оврага, дна которого было почти не разглядеть в вечерних сумерках. У меня похолодело в жилах: если бы я вовремя не посмотрел под ноги, то упал бы с обрыва. Я огляделся по сторонам и увидел Френсиса с Робертом на краю этого же оврага примерно в ста метрах от меня. Аккуратно ступая по краю, я приблизился к ним. Пинчот выл, как побитая собака, упав на колени, а Роберт прижимал его к себе и пытался успокоить бедолагу. — Что произошло?! — недоумевал я, глядя на покрасневшее от истерики лицо Френсиса. Роб посмотрел на меня совершенно растерянным взглядом, не зная, что ответить. — Он не должен был умереть… Не должен! — прокричал доктор, попытавшись вырваться из хватки моего товарища. — Что случилось, Френсис? — обратился к нему я. — Пожалуйста, поговори со мной! Увидев меня, Френсис вроде немного успокоился и попросил Роберта отпустить его, пообещав, что не будет делать глупостей. — Я… Я не понимаю… — пробормотал он, оседая на краю оврага. — Я знаю, что тебе больно, друг, — сказал я, крепко взяв его за плечо. — Но, прошу, расскажи, что произошло. Не торопись. — Я… У меня был товарищ. Мы с ним играли вместе в этом поле, когда были детьми. И посреди поля была пропасть… Пропасть во ржи. Родители предупреждали, что в неё можно свалиться, не разрешали играть в этом поле… Но мы не слушали, мы были глупыми мальчишками. И мой друг… Он… Я посмотрел на дно оврага и увидел там, в темноте, недвижимое тело маленького мальчика, лицом обращённое к небу. — Я думал, что, став врачом, я смогу помочь всем… Думал, что как психолог смогу решить любые проблемы, — попытался он завершить оборванную мысль. — Я пришёл сюда, чтобы не допустить этого момента, чтобы уберечь… Но… — Твой друг на дне оврага? — невольно слетело с моих уст. — Нет, — проскрипел он сквозь вновь нахлынувшие слёзы. — Это я… — Что это значит? — обратился я к Роберту. — Он попытался спасти своего друга, но в итоге… — не смог окончить Роб, вновь прижимая к себе Пинчота. «Но в итоге угробил себя маленького», — мысленно закончил я за него. 16 Орден Ворона Прошло больше недели. За это время я не получал никаких новостей от Анны. Она практически поселилась обгоревшем в доме Марлоу, где тот со своими приближёнными и друзьями собрал «Орден Ворона» — закрытое общество, которое, по их же заявлениям, придерживается особых взглядов на будущее Колумбии. Ко мне домой она приходит лишь время от времени на короткую ночёвку или чтобы взять какие-то вещи. Максимум нашего контакта во время таких визитов — это секундная встреча взглядами. И вот я пригласил Роджера к себе в кабинет, чтобы разъяснить ситуацию. Он сидел напротив меня, а я склонил голову над письменным столом, обдумывая, с чего начать разговор. — У вас есть ко мне какие-то вопросы, мистер Комсток? — решил вступить Роджер. — Да… Да, есть. Что происходит с моей женой? Что она делает в вашем обществе? — Она такой же его член, как и все остальные среди нас. Она сама выбрала присоединиться к нам,— холодно бросил он. — И чем ваше общество настолько привлекло её? — скептически поинтересовался я. — Я думаю, мы просто разделяем общие взгляды. — И на что именно? — На жизнь. — И что же подразумевают эти ваши взгляды на жизнь? — с усмешкой спросил я. — Вы носите чёрные балахоны, не так ли? Почему? Прославляете смерть? Возвеличиваете боль? — Нет, это совершенно неверное восприятие нас, — отрезал Роджер. Я чувствовал, как он начинает распаляться. — Мы не говорим о боли и смерти, как о чем-то великом. Они существуют не помимо нас, а в прямой связи. Мы смотрим на них как на неотъемлемое начало жизни, её естественное продолжение. И в этой идее мы находим примирение с тем, кто мы есть, с нашими печалями, согласие с собой… — Как это относится к моей жене? — Ей больно, мистер Комсток, — мне послышались неприятные обвинительные нотки в его голосе. — Тебе сколько лет, двадцать? — язвительно бросил я. — Что ты мне можешь рассказать о боли? — Двадцать четыре. Моя мама умерла, когда мне было семнадцать. Покончила с собой. Хотите знать, как она это сделала? — Как? — Цианид. Её лицо было синее, когда её нашли. И глаза навыкате… Так что не надо мне говорить, что я ничего не понимаю в концепции боли. — Допустим. И что, по-твоему, может избавить мою жену от боли? — Вы хотите честный ответ? — он взглянул на меня исподлобья. — В нечестном не вижу смысла. — Если вы хотите для неё счастья — отпустите её. Я вижу, что с ней происходит, я с ней общаюсь, смотрю на неё. Она дышит и чувствует себя свободнее, когда не с вами. Этот дом ей как клетка. — А я, значит, тюремщик, да? — с горьким желчным смешком произнёс я. — Может вы и неплохой человек, мистер Комсток. Я вас не знаю и не хочу никого судить. Но я вижу, на что она способна, как она общается с другими членами нашего общества. Она человек исключительной энергетики, удивительной внутренней силы. Очень проникновенный. Одному из наших последователей за сорок, у него была трудная жизнь, он воевал. И он плакал при мне, разговаривая с ней. Она затронула в нём струны, которые никто другой из нас не мог расшевелить. Она птица иного полёта. Она одиночка. Вам с ней не сблизиться до конца, как и нам. Я верю, что вам обоим будет лучше, если вы её оставите наедине. Его слова жгли мои нервы как калёное железо. Смотря на него, я представлял, как держу его связанным по рукам и ногам, бросаю перед его длинным носом большой холщовый мешок, до отказа набитый воронами, и колочу по этому мешку бейсбольной битой и ногами, пока не останется и намёка на шевеление внутри. Он воет от боли, что разделяет с пернатыми, сквозь ткань стекает кровь и дерьмо, а я улыбаюсь. — Знаешь, я, наверное, сам разберусь, что лучше для моей жены, — наконец произношу я, медленно проговаривая каждое слово. — Я посвятил ей всю свою жизнь, я отдал ей столько, сколько никто не даст. Ты и твоя шайка лишь встаёте у меня на пути. Я готов стерпеть это, пока что. Но, предупреждаю, лучше не играй в игры, которые могут окончиться для тебя печально. 17 Певчий Птиц Постепенно проект «Певчей Птицы» подходит к своей заключительной стадии. Наш пилот уже практически готов, остаётся лишь доделать его лётное средство. Мы с Робертом наблюдали с обзорного мостика за тем, как шло тестирование автоматических систем управления лётным костюмом, позволяющих человеку, помещенному внутрь корпуса, манипулировать механическими конечностями, как своими собственными. Перед нами предстал пятиметровый птицеподобный «скелет» с размашистыми, обтянутыми кожей крыльями. В ходе тестирования помещённый в область грудной клетки испытатель попеременно сжимал огромные кулаки, двигал короткими, по сравнению с остальным телом, но крепкими ногами, и водил большой головой с клювом, оглядывая лабораторию через окуляры. Когда костюм будет окончательно готов, мы поместим туда нашего «пилота» и навсегда закроем костюм, обшив его прочными листами металла и натянув сверху кожу. Внутри будет автономная система жизнеобеспечения, которая позволит ему оставаться в этой оболочке до самой смерти. — Как Пинчот? — обращаюсь я к Робу, холодно наблюдая за тестированием. — Сложно сказать. В целом, по тем тестам и наблюдениям, что были с ним проведены в эти дни, можно сказать, что ни тело, ни мозг практически не пострадали. Его интеллект и когнитивные способности остаются на том же уровне, что и прежде. — Но? — Другое дело, что в его сознании происходят изменения, которым мы не можем дать исчерпывающего объяснения. Его восприятие окружающей действительности, реакции на вещи и явления… Они изменяются. Словно его идентичность проходит процесс преломления после произошедшего. И похоже, он постепенно забывает обо всём, во что мы посвятили его в связи с Анной и разрывами. Я не могу точно сказать, где здесь проходит грань между защитной реакцией сознания и побочными эффектами от влияния перемещения между измерениями. — Но работу он свою может выполнять? — Да, может, конечно… Я лишь боюсь, что с тем вектором перемен, что происходят в его видении, со временем все его интересы сведутся к разработке методов карательной психиатрии. — Печально это слышать, — отвечаю я. — Талантливый был человек, способный. Но, эй, это ведь наука, не правда ли? В научном исследовании без побочных эффектов не обходится, верно? — Да, всё верно, — произносит он, вздыхая. — Я слышал, ты хочешь поместить в костюм звуковое устройство, которое будет обрабатывать звуки, производимые пилотом, в форме птичьего крика. Это правда? — Да, я хочу это сделать. Речь идёт прежде всего о том, как мы будем презентовать этот костюм. Большинству людей не стоит знать о том, что там внутри человек, хотя бы для того, чтоб избавить нас от неприятных вопросов. Но дело даже не в этом, с вопросами можно разобраться. Основная идея здесь — не просто сделать тяжёлого механического охранника-вышибалу, но построить нечто гораздо большее. Нужно создать символ, легенду о «Певчей Птице». Сотворить жуткий образ, страх для любого, кто попытается приблизиться к моей девочке. Олицетворение всепоглощающей тьмы и самых диких ночных кошмаров. Это и есть Певчий Птиц. 18 Эксплуатируемые и Эксплуататоры Сегодня ко мне пришла новость о том, что Фицрой пыталась покончить жизнь самоубийством. Сообщили, что она пробовала повеситься, но из-за того, что по незнанию не стала намыливать верёвку, удушение происходило достаточно медленно, чтобы она начала брыкаться и производить шум, на который к ней и пришла подмога. Её успели спасти и поместили в лазарет с несмертельными травмами шеи. Естественно, я не стал сразу же идти к ней. Я был занят, и вообще ни к чему подавать другим слугам идею о том, что у нас с ней какие-то особые отношения. Однако к концу дня я всё равно должен был подойти, так, чтобы это выглядело как формальность. Дескать, хозяин дома интересуется, что за прецедент произошёл на его личной территории и кто виновник. Так что я, как порядочный управленец, выждал пару часов, и когда солнце уже шло к закату, отправился навестить мою нерадивую служащею. Когда я пришёл к ней в палату, она в свете прикроватной лампы читала книгу. Заметив моё появление, Фицрой сразу же отложила её в сторону. Вид у неё был измотанный и немного опустошенный, а лицо словно приобрело некий пепельный оттенок. — Что читаешь? — поинтересовался я, присаживаясь рядом. В палате кроме нас никого не было, так что можно было говорить более-менее свободно. — «Дети капитана Гранта», — ответила она. — И как тебе? — Неплохо. Я вообще хочу прочитать весь цикл приключенческих историй у этого автора… Надеюсь, их не запретят до того, как я успею это сделать. — Ну, пока что не запретили, хоть и присматривались, вроде, — сказал я, протягивая Дейзи бумажный пакет. — Это тебе. — Вам не стоило так озадачивать себя, — ответила она, осматривая тот длинный красный тканевый шарф, что я для неё принёс. — Ну, это удобнее, чем носить высокие воротники, — попытался отшутиться я. Она не оценила. — Спасибо, мистер Комсток, — с помрачневшим голосом произнесла она, откладывая шарф на тумбочку. — Почему ты это сделала? Из-за меня? — попытался я нарушить неловкую паузу. — Нет, вы не при чём, сэр. Я сама виновата… — Виновата в том, что сделала себе больно? Что чуть… — возмутился я. — Это серьёзно, Дэйзи, такие вещи нельзя оставлять, словно ничего не произошло. Я могу помочь. — К вам или вашей дочери это не имеет отношения, вы можете быть спокойны, — отрезала она, сдерживая трясущиеся нотки в голосе. — Просто давайте не будем об этом говорить. Я поняла, что совершила глупость, и больше не повторю подобного. Я заметил на её запястье синяки. Сразу же схватил её за руку и потянул к себе, подставляя запястье под свет лампы. — Откуда это? — потребовал ответа я, указывая на них. Они были мало похожи на синяки от ушибов или ударов. В этом же месте я увидел царапины, намекавшие на следы ногтей. — Отпустите меня, пожалуйста! — в панике выпалила она и стала вырвать руку из моей хватки. — Кто это с тобой сделал?! — невольно повысив голос, попытался выяснить я. — Никто, я сама… Прошу, не трогайте меня! Пожалуйста… — вскрикнула она сквозь слёзы. Внезапно дверь распахнулась, и в палату вошёл врач, услышавший шум. — Мистер Комсток, простите её, пожалуйста… — растерянно произнёс он, пытаясь оценить ситуацию. — У пациентки шоковое состояние, так что она может вести себя неадекватно. Я сейчас же вколю ей успокоительное. — Нет, не стоит, доктор. Всё в порядке, ей просто стало плохо… — ответил я, сразу же отпустив Дейзи и прошёл к выходу из палаты, после чего обратился к доктору приглушённым голосом. — Пожалуйста, будьте с ней помягче. *** Этим же вечером я заглянул на кухню, где, как мне известно, работала кормилица Лизы после того, как была переведена туда после «инцидента с поездом». Я знал, что Фицрой общалась с ней, и потому пришёл к выводу, что если кто и может знать подробности произошедшего — то это она. — Добрый вечер, — обратился я, поймав её в кладовой. — Добрый… — произнесла она, явно растерявшись от неожиданности. — Я могу чем-то помочь? — Да, вы можете. Дейзи Фицрой, вы ведь знаете, что с ней стало? — Да, конечно, я в курсе… Несчастная душа. — Тогда вы понимаете, почему я хочу найти тех, кто в ответе за это. Скажите, вы не наблюдали в последнее время изменений в её поведении? Каких-то странностей? — Я не знаю, мистер Комсток… — ещё более растерянно ответила она. — Дейзи в последние недели была сама не своя… Я… В общем… — Ей кто-то сделал больно? — резко оборвал её я, сразу подведя к сути. Мой вопрос встретил лишь сдавленное боязливое молчание, из которого я сразу понял, что зацепился за то, что мне нужно. — До неё домогались? — ещё плотнее подвожу её к главному вопросу. — Мистер Комсток, я… Это… — Отвечай! — прикрикнул на неё я, понимая, что она достаточно прижата, чтобы всё выдать. — Да… Да, ей сделали больно, сэр, — приглушённо ответила она. — И кто это сделал? — … Она просила не говорить, — дрожащим голосом произнесла та. — Я знаю, что она просила, — вкрадчивым голосом отвечаю я, беря её мозолистую руку. — Но, видишь ли, любезная, когда кто-то позволяет себе творить произвол в моём, мать его, доме — я ни за что это просто так не оставлю. А это хуже, чем просто произвол. И тут утаивания быть не может. Ты так потворствуешь преступнику, а это наказуемо. Ты ведь не хочешь проблем, правда? Так что, будь так добра, скажи, кто это сделал! — Это… Это был Иеремия Финк. — … Финк? — с недоумением проронил я. — Ты уверена? — Да, конечно… — Понятно… Окей, я с этим разберусь. Можешь быть спокойна, этого разговора не было. — Хорошо, мистер Комсток… — Погоди, — остановил её я, вспомнив, что хотел в начале разговора поинтересоваться, от чего у неё такой осунувшийся вид и нездоровый цвет лица. — Чуть не забыл… Мне кажется, ты изменилась. Ты заболела? — У меня нашли рак груди, сэр. Но его уже удалили, так что я в порядке. — Когда это произошло? — Вскоре после того, как я перевелась от Элизабет. — Сочувствую. — Спасибо… А теперь, если вы разрешите, я вернусь к работе. *** Ближе к ночи я нагрянул в офис к Финку. В приёмной меня встретила его секретарша. — …Я прошу прощения, но мистер Финк сейчас в приватной комнате, туда запрещено заходить. — Да пусть хоть на голове стоит! Мне нужно поговорить с глазу на глаз, и это не терпит отлагательств. — Я вам ещё раз повторяю: здесь всё решает мистер Финк, я не могу вам позволить пройти. — Так свяжите меня с ним! — Он потребовал не беспокоить. Если вы хотите, я могу вам его набрать, но сейчас его телефон будет выключен… — Так, всё, с меня хватит! — процедил сквозь зубы я, приказав своей охране ждать, а сам грубым шагом двинулся к лифту. — Остановитесь, не то… — попыталась окликнуть она. — Не то что?! — бросил я, развернувшись в её сторону. — Охрану вызовешь? Копов позовёшь? Я тут власть, я решаю! — я подошёл близко к ней, упёршись руками в стойку приёмной. — Я ж тебе жизнь могу сломать, паскуда, только слово скажи! Она промолчала, глядя на меня, явно стараясь скрыть презрение. Благо, мне было наплевать на эту тупую сучку. — Это то, что я хотел услышать, — произнёс я, ехидно ухмыльнувшись и взяв из пиалы на столике конфетку. После этого я без лишних слов прошёл в центральный округлый зал, откуда шли три двери в противоположных концах комнаты: дверь в центре вела в молитвенную, дверь справа — в зал совещаний, а в левой стороне был вход в спальню. Посреди зала был размещён встроенный в пол массивный часовой механизм, удалённо открывающий эти двери поворотом вставленного в центре ключа. Я подошёл к ключу и, схватившись за него обоими руками, повернул стрелки механизма в сторону спальни, открыв себе проход. Я шёл по лестнице. Сверху можно было услышать женские стоны и довольное сипение Финка. Не сложно было догадаться, как он проводит вечер. Я поднялся к ним, наблюдая, как Иеремия развлекался с двумя девками; вдоль постели были выставлены опустошённый бутыли крепкого алкоголя. — Тук-тут, мать твою! — прикрикнул на них я. — Зак?! —.прервался он, с недоумением вытаращившись на меня, словно надеясь, что я ему привиделся. — Какого хера?! — Живо выметайтесь! — бросил я шлюхам. Они, кажется, хотели что-то возразить, но быстро одумались, поняв, что не с тем человеком спорить собираются. После этого я встал у кровати в ожидании, пока они соберут манатки и оставят нас наедине. — На самом интересном месте, сука… — пробурчал Финк, натягивая штаны, когда женщины вышли. — Ну чё тебе?! — Какого хрена ты решил, что можешь позволить себе насиловать прислугу в моём доме?! — потребовал ответа я, сжимая кулаки. — Ты про что вообще? — Дейзи Фицрой. Я знаю, что ты домогался до Дейзи Фицрой. — Чем докажешь? — с усмешкой бросил он и поднялся с постели. — У меня есть свидетель… Она сегодня пыталась покончить с собой. — Правда? И что дальше? — буркнул он, осушив почти пустую бутыль. — По какому праву ты домогаешься до прислуги в доме, где я дал тебе убежище в дни гражданской войны, чтобы в твою, сука, рожу не пустили пули?! — Начать стоит с того, что дом у тебя есть только потому, что я тебе помог. Без меня ты бы уже болтался в петле или превратился в решето. А даже если я это и сделал, то что с того?! Что ты мне сделаешь?! Арестуешь меня? Закроешь мои заводы? Что ты сделаешь?! — Я лишь хочу понять, почему ты, здоровый лоб с неограниченными средствами, который имеет законную жену, может соблазнить любую женщину в городе и имеет шлюх по выходным, пользуешься тем, что можешь свободно перемещаться в моём доме, чтобы насиловать мою прислугу?! — Почему? Вот значит как… Почему?.. Да потому, что я могу! Вот так просто, сука! Я ведь знаю, что к Фицрой у тебя особое отношение, а потому мне и стало интересно! — воскликнул он со смешком, размахивая руками. — Ты думаешь, что ты тут царь и бог, когда на самом деле подлинная власть принадлежит мне! Я могу завтра же закрыть все заводы и улететь в дальние края, куда-нибудь на тёплые острова! Денег, что у меня отложены на счетах, хватит моим правнукам! И что от тебя останется?! Да ничего! Без моих производств и организации, ты — пустышка! Я всё держу под контролем, я организовываю всю структуру города! Я — подлинная власть! Я могу прийти в церковь и плюнуть в лицо священнику, и никто мне ничего не скажет! — прошипел он. Его глаза сияли нездоровым, одержимым блеском. — Я могу приселить человека на площади посреди бела дня, и никто меня не остановит! Я могу взять бейсбольную биту и избить ей ребёнка на глазах у матери, и ни один, даже самый порядочный коп во всей Колумбии, не осмелится завести против меня дела! Я — твой господин! Я — твой Бог! Он стоял передо мной, скалясь в злобной ухмылке и тяжело дыша. Ему явно доставляло неимоверный кайф всячески унижать меня и указывать мне, какое я ничтожество. — И даже твоя жена и дочка принадлежат мне… Я застыл в полушоковом состоянии. Единственное, что слетело с моих уст, было: — Да ты вконец оборзел, уёбок… В следующие мгновения я бешено колотил его кулаками, загоняя в угол, пока тот в пьяном бреду, застигнутый врасплох, мог лишь с поросячьим визгом закрываться руками и неуверенно отбиваться ногами. Но в состоянии беспамятства я почти не замечал его неумелых тычков. Очередной удар в дряблый живот согнул его пополам, а последовавший за этим крепкий удар в челюсть повалил навзничь. Как только он оказался на полу, я наступил ему на горло, придавив кадык каблуком. — Мой ботинок не слишком сильно жмёт вам шею, господин?.. — сквозь одышку выпалил я. — Ты… Ты за это ответишь, тварь!.. — прохрипел Финк, пытаясь сдвинуть мою ногу. — Я бы на твоём месте не рыпался, — бросил я, прижимая посильнее, с наслаждением слушая его сдавленный крик. — Мне достаточно всего одного движения, чтобы размозжить твой кадык как куриное яйцо, и оставить захлёбываться кровью. Услышав это, Иеремия от безысходности послушно ослабил хватку. — Вот это правильно… А теперь ты послушаешь меня! Внимательно! Запомни: если с моей женой и дочерью хоть что-то случится, если хоть волос упадёт с их головы, Богом клянусь, тебе это так с рук не сойдёт! Лучше сразу придумать, как убить меня, постараться это сделать, потому что если ты ещё раз влезешь мою жизнь, причинишь моим близким боль, я сделаю всё, чтобы уничтожить тебя! Я вернусь сюда с кувалдой, я разрушу всё, что тебе дорого! И этой же кувалдой я буду ломать кости всем, кто тебе небезразличен. И заставлю тебя на это смотреть. С тем же рвением и одержимостью, с какими я шёл к этому городу, я посвящу каждый из оставшихся мне дней тому, чтобы превратить твою жизнь в ад. Я надеюсь, ты меня понял? — Да… — Что-что? — переспросил я, покрутив каблуком у него на горле. — Да, сука! Да! — простонал он. С довольной ухмылкой я убрал ступню с шеи. Кряхтя, он поднялся на ноги. — И всё-таки ничего великого в тебе нет. Ты говори-говори, пока можешь, я даже вмешиваться не буду! Всё равно рано или поздно ты закончишься… Ты просто пустота! — Может и так. Но я — пустота, которая может сделать очень и очень больно. 19 Зверь Америки Очередной день — очередное посещение лаборатории. В этот раз мне удалось вновь увидеть Пинчота с момента нашей общей авантюры. Доктор словно постарел за последние недели лет на пять. Движения были куда более резкими и дергаными, чем раньше, а речь порой переходила на повышенные тона, хотя в целом он выглядел вполне здоровым. Роберт попросил меня не упоминать о случившемся и вообще не говорить про разрывы. — … Свисток работает, мистер Комсток! На данный момент мы сформировали в сознании подопытного сигнальную систему звуковых команд, которые наш подопечный выполняет на рефлекторном уровне. Это примерно как эксперимент с собачкой Павлова, только гораздо сложнее. Главное, что вам нужно знать — есть несколько наборов нот. Одни заставляют его подчиняться… Он взял свисток и наиграл нотную последовательность, от которой сверливший взглядом пустоту Букер пришёл в сознание и начал рваться из сковавших конечности ремней. — Другие причиняют боль. Он наиграл другую мелодию, от которой ДеВитт, или то человеческое существо, что от него осталось, начал корчиться в агонии. — Эти ноты — наш ключ к контролю над подопытным. Нет более эффективного механизма сдерживания, чем боль! — Зак?! — внезапно раздался за спиной знакомый женский голос. — Анна?.. — с недоумением произнёс я, жестами приказав Пинчоту закрыть окно в камеру Букера. — Что ты тут делаешь?! Ничего не ответив, она быстро подошла ко мне и в который раз ударила меня кулаком по лицу. — Ты мне ничего не хочешь сказать?! — прошипела она. — Как ты вообще здесь оказалась? — простонал я, потирая место удара. — Скажем так: у меня свои источники. Речь не об этом сейчас! Чем ты мне объяснишь то, что вы тут делаете?! — Не я это изобрёл, не я это продвигаю! Я лишь использую те достижения, что даёт нам прогресс, чтобы сделать жизнь Колумбии лучше! — И как, скажи мне по-жа-луй-ста, ты делаешь жизнь лучше?! Похищая невинного человека? Пытая людей? Кто был этот человек?! — сквозь слезы прокричала она, указывая на закрытое окно. — Миссис Комсток, — вмешался Пинчот. — Ваш муж прав: мы не совершаем ничего противоестественного, лишь продвигаем прогрессивные изменения, способствуя превращению недееспособной личности в рабочею единицу. — А вы вообще молчите, Френсис! Я доверяла вам, а вы… Вы… — Никто, Анна! — воскликнул я. — Он был никто! Преступник, тунеядец, пьяница, инвалид! Я сделал его лучше! Я сделал из него солдата, часть системы! Он будет служить Колумбии… Мою речь прервала болезненная пощёчина от жены. — Да пошёл ты… Пошёл ты, ублюдок! Я ухожу! *** Позже этим вечером я пришёл в спальню жены. Её самой в комнате в тот момент не было, но её чемоданы уже были собраны. Она довольно оперативно подготовилась к отъезду. Но она не уйдёт отсюда, пока не выслушает меня, как бы больно ей от этого не было. Я слишком многое ей отдал, чтобы так легко её отпускать. Я услышал её настороженные шаги по коридору. Похоже, она догадалась, что я её жду. — Зак? — с опаской произнесла она, увидев, что я сижу в кресле за её письменным столом, закинув ногу на ногу. — Что тебе от меня нужно? — Да вот, попрощаться зашёл, — с горькой усмешкой произнёс я. — Ты… Ты взял мой дневник? — с лёгким шоком произнесла она, видя моих руках записную книжку в кожаном переплёте. — Но я же… — Да, ты закрыла ящик на ключ, — ответил я, вынимая из кармана свой дубликат. У меня в личном пользовании есть дубликат для каждого ключа в доме. Анна стояла в дверном проходе и глядела на меня со смесью отвращения, страха и боли. Тяжёлая женщина с тяжёлым нравом, которая сделает всё, чтобы тебя раздавить. Но это не значит, что я не могу надавить на неё при необходимости. — Мне нравится твой слог, очень складно пишешь! — разорвал я тяжкую паузу. — Особенно мне нравится этот отрывок: «Я знаю, что Комсток лжец, но он не может им быть. Я знаю, что он убийца, но он не может им быть. Если будущее находится в видении Господа, то почему же он раскрывает его такому… Монстру». Ты как всегда безупречно точна в своих формулировках, Анна! — воскликнул я, с хлопком бросив книжку на стол. — Это меня поражает! Ты очень точно выразила мою суть! Я верно служил своей стране, исполнил приказ правительства, уничтожил врага нашей страны, получив в ответ лишь клевету и презрение. И это делает меня убийцей! Я успешно противостоял людям, которые хотели моей крови, хотели разрушить мой город, ввергнуть его в хаос и смуту. И это делает меня тираном! Я хотел изменить свою судьбу, сделать нашу с тобой жизнь лучше, справедливее, безопаснее. Я не принял тот убогий удел, что предложил мне Господь, искал лучшего для нас обоих… И это делает меня монстром! Наблюдая за тем, как ей больно всё это слушать, я не испытывал ничего. Вместо чувств — пустота, а сердце было наполнено жёлчью. Я хотел её испытать на прочность, как она все эти годы испытывала меня. Я поднялся из кресла и взял принесенную с собой гитару. Жестом я пригласил её внутрь. Она с опаской прошла чуть дальше прохода, не закрывая за собой двери. — Закрой, пожалуйста, — бросил я Анне, настраивая гитару и усаживаясь на край кровати. Она явно не хотела этого делать, словно ждала, что некто третий вмешается в наш диалог, поддержит её и остановит происходящее. Но этого не могло произойти, и в итоге Анна прикрыла за собой дверь не до упора. — Сейчас американское правительство занято тем, что уничтожает любые свидетельства тому, что Колумбия когда-либо существовала. И это правильно! Ошибки надо устранять, а Колумбия — величайшая ошибка США! И я — тоже одна большая ошибка… Ошибка истории. Но знаешь, что ни американское правительство, ни какое либо иное правительство мира не может уничтожить, как бы ни старалось и сколько бы средств ни вкладывало? Знаешь, что не сотрётся? Что в нашей культуре в принципе не поддаётся уничтожению? Анна покачала неуверенно покачала головой. — Английский, мать его, язык! — провозгласил я. — И пока жив язык — жив и его фольклор! Знаешь, в Британии очень тонко подметили суть всего происходящего, дав мне, Захарии Комстоку, очень ёмкое и яркое прозвище. Знаешь, какое? «Зверь Америки»! У них там сейчас этот образ кочует по умам не хуже, чем в нашей стране Дядя Сэм… Или уже почти истреблённый Ангел Колумбии. Британцы бородатой рожей Пророка своих детей пугают, считалочки придумывают, к дьяволу приравнивают! Они даже песню про меня сочинили! Хочешь послушать? Анна лишь смотрела на меня в состоянии какого-то холодного оцепенения, не зная, что сказать. Я решил ей помочь и, не дожидаясь ответа начал играть на гитаре быструю и дёрганную мелодию, не следя за ритмом. — Поостерегись, Зверь Америки идёт! Соберись, Зверь Америки уже здесь, неуёмна его спесь! Стой твёрдо, не дай Зверю Америки пройти! Зверь Америки разворотит всё святое, что в тебе есть! Стой твёрдо, будь на стороже! Разуй глаза и навостри уши! Зверь Америки жесток и ненасытен! Зверь Америки сожрёт твою душу! — Иииииииххххаааааа! — воскликнул я, ударяя по струнам, проверяя их на прочность.— Зверь Америки точит свои зубы! Зверь Америки уничтожит всё, что тебе дорого! Зверь Америки уже здесь! Зверь Америки у твоего порога! — Хватит! Прошу, хватит! — обливаясь слезами прокричала Анна. — Вот так животное, правда?! — проорал я, хлопая по корпусу гитары и наигрывая один аккорд. — Не хотел бы я такого встретить! Зверь Америки уже здесь! Зверь Америки ломится в твою дверь! Гражданин, посторонись! Зверь! Зверь! Звеееееерььь!!! В истерике Аннабель выбежала из комнаты, оставляя меня одного. Я же продолжил яростно теребить струны, перебирая их пальцами без разбора и без ритма, бил, как попало. Одна из струн со звоном порвалась — гитара старая и ни на что не годная! И тогда я схватил её за гриф и начал колотить об стену, разбивая хрупкое дерево на куски. — Зверь Америки! Зверь Америки! Зверь Америки!!! — раздавался мой беспамятный крик сквозь треск древесины и писк струн. А когда корпус разлетелся на куски, когда остался лишь обломок грифа и безвольно повисшие струны, я отбросил его в сторону и упал на колени, колотя кулаком об пол. — Зверь Америки… — хрипел я сорванным голосом. — Зверь… 20 Девочка в башне Предрассветные часы. За окном темно, а передо мной лежит в кроватке мой ребёнок и мирно спит, не догадываясь о том, что в следующие несколько часов её жизнь переменится навсегда. Сегодня мы поместим её в башню на Острове Монументов, где она пробудет в практически полном одиночестве ближайшие годы. Всё необходимое уже собрано, её новый дом готов к переезду, и с рассветом Лиза отправится туда. Я беру её руку и в очередной раз мягко, так чтобы не потревожить, чувствую отсутствующий мизинец. Несчастная калека, чья травма отпечатывается на всём её жизненном пути. Так же, как и у меня… И у Анны. — Похоже, это судьба Комстоков, — с тоской произношу я, отпуская её руку. Ближайшие годы единственным окружением для неё будут книги, механический охранник, ведомый рефлексами и дрессировкой, да внимание исследователей с внешней стороны. Даже я в конечном счёте оказываюсь опасен для неё, потому что я — мучитель, человек, который способен причинять лишь боль и нести разрушение. Монстр. Если бы только она могла понять, что привело меня к этому. Если бы только она могла почувствовать, что я чувствую. Если бы только… — Я — не то, что ты думаешь, Элизабет. Я — не то, что ты видишь. 21 Везучий сын Спустя несколько дней я встретился с Уиллом Форманом и Альбертом Финком в его студии. Альберт пригласил меня к нему домой, чтобы поговорить о проекте документального фильма о жизни Захарии Комстока. Краткие биографические справки, имевшиеся в моём отношении, не давали им достаточных данных, а потому они задавали мне ряд уточняющих вопросов. — А что вы скажете насчёт Вундед-Ни, мистер Комсток? — спросил меня Уилл. — Мы обращались к полковнику Слейту, а он ответил, что ничего не помнит о вашем участии в этом событии, хотя вы вроде отличились в ходе этой битвы, проявили себя как герой. — Боюсь, что в последнее время наши отношения с полковником довольно сильно испортились по личным причинам, так что он легко может не признавать моих заслуг. К тому же он уже стареет и, насколько мне известно, злоупотребляет алкоголем и плазмидами, так что у него вполне могут случаться провалы в памяти. Что же касается Вундед-Ни, то я не считаю, что этот момент стоит подробного освещения. Я пришёл к крещению сразу после этих событий, восприняв произошедшее и то, что Господь отвёл мне проливать кровь, как знак. Знак, что пора перейти в новое качество, к новой жизни. То, что там произошло, оставлено на том берету, по отношению к Комстоку не имеет значения. Мы говорили около часа, обсуждая разные детали и аспекты проекта. Форман настаивал на том, что это должна быть историко-документальная лента, направленная на образовательные и просветительские цели. Альберт же уверял, что куда большую значимость фильм будет иметь как пропаганда, художественно-агитационное кино, пробуждающее патриотические чувства. И они оба пытались меня убедить в правильности своей позиции. Правда была в том, что мне была абсолютно не интересна эта дискуссия, так как я очень устал за последние дни, и после получаса разговора у меня уже сложилось мнение о происходящем. У меня не было веры ни в этих людей, ни в этот проект. После «Июля для Комстока» Альберт вжился в шкуру признанного гения и едва ли сможет быть адекватным работником в команде, а Форман слишком склонен к индивидуализму, чтобы отступаться от своих пристрастий. Я уже предвкушал, как они рассорятся из-за разницы мнений и забросят этот фильм к чертовой матери ещё на подготовительной стадии. И я хотел поскорее отправиться домой и никого больше в этот день не видеть. — Мне кажется, вы не совсем правильно понимаете концепцию «Ложного пастыря», — пытался пояснить я свою позицию, просто затем, чтобы сформулировать мнение. — Вы приравниваете его к Дьяволу, но на самом деле речь идёт не совсем об этом. «Ложный пастырь» — это тот, кем может стать каждый из нас. Собирательный образ всех тёмных и грешных сторон нашей души, которые в любой момент могут пробудиться. Иными словами, речь идёт прежде всего не о внешней угрозе, но о Дьяволе внутри каждого из нас. — Я всё понимаю, мистер Комсток, — ответил Финк. — Но в сознании простого зрителя не будет такой ясности. Посудите сами: мы втолковываем обывателям, что, если они живут по правилам, то значит они хорошие. А говоря о «Ложном пастыре», вы говорите, что мы хорошие, но не полностью. Это немного не укладывается в схему. Нужна какая-то конкретика. Может, есть какой-то отличительный знак, деталь внешности или поведения? Только не слишком очевидный. — … Отличительный знак? Да, есть такой! У Ложного пастыря на руке начерчена метка: «AD». — «AD»? Что это вообще значит? — Это не так важно. Всё, что нужно нам знать — это его знак, его отличительная черта. По этой метке мы его узнаем! — Хорошо… — с лёгким удивлением произнёс Форман, внося это в записную книжку. — Я думаю, план у нас уже имеется. Я чётко вижу, как мы должны это снять! — Мы ещё ни о чём не договорились! — возразил Финк. — Ладно, ладно, как угодно, — сквозь лёгкий зевок произнёс я, распрямляясь и чувствуя, что это затягивается. — Позволите, я включу музыку? Альберт кивнул, хоть в нем и читалось волнение из-за того, что я недостаточно внимателен к его речам. Я встал подошёл к граммофону, начав перебирать записи сочинения Финка. «Одному Господу ведомо» — уже знаком. «Дамы ищут увеселения» — было. «Ты отведён мне» — тоже не то… «Везучий сын». Это что-то новенькое. — Как вам эта пластинка? — обратился я к хозяину. — Я… Не советовал бы именно эту. Она ещё сырая, я пока экспериментирую с материалом. — Да ладно вам! — с усмешкой бросил я. — Уверен, что из-под вашего пера всё выходит как надо. Он слегка нервно промолчал, а я поставил пластинку и уселся обратно в кресло под звуки очень странной гитары, какую мне ещё не доводилось слышать. Одни рождены для того, чтобы поднимать флаг Красно-синий, звёздно-полосатый! И когда оркестр играет победный марш, Для преступников наступает время расплаты! Не для меня! Не для меня! Я не рождён для политических вершин! Не для меня! Не для меня! Я не везучий сын! Я почувствовал знакомое головокружение и лёгкую тошноту, а потому налил себе побольше воды и выпил всё залпом. — С вами всё в порядке? — спрашивает композитор. — Да… Да, всё хорошо… Некоторым людям никогда не приходится голодать, Неужто им не достаёт своего? Но когда их сборщик налогов приходит к тебе домой, Ты знаешь, что он не оставит тебе ничего… Из носа пошла кровь, крупными каплями падая на рубашку. Думать и замечать окружающее становилось всё труднее. Но мне подобный разрушающий дурман даже приносил некоторое мазохистское удовольствие. Я не хотел это останавливать. Пусть эта музыка поглотит меня! Видя, что мне становится плохо, Финк вскочил из кресла. Я на несколько секунд закрыл глаза. Мне казалось, что частичка моего сознания видит картины некой другой жизни: окровавленные трупы на тротуарах и красные развевающиеся флаги над ними под багряным закатным небом. Некоторые люди рождаются лишь затем, Чтоб их направляли генеральским мечом. И когда они спрашивают, сколь многим должны пожертвовать, Им отвечают: «Ещё! Ещё! И ещё!»… Внезапно музыка прекратилась, а изображения в моей голове начали ускользать и таять. Альберт остановил музыку. После небольшого разбирательства было решено, что мне пора домой. — Я прошу за это прощения, мистер Комсток, — сказал Финк, провожая меня до двери и протягивая пиджак. — Ничего страшного, мистер Финк, — сказал я с усталым кислым смешком. — Просто в следующий раз, когда своруете музыку из другого измерения — предупреждайте об этом заранее. 22 Больше никогда Возможно, это глупо, но я никогда не хотел отпускать Аннабель. И даже в тот момент, когда она ушла от меня, я был готов отстаивать своё право находиться рядом с ней до последнего. Вера в то, что у нас в жизни может присутствовать что-то кроме разочарования и потерянности — это то, что делало меня мной. Я не для того прошёл весь свой путь, чтобы отступить сейчас. Именно поэтому я решился на отчаянный шаг и пришёл в дом к Марлоу, обитель Воронов, где поселилась Анна, чтобы поговорить с ней. Узнав о моём прибытии, меня сразу же встретил Роджер со своей свитой из «Воронов». На всех, кроме него, были натянуты чёрные балахоны. И в этом парне читалась твёрдая решимость ни за что не пропустить меня дальше. — Где Аннабель? — поинтересовался я, зная, что ответа мне не будет. — Она не хочет вас видеть, мистер Комсток, — сухо ответил тот. — Это не значит, что нам не нужно увидеться. — Мистер Комсток, — произнёс Роджер, угрожающе выступая вперёд. — Я думаю, вы уже сказали и сделали достаточно. Я прошу вас, покиньте этот дом по-хорошему! — Или что? Напустишь на меня своих ворон?.. Я ведь знаю, что это ты рассказал Анне про те эксперименты, которыми занимается компания Финка, — процедил я, тыкая пальцем ему в грудь. — Ну давай! Уничтожь меня! Я ведь тут главный ублюдок! Сделай это! — Мистер Комсток… Вы идиот, — сказал он слово с сожалением. — Ой-ой-ой, какие мы слова, оказывается, знаем! Ну давай, покажи мне, кто ты есть, лицемер! Я каждой из твоих птичек шею скручу! — Это Захария? — прервал нас голос Анны по громкой связи. — Пусть войдёт. — Анна, пожалуйста, не надо, — умоляющим тоном обратился к ней Роджер. — Мы поговорим, Роджер. Это нужно сделать. Я буду ждать в оранжерее. Нехотя Марлоу и его компания расступились у меня на пути. Я прошёл совсем рядом с Роджером, переборов в себе желание дать ему в морду. Поднялся на верхний этаж, двигаясь вглубь здания сквозь едва освещённые обгорелые коридоры и потрёпанные пожаром картины и мебель. В каком-то смысле это здание, как мне показалось, отражало наше общее душевное состояние. Поднявшись вверх по очередной лестнице, я оказался перед массивной дверью, за которой располагалась оранжерея. Просторный искусственный сад частично обгорел, трава местами пожухла, а с большинства деревьев опала листва. На кривых ветках восседали десятки ворон, а Аннабель ожидала меня, устроившись на скамье в центре зала. Вид этих птиц, что все как одна смирно сидели и смотрели в сторону моей жены, не отрывая глаз, меня откровенно пугал. — Анна?.. Что происходит? — неуверенно спросил я, медленно подходя к ней и озираясь на птиц. — А… Это ты, дорогой? — произнесла она, словно только пришла в сознание. — Присаживайся, у нас тут большая компания! — Ты про этих птиц? — с опаской промолвил я, увидев в её руках смутно знакомую бутылку. — Да, они мои друзья! — весело провозгласила она, глядя на меня остекленевшими от дурмана глазами. — Ты только послушай! Они понимают каждое слово, что я говорю! И она начала нараспев читать стихи Эдгара По: — Взор застыл, во тьме стеснённый, и стоял я изумлённый, Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого. И, следуя за слетающими с её уст словами, птицы дружно закаркали ей в унисон, а Анна водила пальцами в воздухе, словно контролировала каждый их вскрик. — Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала, Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, — Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, — Эхо — больше ничего. Птицы повторяли за ней, подражая звуку её голоса. И это было похоже на некий извращённый церковный хор. Или перезвон ломанных колоколов. Я чувствовал, что этому надо было положить конец. — Анна, ты не должна быть здесь… — умоляюще воззвал к ней я, взяв холодные бледные руки жены. — Прошу, услышь меня! Эти люди тебя используют. Они одурманивают тебя, накачивают своей дрянью… Пойдём со мной, умоляю! — О чём ты, Зак? — с непониманием, словно в забытьи, произнесла она. — Всё же хорошо! Почему ты так напуган? Откуда в тебе столько страха?.. Я знаю, что тебе поможет… Она протянула мне бутылку из голубого стекла, на которой был отпечатан символ ворона. В широком горлышке можно было разглядеть, как в наполовину наполненной бутылке плескалась чёрная, как смола, жидкость. — Выпей со мной! Тебе станет легче, вот увидишь! Я не знал, готов ли я принять эту дрянь, но страх за мою жену и страх перед этими людьми, этим мерзким домом и этими птицами пересиливал любое желание испытать судьбу. — Анна, не надо этого делать, пожалуйста… — выдавил я, сдерживая слёзы. — Я знаю, что тебя гложет одиночество, Зак. И мне жаль, что я не могу помочь тебе. Но выпей со мной — и ты взглянешь на мир другими глазами! — Они этого и хотят, пойми! Они же просто подлые животные… — я схватил её за руку и потянул за собой, двигаясь к выходу насколько можно быстро. — Я хочу защитить тебя, я уведу тебя отсюда! — Нет, нет! Отпусти! — простонала она, вырываясь. — Не трогай меня! Со всех возможных сторон на меня налетели птицы, когтями царапая лицо и кромсая мою одежду. Я оказался не в силах удерживать Анну, так как их было слишком много, они стремились причинить мне максимальную боль просто за то, что я прикоснулся к их госпоже. Отступая под напором стаи к выходу, я вывалился за дверь и кубарем покатился с лестницы. Двери за мной с грохотом захлопнулись. Оказавшись на полу в коридоре, я так и сидел, не помня себя и бездумно сверля взглядом пустоту. Я был совершенно выхолощен и не знал, что делать. И лишь горечь и тоска всё больше наполняли моё растрёпанное сердце. *** Этим же вечером я посетил кабинет Слейта, чтобы навсегда разрешить проблему с вороньём. — Этих гадов нужно закрыть в клетке! Всех до единого! — восклицал я, обращаясь к полковнику. — Формально законов они не нарушали, Комсток, — холодно отвечал Корнелиус, показывая, что его особо не заботят мои проблемы. — У нас нет причин, чтобы лезть к пацанам. — Так придумайте что-нибудь, сфабрикуйте дело! Как будто вам это впервой! Я за что вам плачу?! — Это не входит в мои обязанности. — Злоупотреблять плазмидами также не входит в твои обязанности, Слейт… Ты ведь подсел на Шок-жокея, верно? Нравится чувствовать разряды тока между пальцев? — с желчной ухмылкой бросил я. — Кайфуешь, когда мозги закипают под статическим электричеством? — А у тебя с этим какие-то проблемы? — буркнул он, закурив. — Ты ведь не хочешь, чтобы эти ощущения оставались с тобой, правда? Я ведь тот человек, что при желании может перекрыть тебе и твоим людям поставку плазмидов. Любых. Как бы ты не побратался с Финком, он в первую очередь зависит от меня. Так что, будь так мил, следуй моим указаниям. — Хочешь, чтобы я надрал задницы этим пернатым? Хорошо, я это сделаю. Этих засранцев всё равно пора проучить. Но ты слишком зарываешься, Захария. Смотри, как бы это не вышло тебе боком! — Я уже давно перестал смотреть на те чёрточки, что мне рисуют, полковник. 23 Что такое «воксофон» На следующий день ко мне пришла посылка: в моей прихожей стоял большой деревянный ящик, внутри которого лежало довольно необычно выглядящее аудио-приспособление и комплект из десятков мини-пластинок к нему. Судя по всему, оно предназначалось не столько для стационарного применения, сколько для пользования «на ходу». Мини-проигрыватель со встроенным компактным динамиком и микрофоном и крепежом под пластинку в центре, а также сбоку ручка для переноса всей этой конструкции. На обратной стороне данные модели и лого «MFG». К посылке шла записка от Альберта: «Уважаемый мистер Комсток, Я искренне сожалею о произошедшем и надеюсь, что вы не держите на меня обиды. Это мой подарок вам. Воксофон — это новейшая разработка компании, которая создавалась под моим чутким руководством. Это звукозаписывающее устройство, которое фиксирует и сохраняет на пластинках всё, что вы пожелаете. Можете записывать музыку, важные переговоры или, скажем, начать вести аудио-дневник. Пока что записывающая способность устройства ограничена семью минутами, но в будущем мы будем увеличивать продолжительность запись. Надеюсь, вы получите удовольствие от использования этого технического новшества. Искренне ваш, А. Финк.» Сначала я отложил этот ящик в сторону, решив, что это не слишком полезная игрушка для богатых покупателей. Но, обдумав всё в течение дня, я пришёл к выводу, что Финк предложил дельную мысль насчёт аудио-дневника. Чем больше я наблюдаю за Пинчотом, по мере того, как работа над «Певчей Птицей» идёт к финалу, тем больше замечаю изменения в его психике. Он становится всё более циничным и всё более фанатичным в отношении своей работы, словно его интригует, что ещё он может сделать с Букером в своих научных изысканиях. Он почти не помнит наших сеансов психотерапии и, кажется, начинает всё больше смотреть на меня как на своего начальника. Я боюсь, что однажды могу точно так же потерять воспоминания о том, что за путь я прошёл. Этим же вечером я решил попробовать сделать первую запись. Я сидел у себя за письменным столом, а напротив меня был этот аппарат. Я нажал на кнопку записи, и пластинка начала мерное вращение. — Это было… — слегка растерянно произнёс я первые слова, проверяя устройство. — Это было в Нью-Йорке, тысяча девятьсот… Тысяча восемьсот девяносто второго года. Да, тысяча восемьсот девяносто второй. Я был простодушным юношей без внятных ориентиров и чётких планов на жизнь. Можно сказать, я был немного потерян. Мы с ней познакомились в январскую пору, в тот самый год. Я служил в локальной баптистской церкви, в одном из небогатых районов: раздавал листовки, помогал вести службы… Аннабель приходила к нам на службы. Иногда оставалась после наедине, когда остальные расходились по домам. Создавалось впечатление, что она искала что-то. Думаю, она тоже была по-своему потеряна. Можно сказать, нас с ней свела церковь… Я остановил запись, так как мне стало трудно говорить. Для первого раза хватит. 24 Возвращённая Сегодня Аннабель вернулась домой. По полученному мной рапорту складывалась следующая картина: люди Слейта оцепили здание, обвинив Марлоу и его паству в предполагаемой незаконной контрабанде плазмидов и нарушении общественного порядка. Анна вышла к ним первая. Она сказала полковнику, что сдаётся, потребовав взамен не трогать ребят. Естественно, как только ко мне пришёл звонок, сообщающий о её предложении, я приказал отпустить «Воронов» и привезти жену ко мне. Также упоминается, что Роджер попытался вмешаться, из-за чего получил ожоги электричеством. Но в конечном счёте все обвинения этой секте были сняты, а попытку нападения Марлоу засчитали за мелкое хулиганство. В течение следующей пары часов она проходила в моём доме медицинский анализ, дабы я убедился, что в её крови больше не было этой дряни и её психическое состояние в норме. Терапевт не обнаружил ничего из ряда вон выходящего, за исключением заметной подавленности, и, списав это на синдром отмены, прописал ей курс антидепрессантов. Фицрой же в это время помогла перенести Анне вещи. Хоть я и предлагал Дейзи отпуск, она тем не менее вызвалась вновь работать в полную силу, как только пошла на поправку. После этого с ней пыталась поговорить наедине Розалинда, но, похоже, ни к каким видимым результатам это не привело. В итоге она попросила у Розалинды прощения за поспешно законченный разговор и, сославшись на усталость, ушла к себе в спальню, у входа в которую я на всякий случай поместил двух охранников. Всё это время она не проронила ни слова в мою сторону и всячески избегала контакта со мной. Я и сам не горел желанием с ней заговаривать, хотя мне хотелось верить, что со временем мы вновь научимся жить вместе. Позже мы уединились с Роз у меня в кабинете, где открыли бутылку красного вина, чтобы обсудить происходящее. — … Она ничего не говорила про меня во время вашего разговора? — Нет, — холодно ответила Розалинда, наливая себе. — Делает вид, что не знает тебя. — Она стыдится меня? — Я бы сказала, что это отдаёт ребячеством. Некоторые психоаналитики убеждены, что детскость в поведении — это способ уйти от проблемы, находя отдушину в этом состоянии. Но, учитывая специфику нашего случая, это может быть попыткой болезненного сознания вернуться к тем воспоминаниям, что мы у него отняли. Честно говоря, её сложно винить. Она в глубоком стрессе, который пока не спешит уходить. — И что мне делать? — Я не знаю. Возможно, вам действительно стоит попробовать пожить независимо друг от друга. — Чтобы она опять подсела на эти чёртовы препараты?! — Препараты она принимает потому что ей страшно, она не чувствует себя в безопасности. У неё нет чётких ориентиров и желания куда-то двигаться. Нужно попытаться вернуть её обратно в роль, из которой она выпала, давать ей сперва простые задания, как, например, сопровождать тебя на презентации или сходить вместе на службу в церковь, и постепенно переходить к чему-то более сложному. Попытайся выстроить всё так, чтобы та натура, что мы для неё конструировали, вновь вернулась в силу. Ты знаешь её лучше нас с Робертом, знаешь, за что зацепиться, чтобы вернуть её к жизни. Так используй это! — Слушай… А может стоит ей рассказать о том, как она оказалась здесь? — Серьёзно? Рассказать ей, что все её воспоминания и идеи привиты ей нами? Что вся её жизнь в этой реальности — это постановка? Ты правда думаешь, что это решит проблему? — Я не знаю, но мне не особо верится, что она сможет быть той Леди Комсток, что мы хотели из неё сделать. Я чувствую, как наша ложь и её собственные попытки поверить этой лжи приносят ей боль. Так может пора освободить её? — А какое знание можно назвать объективно истинным, Зак? Какая информация, по-твоему, может считаться непогрешимой? Весь мир живёт мифом о варварской Колумбии самовольно разбомбившей Китай. Граждан Колумбии кормят сказками о научных и культурных достижениях, рождённых братьями Финками. Через несколько лет в Америке уже не будет шанса найти информации о том, что этот город когда-либо существовал. Всё знание, что мы имеем — это лишь интерпретация. Так чем случай Аннабель хуже? — В случае с Анной я лично кормлю её этой ложью. — А ты не думал над тем, что ложь — это просто иное видение правды? Монетка падает на стол, ты не видишь монетки и ты не знаешь, что выпало. — Я взгляну на монету и мой взор откроет объективную истину. — Но что, если выпавшая сторона сама по себе не является лицом истины? Что, если у монеты две одинаковых стороны? Как многое из того, что ты помнишь о своём прошлом, можешь с точностью назвать достоверным воспоминанием? Мне кажется, тебе больше стоит думать не о том, что было, а о том, что ты можешь сделать прямо сейчас. — Так ты считаешь, что нам стоит продолжить гнуть линию с Леди Комсток? — Я вижу в этом наиболее рациональный вариант. Ты её верный муж, спасший её из рук секты, и ты вернул Анну в родной дом, где она может вновь вести разумную, размеренную жизнь. Далеко не каждому в этом мире выпадет второй шанс, а вам с ней выпал. По-моему, это не самый плохой вариант развития. Я не идеальная вычислительная машина, способная просчитать все возможные исходы, но, как мне кажется, твоя «правда» её окончательно сломает. И тебя в том числе. Так стоит ли такая паразитическая «правда» огласки? С рациональной точки зрения, лучше всего будет попросту её удалить и больше не вытаскивать на свет. 25 Свисток Наступил новый день, очередное утро, когда я просыпаюсь без всякого желания проснуться. И всё, что мне достаётся от сна — это дурной привкус во рту. Сегодня будет проходить публичная презентация завершённой «Певчего Птица» — могучего защитника Колумбии, основы нашей стабильности и гаранта светлого будущего. И лишь немногие знают, что это торжество оплачено нам человеческой жизнью. — … Анна, ты должна присутствовать на этом мероприятии, — обращаюсь я к своей жене за столом, без особого аппетита поедая свой завтрак. — Тебя и правда так волнует присутствие моего тела там? — абсолютно ровным тоном спросила она. От подобной формулировки меня слегка передёрнуло, и в горле на мгновение застрял ком. — Это… На презентации будут все. Это не для меня, а для них. — И что ты от меня ожидаешь на этом мероприятии? — Только твоего появления… Тебе достаточно показать, что ты присутствовала, а дальше можешь оставить нас в любой момент, когда пожелаешь. — А если я не хочу появляться вовсе?.. Для кого мы разыгрываем все эти сцены, Зак? — Это вопрос принципа. Пока ты носишь мою фамилию, ты — часть меня. Все ждут увидеть Комстоков, а не Комстока. — Ты хотя бы помнишь, когда у нас годовщина? — с ноткой отчаяния спросила она. И я с облившим меня холодным потом понял, что не могу дать ей внятного ответа на этот вопрос. — Я — нет! Это дата стёрлась из моей памяти, растворилась… Как и многое другое. — Дата может быть любая, это просто набор цифр. Действительно ли это имеет значение сейчас? — Нет, не имеет, — произнесла она, словно констатируя факт. — Почему мы должны быть друг другу врагами, объясни мне? Я ведь хочу тебе помочь, чтобы у тебя было своё место… Я ведь ни разу тебя не оскорбил, ни разу не ударил. — А толку, если на душе пусто? — дрожащим голосом произнесла она. — С того самого дня, как я очнулась от комы, я не чувствую себя живой… Я всё метаюсь, метаюсь… — Анна, дорогая… — успокаивающим тоном ответил я, попытавшись взять её руку, которую она увела в сторону. — Давай рассуждать логически, смотреть, что мы имеем по существу. Это глупое, претенциозное мероприятие, я согласен, но мы ходим на них не потому, что это интересно нам, а потому что мы работаем на образ. Мы всё ещё часть Колумбии и существуем под пристальным взглядом публики. Всё, что я от тебя прошу — немного поработать со мной на этот самый образ. Это займёт меньше часа твоего времени, а затем весь остаток дня — в твоём распоряжении. Я ведь не пытаюсь тебя как-то связать или заткнуть, я просто пытаюсь уберечь нас с тобой от худшего. Да, мы совершили много ошибок, но это не значит, что не стоит и пытаться их исправить. — Я… Хорошо, я поприсутствую, — выдавила она, слово сдерживая тошноту. — Но я хочу уйти оттуда, как только почувствую, что больше не могу находиться там. — Конечно, дорогая, это исключительно твоё решение. *** Яркие праздничные ленты украшают сцену, из колонок громко играет парадный марш, а продавцы ходят по рядам зевак, зазывая купить хот-дог или сахарную вату. И в центре всего этого на массивном пьедестале, закованный в тяжёлые цепи по рукам и ногам, предстаёт массивный механический гигант, своими огромными лапами неловко пытающийся закрыться от многочисленных вспышек фотоаппаратов. Мы с Аннабель и Лютесами молча наблюдали из ложи за разворачивающимся представлением, где главным зрелищем был, пожалуй, даже не сам экспонат, а люди, что на него смотрят. Я даже в какой-то мере был за Букера, что ему так знатно промыли мозги: он больше не может испытывать того омерзения, что испытываем мы вчетвером. Всё, что он может чувствовать, глядя на этих людей — это животный страх и агрессию. И его дикарские попытки укрыться от наседающих фотографов — это простой рефлекс и не более. Вспышка, вспышка, дым от фотокамеры. Вспышка, вспышка, жар палящего весеннего солнца. Вспышка, вспышка, запах выгорающего фосфора. Вспышка, вспышка, гул музыки и радостные крики толпы. Вот это, я понимаю, шоу! Это отвратительно, то ты, чёрт возьми, достоин этого, ДеВитт! — Я прошу прощения, но мне тошно, — с дрожью в голосе произнесла моя жена, вставая из кресла. — Я ухожу. И в тот самый момент, когда она встала и собиралась развернуться к выходу, что-то изменилось. «Птиц» перестал вырываться и из оков и пристально уставился на Анну, словно почувствовав её движение. Под удивлённые возгласы толпы до сих пор нейтрально-жёлтые лампы в окулярах округлых глаз сменились на ярко-зелёные, указывающие, что эта тварь видит цель, с которой должна находиться рядом. И Аннабель застыла на месте, словно пригвождённая этим взглядом, словно чувствуя, как это существо на неё смотрит. В следующие секунды начало происходить нечто, что никто не мог объяснить, кроме нас с Лютесами. Окуляры «Птица» загорелись огненно-красным. С громкими воплями агонии и ярости существо начало всё сильнее и сильнее рваться с цепей, направляя усилия не на сами оковы, то те держатели, которыми они были прикреплены к сцене. Люди начали в панике разбегаться кто куда, а жандармы окружили сцену, неловко тыча в пятиметрового металлического гиганта пистолетами. В следующее мгновение монстр сорвался с цепей и, продираясь сквозь зрительские ряды, ринулся к нашей ложе. В шоковом состоянии, Анна лишь сдавленно вскрикнула, когда он схватил её своей мощной лапой и поднял над землёй. Я попытался зацепиться за неё, но гигант просто отмёл меня в сторону, как нечто несущественное. Моё сердце заколотилось в ужасе, как только я осознал, что Букер может улететь вместе с моей женой, стоит ему только вылезти из-под тента, где находилась наша ложа. — Свисток! — крикнул я Лютесам, смотря как «Птиц» медленно разворачивается в сторону сцены, сдерживаемый лишь попытками Анны вырваться из хватки. — Лови! — воскликнула Розалинда, кидая мне инструмент. Он отскочил от вытянутой мной руки и лишь в самый последний момент я успел поймать его в другую руку. — Нормально передать никак?! — возмутился в сердцах я, хоть и понимал, что надо было, чтоб свисток оказался в моих руках быстрее. Хорошо, что она меня не услышала. В тот самый момент, когда монстр вышел из-под навеса и собирался расправить крылья, я приложил свисток к губам и начал наигрывать нужную комбинацию нот. От жуткой боли, резко ударившей по слуховому нерву, чудовище рефлекторно приложило свободную руку к голове, прикрывая несуществующие уши. — Отпусти мою жену, тварь! — проорал я. Я продолжил играть, ещё настойчивее и громче. Скуля и сгибаясь под ударами по мозгам, «Птиц» подчинился моей команде, поставив Анну на землю. Та лишь упала на колени, не в силах куда-то бежать. Не в состоянии сопротивляться заложенным рефлексам, монстр бессильно опустился на четвереньки. Под прикованные взгляды застывшей в шоке публики, я приложил руку к его голове. — Чувствуешь это, ДеВитт? — крепче сжимая свисток и выдыхая, пробормотал я. — Это называется «дисциплина». Скорее всего, он даже не узнал своего прежнего имени. Оно ему больше и не нужно. Теперь он — моя собственность. Потому что я могу. 26 Всегда кончается кровью Невозможно сосуществовать в единстве в ситуации, когда одному отведена роль жертвы, а на другого вывешен ярлык эксплуататора. К примеру, во всех номерах вечерней колумбийской газеты на первой полосе фотография, где крылатое существо держит мою жену, как обезьяна банан. Во всех новостях только и речи, что о том, как презентация сорвалась из-за того, что механический монстр напал на Леди Комсток. О том, что я его остановил, выступив вперёд перед чудовищем прежде, чем кто-то оказался убит или похищен, говорят между делом, где-то на заднем плане. Мне кажется это ироничным. За Анной прочно закрепилось амплуа жертвы, этот образ стал её второй кожей, как в личной жизни, так и на публике. И потому журналистам интереснее вещать про неё: в статьях о казнённых преступниках тоже не так часто упоминают палачей. Она запирается в своей комнате — жертва. Она орёт на меня — жертва. Она сминает мои чувства и выжимает из меня все соки — жертва. Жертва, жертва, жертва! Я нахожусь в её комнате, сижу на краю её кровати. Она сидит напротив меня на стуле, безжизненно свесив голову. Она вновь надела это чёртово чёрное платье. И её лицо настолько болезненно-бледное, что аж тошно. — Чего ты ждёшь от меня? Чтобы я помог тебе собрать чемоданы? Чтобы я вылез вон из кожи? Чтобы я истёк кровью? — Я уже ничего не хочу… — выдавливает она, словно каждое слово даётся ей с болью. — Я пытался помочь! — Всё, что ты можешь — это сделать больно. — Это ведь та самая роль, что ты для меня определила, не правда ли? — с истеричным смешком произношу я. — Ты ведь умеешь это делать, сам знаешь. — Всё могло быть по-другому… Как только я это произнёс, она подняла голову и посмотрела мне в глаза своим полу-погасшим взглядом. — Как «по-другому»? Как ты задумывал? Как было у тебя в сценарии?! Я устала жить по твоей лжи! Я пыталась, но это выше моих сил… Знаешь, что мне хочется сделать?! Рассказать всем и каждому о том, что ты держишь в нашем доме непонятно откуда взявшегося ребёнка, называешь её нашей дочерью и собираешься поместить в башню под надзор этого… Вот об этом я хочу поговорить! Я хочу выставить на всеобщий показ всё, что ты тут прячешь, всю твою изнанку! Вот, что я хочу сделать! Хочу посмотреть, что ты будешь чувствовать, как только твоя кожа от тебя отклеится! Вот, что я хочу сделать! Хочу посмотреть, к кому ты пойдёшь, когда все былые «друзья» от тебя отвернутся! Вот, что я хочу сделать! Единственная причина, почему я не ударил её от всей души прямо в тот момент — это чёткое понимание того, что сжатые кулаки здесь бесполезны. Есть слова, которые бьют сильнее любых ударов. И если уж мы перешли к разрушительной правде — то, похоже, придётся идти до конца. — Тебе нужна правда, значит? — выдохнув, отвечаю я. — Что же, если это то, чего ты так желаешь — я не стану тебе отказывать, терять мне уже нечего. Ты готова выслушать? — А разве похоже что нет? — с сарказмом вымолвила она. — Тогда готовься: это долгая и путанная история. И прошу, постарайся меня не перебивать и не задавать лишних вопросов. *** Мы разговаривали с ней почти всю ночь. Я пересказывал ей историю своей жизни после того, как её не стало. Говорил как есть, что мог вспомнить, стараясь не отходить от линии событий. Про мою неспособность смириться с той несправедливостью, что выпала на нашу долю в виде её смерти при родах. Мои бесплодные попытки вернуть жизнь в прежнее русло и изменить ход событий. Мою встречу с Ангелом и как я был поражён её видением. Мои дни в попытках воплотить этот образ в жизнь. Чем мне пришлось жертвовать, кого предать и кому пригрозить, чтобы это случилось. Как родная страна подставила меня, назвав тираном и деспотом, ради осуществления собственных геополитических амбиций. Про то, как мы с Лютесами возвращали Аннабель к жизни, собирая нашу маленькую конструктивную реальность по отдельным кусочкам. Всё это время, на протяжении нескольких часов, Анна практически ни разу меня не перебила, лишь время от времени прося меня прерваться, чтоб дать ей осмыслить мои слова или задать уточняющие вопросы. Она слушала меня, словно объяснение моей истории постепенно проясняло для неё её собственное место в этой системе. Мне было сложно понять, о чём именно она думает, глядя на меня, но мне это было не так важно. Прежде всего для меня этот разговор был возможностью впервые за долгое время наконец-то излить всё, что было в моей душе, тому, кто, возможно, меня поймёт и увидит, кто я есть. И я просто говорил начистоту, не желая упускать этот маленький проблеск надежды, этот небольшой шанс. Наконец в предрассветные часы, когда вокруг нас царила холодная, дребезжащая тишина, я закончил свой рассказ. — Теперь ты можешь видеть, что с нами стало… — произнёс я потухшим голосом. Я едва дышал, ожидая её реакции, и сердце билось так, что я почти ощущал, как оно отдаётся у меня в ушах. У меня не было страха или сожалений, лишь чувство безмерной усталости и некая неясная, вязкая тревога, холодившая жилы. Она глядела на меня холодным, в чём-то осуждающим взглядом, сложив руки на коленях. В ней словно отражалась моя усталость и моё отчаяние. Две потерянные, не устающие терзать друг друга души. А затем их сменило нечто иное. Сперва это был лишь слабый огонёк в глазах и слегка приподнятые уголки губ, а затем они начали всё сильнее растягиваться в жуткой, кривой ухмылке, пока Анна заливалась дрожащим, колющимся, как острые иглы, смехом. Истеричным, надрывным смехом сквозь крупные слёзы. — Что… — лишь в смятении слетело с моих уст. — Это и есть моё место? — пробормотала она, утирая слёзы. — Это то, что я для тебя есть?! Инструмент осуществления твоих личных амбиций? Кукла, которую можно сломать, выбросить и заменить на новую?! — Ты всё не так поняла… — попытался защититься я, вставая с кровати. — О нет, я всё поняла! — воскликнула она, вскочив со стула и оттолкнув в сторону, отчего он повалился на спину. — Ты пришёл в мою жизнь, стёр всё, что у меня было, что я есть, чтобы превратить меня в человека, какого хотел увидеть! Это то, что ты делаешь! — она начала наступать на меня, вынуждая пятится назад. — Ты неполноценный человечишко… Даже не так! Ты заготовка для человека, компенсирующая свою неполноценность жизнями других людей! Ты берёшь чужие жизни и судьбы и используешь их в своих симулякрах! Последние слова она проорала, толчком повалив меня на пол, так что я упал навзничь рядом с её туалетным столиком. — Как же ты жалок… — произнесла она, глядя на меня сверху вниз. — Все вы, ДеВитты, одинаковые: то, что можете — берёте, а то, что не даётся — отбираете силой, уничтожаете, закабаляете… И ты такой же… ДеВитт! — Не называй меня так! — воскликнул я, поднимаясь на ноги. — ДеВитт! ДеВитт! ДеВитт! — скандировала она всё громче и громче. — Хватит! — ДеВитт! ДеВитт! ДеВиииииитт! — ЗАТКНИСЬ!!! — проорал я, в сердцах опрокинув столик перед собой и вдребезги разбив зеркало. Как только я это сделал, она наконец замолчала, тем не менее всё ещё глядя на меня тем же полным жёлчи и презрения взглядом. — СУКА! — в сердцах выкрикнул я, сквозь навернувшиеся слёзы. — В кого ты такая бесчувственная?! Что я тебе сделал?! Все эти годы я бился за то, чтобы мы могли быть вместе! Ты, я, наша дочь! Я делал всё, что в моих силах, и больше! Почему мы не можем быть, как нормальная семья?! Почему?! За все эти годы меня никто не мог сломать окончательно: ни Финк, ни Конгресс, ни Пекин, ни твой ублюдок-отец… Только ты смогла! Ты смогла! — Ты закончил? — отозвалась она с желчной усмешкой. — А теперь слушай: я уйду отсюда. Но уйду не просто так. Я рассчитаюсь с тобой за всё, за то, как ты меня использовал. Я расскажу всем о том, что ты есть, всё изложу ровно так, как ты описал. В Колумбии не останется никого, кто будет не в курсе, что скрывается под твоей личиной. Я разоблачу тебя на всеобщее обозрение! Я стоял перед ней, тяжело дыша и глядя ей в глаза. Мне хотелось их выдавить за этот высокомерный взгляд свысока, словно все мои движения и слова ничего не значат. Никто другой не мог вызвать во мне столько ненависти, столько ярости, сколько вызвала она в тот миг. — Все эти годы… Моя молодость, моя жизнь… Ты не знаешь, через что я прошёл! Ты не знаешь, что это такое: смотреть, как ты умираешь и осознавать, что ничего не можешь сделать! Раз за разом! И снова! И ещё раз!.. Я до сих пор помню эти злополучные роды, каждую деталь! Эта кровь, эти крики… Я слышу их по ночам. Я не могу спать… Шаркающей походкой я подошёл к ней совсем близко. Буквально на расстояние вытянутой руки. И даже чуть ближе. — Мне больно от того, что всё происходит именно так, Анна! — произнёс я, тлея и выгорая перед ней. — Неужели не может быть иначе? Ты единственная, кто может меня понять… Я хочу быть рядом с тобой, хочу помогать тебе… Ты единственная можешь спасти меня. Прошу! Спаси меня! В комнате повисла звенящая тишина. Она смотрела на меня холодно. Без ненависти, без пристрастия и без презрения, как судья. И с её губ слетело лишь одно слово — точное и бьющее, как топор палача. — Нет. Больше не было никакого Захарии Комстока. Был лишь сломанный и полный ярости человек, обоими руками хватающий эту фурию за горло. Пальцами я всё крепче сжимал её артерии, перекрывая ей кислород, выдавливая из неё саму жизнь. Она пыталась сопротивляться, вырвать вдох своими когтями, но хватка осуждённого смертника, самоубийцы, оказалась сильнее. Крепкими натруженными руками бывшего солдата я тянул её шею вверх, приподнимая тело над землёй, так что пола она касалась лишь кончиками носок. Я наблюдал за тем, как она пыталась вырваться, как её тело встряхивала судорога и как она хрипела, пытаясь сделать спасительный вдох. Наблюдал, словно со стороны. Но в то же время, очень чётко осознавая всё, что происходило. Я ощущал её угасающий пульс, замедляющееся биение сердца и свои невольно катящиеся по щекам слёзы. Задыхалась не она одна — задыхались мы оба. И я не хотел это останавливать. Круг замкнулся. 27 Беглянка Иногда у каждого бывает такое состояние, когда грань между сном и реальностью оказывается утрачена, когда реальность на короткий миг становится продолжением сонного дурмана. Именно это я испытывал, склонившись на коленях над остывающим бездыханным телом супруги. Я понимал, что это реальность, но в то же время это казалось продолжением некой постановки, смысл которой мне совершенно непонятен, но к которой я почему-то оказался причастен, хоть и не просил об этом. В такие моменты, когда сознание потеряно, нужна точка опоры, сигнал, который вернёт разум к реальности. И такой сигнал мне был дан. В дверном проёме показалась Дейзи Фицрой. Похоже, сегодня она работает в утреннюю смену и услышала наши крики. Из всей нашей прислуги, быть свидетелем моего преступления, по злой иронии судьбы, выпало именно ей. Сначала она не поняла, почему я перед ней на коленях. Но когда обратила глаза вниз, то не смогла вымолвить и слова, от того глубокого шока, что испытала. Она смотрела на меня с ужасом и отчаянием, не зная, что ей делать. А я, похоже, знал. В Доме Комстока оборудована система сигнализаций по всему зданию. В каждой комнате есть скрытая тревожная кнопка. Одно нажатие — и через полминуты прибудет охрана. И в этой комнате кнопка была спрятана за прикроватным комодом, который находился буквально на расстоянии вытянутой руки от меня. Фицрой тоже знала об этой кнопке, так как постоянно убиралась в этой комнате. Она знала, куда я смотрю. — Дейзи… — пробормотал я постепенно обретающим твёрдость голосом. — Лучше беги! — Мистер Комсток… — Я сказал убирайся! С этими словами я ударил по кнопке, что было силы, наполнив комнату дребезжанием сигнализации. И она побежала, как по сигнальному выстрелу, побежала, не оглядываясь. Точно по времени в комнату влетела охрана, их было четверо. Двое услышали спешные шаги по лестнице в другом конце коридора и бросились в погоню. Фицрой убежит: она знает этот дом лучше многих, особенно учитывая, что я сам раскрыл ей многие особенности плана здания. И даже если в панике, она найдёт выход, потому что по умолчанию знает, куда бежать. Оставшиеся же двое обступили меня, поднимая на ноги и пытаясь нащупать пульс у моей супруги. — Что произошло, сэр? — обратился ко мне их начальник. — Вы можете сказать? — Фицрой… — лишь машинально произнёс я. — Мою жену убила Дейзи Фицрой. 28 В клетке Пока идёт подготовка к похоронной церемонии, я решил проведать башню и посмотреть, как там живёт мой ребёнок. Я стоял в обзорной комнате и сквозь толстый слой непрозрачного с обратной стороны стекла наблюдал за тем, как твёрдо расхаживающая по комнате девочка, переставляет инструменты в творческой мастерской, а затем собирает пазл, который, по маркировке, предназначен для детей на пять лет старше. «Певчего Птица» к ней пока не подпускают, так как ещё необходимо довести до ума некоторые моменты, связанные с командованием. Но уже сейчас ей дают игрушки в виде этого чудовища и крутят кинетоскопические записи с птицами, чтобы привить ей концепцию заботливого надзирателя с крыльями. Думаю, скоро Птиц в этой башне обживется довольно прочно. Роберт и Розалинда, по возможности, приходят её проведывать, помогают изучать алфавит и подбрасывают математические и логические задачи. Она уже способна членораздельно говорить и даже выстраивать предложения. А учёные по ту сторону стекла записывают и фиксируют происходящее, подмечая изменения в развитии ребёнка с аномальными способностями. Меня она не видит. Я сам не хочу к ней подходить, предпочитая оставаться по ту сторону окна и наблюдать. Ей незачем меня видеть. Ей уготовано благополучное детство, в котором у неё есть дом, безопасность, образование и любые блага, которые она пожелает. Зачем это нарушать? Чем меньше мы с ней сталкиваемся — тем лучше. 29 Стеклянный гроб Моя Леди Комсток лежала передо мной в своём стеклянном гробу, на бардовом покрывале. Почти как живая. Высокий воротник её чёрного пальто прекрасно закрывал оставленные на шее ссадины. И лицо такое спокойное, почти что смирённое. Даже как-то странно наблюдать её такой. Я слегка разжал её руку и вложил в неё красную розу — такую же, как та, что я подарил ей на нашем первом свидании. Она сказала, что никогда прежде не видела таких цветов. И тогда же она узнала, что у роз могут быть острые шипы: она уколола себе палец, до крови. Скоро начнётся церемония и этот стеклянный ящик, собранный на тонком медном каркасе, закроют навсегда, а затем повесят на петлю от крышки тяжёлый замок. Отныне Леди Комсток — это экспонат, открытый для посещения всем жителям города, символ дней рассвета Колумбии. Символ оставленных в прошлом надежд на лучшее будущее. *** Время течёт неумолимо. Вне зависимости от нашего желания, минуты утекают, проносишься одна сцена за другой. И вот я уже стою перед собравшимися на церемонию гражданами с речью Захарии Комстока, Пророка Колумбии. Собираясь с мыслями, я ловлю сбоку от себя взгляд Розалинды Лютес. Она смотрит на меня с сожалением и, кажется, разочарованием. Думаю, она понимает, к чему у нас с Анной всё шло. И у неё есть право меня осуждать: я упустил данную ей возможность, и я сам — возможность, не раскрывшая свой потенциал — Знаете, мы все, по-своему потеряны, — медленно и твёрдо произношу я. — Все мы идём по жизни обнаженные, не ведающие, потерянные. Оторванные от Божьего Царства, тянущие время здесь, на земле. Всё, что нам дано — это искание. Мы идём по жизни, спотыкаясь и оббивая ноги, и либо тянемся к свету, либо, ослеплённые, погружаемся ещё глубже во тьму. В нашей жизни не так много моментов подлинного света, кода мы на время чувствуем его не только снаружи, но и изнутри. Одним из таких моментов для меня был Ангел, давший мне видение нашего нового мира. Другим была Аннабель. Всю жизнь она тянулась к свету и пыталась сделать ближе к нему других. И рядом с ней я ощущал себя по-иному, она давала мне особую надежду, какую никто другой не мог мне дать. И теперь я надеюсь лишь на то, что она всё-таки нашла свой свет. Она заслужила упокоения. *** С окончанием похоронной церемонии я и Роберт остались наедине. Выйдя из кладбища, я приказал охране ждать нас позади, мы же вместе вышли в проулок меж домов, ведущий к краю платформы, за которой — лишь пропасть небес глубиной десять тысяч футов. Он неуклюже раскурил свою трубку, а я с третьей попытки зажёг сигарету, прикрываясь от бьющих в лицо потоков ветра. Стоя на самом краю обрыва, мы наблюдали за клонящимся к багряному горизонту солнцу. — Как ты себя чувствуешь, Зак? — неуверенно спросил меня Роб. — Я в порядке, спасибо, — с лёгким пренебрежением бросил я, стряхивая пепел. — Ты о чём-то жалеешь? — На самом деле, нет, — ответил я, стягивая с пальца обручальное кольцо. Металл неприятно саднил давно привыкшую к нему кожу. — Я отпускаю её. С этими словами я покрепче сжал кольцо в кулаке, а затем одним твёрдым движением выбросил его за борт, смотря, как блеснувший на солнце кусочек металла растворяется в облаках. — Зачем сожалеть о том, чего не было и быть не могло? — И что будешь делать теперь? — поинтересовался он, покрепче затянувшись. — Её путь закончен. Буду искать свой… Ты разочарован во мне? — Нет. Ты сделал свой выбор, не мне его судить… — Но? — Я всё ещё хочу верю в то, что судьбу можно оспорить. Хочу в это верить. — Что же, я думаю, наш эксперимент принёс вам много материла для исследования и составления выводов. — Может быть и так. Вопрос только в том, в каком направлении вести это исследование. — О, я уверен, ты найдёшь подход! — Как это произошло, Зак? — с горечью в голосе пытался понять он. — Что ты имеешь в виду? — Ты уверен, что её убила Фицрой? — Да, абсолютно. У неё были мотивы, ты это и сам понимаешь. — Возможно… Я просто… — Ты не веришь моим словам? Тому, кто был с тобой рядом все эти годы? — Я, если честно, уже не знаю во что верить, — ответил он, ссыпая пепел на землю. — Всё настолько перемешалось… — Что мне сделать, чтобы заслужить твоё доверие?! — Я хочу тебе верить… Если не тебе, то кому?.. Я готов принять то, что ты скажешь. Просто поклянись, что всё, что ты сказал про Анну и Фицрой — правда. Он смотрел на меня, как на спасительную соломинку, в надежде на сохранение здравого смысла. И я решил вытянуть его, не дать утонуть окончательно. — Да. Да, я клянусь. — Пусть так, — ответил он, кивнув. И, пожав мне руку, он нетвёрдо зашагал прочь к себе домой. С чувством презрения, я выбросил окурок и развернулся, собираясь проследовать за ним. Вдруг я увидел на крыше одного из домов в дальнем конце улицы я увидел отблеск стеклянной линзы, поймавшей свет закатного солнца. Снайпер. Я осознал, что ни Роберт, ни охранники, неспешно шагавшие в моём направлении, ничего не успеют сделать. А потому, стоя на самом краю обрыва, я лишь сделал ещё один короткий шаг назад и слегка развёл руки, ожидая своей участи. Я понимал, что едва ли такому человеку, как я, уготовано умереть своей смертью. Раздался выстрел. Я так и не смог понять, попала ли в меня пуля или нет. Но это было уже не важно, так как я невольно отшатнулся назад и свалился с платформы, летя с обрыва вниз, к земле. Дыхание перехватило, сердце сжалось, и я оказался ослеплён от ударившего в лицо потока воздуха. И мог лишь беспомощно наблюдать, как платформы города отдаляются от меня. Я был в свободном падении. Я смотрел вниз и видел, как подо мной в воздухе проплывает некая чёрная лодка, от которой я мог разглядеть лишь смутные очертания. Может, так и выглядит смерть? Лодка стремительно приближалась, становясь всё больше и больше, заполняя собой всё моё видение. А затем последовала чудовищная боль во всём теле и я потерял сознание, растворившись в этой черноте. 30 Зеркало Я иду сквозь непроглядную тьму, спотыкаясь и глотая спёртый воздух вокруг меня. В глазах лишь чернота, за которой не разглядеть ничего. И душно, чертовски душно, словно меня заперли в тесной жаркой камере. В темноте не разглядеть тугие, жёсткие струны, за которые я цепляюсь руками и ногами. Куда бы я не повернулся, какое бы движение не сделал — я попадаю по этим чёртовым струнам, которые, кажется, натянуты прямо в воздухе! Струны бьют меня по лицу и упираются в тело. Я окружён ими, я потерялся в них. Что же это такое?! Какой-то дьявольский инструмент, внутри которого меня закрыли задыхаться? Головоломка, которую я должен решить, не имея ни единой подсказки? Очередной физический эксперимент Лютесов? Есть ли отсюда выход?! Я пытаюсь закричать, но не слышу своего крика. Я пытаюсь нащупать своё тело, но руки словно ватные. Я пытаюсь рвать струны, но они слишком прочные и от моих усилий, кажется, даже не дёрнутся. И их словно становится всё больше и больше с каждым шагом. Я потею и задыхаюсь, пытаясь протиснуться сквозь них. Всё, что мне остаётся — это идти вперёд, в надежде, что этот кошмар закончится. Я чувствую, что сознание покидает меня. В очередной раз я спотыкаюсь и, не в силах более стоять на ногах, падаю вперёд. Как ни странно, струн на моём пути не оказалось и я упал лицом вниз, распластавшись по идеально ровной поверхности, на ощупь похожей на пол театральной сцены. Собравшись с силами, я делаю очередной глубокий вдох и поднимаюсь на колени. Откуда-то с высоты мне бьёт в лицо прожектор, синий луч которого освещает небольшую площадь вокруг меня, за которым — всё та же непроглядная тьма. И из за тьмы начали доносится голоса. Множество разных голосов. — Почему, Анна?.. Почему? — слышу я из темноты знакомый голос, который звучит так, словно он мой, но всё же не мой. — Где он? Где он?! — доносятся встревоженные возгласы Букера. — Почему вы вечно затыкаете меня?! — слышу полный отчаяния выкрик от другого себя. — То, что будет — то уже состоялось, — доносится из темноты задумчивая речь Розалинды. — А то, что было — то ещё состоится, — следует за ней словно эхом Роберт. — Ты ведь этого хотел, не правда ли? Этого?! — слышу я осуждающий голос Анны. — Нет… — испуганно мямлю я. — Нет! Я не хотел делать тебе больно! — Но ты уже это сделал, — звучит словно со стороны смутно знакомый мне девичий голос, полный сожаления. — Я получу, что хочу! Я всегда получаю, то, что хочу! — доносится раскатистый выкрик Финка. — А теперь — все вместе! — раздаётся ликующий клич от другого меня, чей голос на порядок выше. — Вы уверены, что это был лучший вариант? — доносится озадаченный вопрос Роберта. — Двери! Куда угодно! — звучит тот же девичий голос, но в этот раз она, похоже, чем-то поражена. — Имея нужные данные, мы можем управлять реальностью! — слышу я полный возбуждения возглас Розалинды. — Прогресс ещё никогда не заходил так далеко! — провозгласил полный азарта голос Слейта. — Что вам от меня нужно?! — тщетно обращаюсь в темноту я, пытаясь заткнуть уши. — Вы меня слышите?! Прошу, остановитесь! — Я задыхаюсь! Пожалуйста, прекратите!.. — доносится полный боли выкрик Фицрой. — Мы делаем это, потому что мы можем! Если не мы, то кто?! — слышу я выкрик отца Анны. — Личность — это барьер, который лежит на границе перед полным повиновением! — декларирует Пинчот. — Наша страна добивается своего, несмотря ни на что! — громко заявляет Эрнест Энжо. — Сделка отменяется, слышите?! Сделка отменяется! — орёт мне в ухо ДеВитт. — Я думала, что всё под моим полным контролем… — звучит растерянный голос девушки. — Хватит! Нет! Пожалуйста, хватит! — кричу я, скорее для того, чтобы перекричать голоса, которые звучат прямо в моей голове. — Заткнитесь! Заткнитесь!!! Хвааатит!!! Голоса становились всё громче и громче, смешиваясь в единый бурлящий и пенящийся поток, накрывающий меня с головой и всё больше топящий в себе с каждой секундой. Я с трудом мог даже пошевелиться. В этой какофонии я уже почти не различал голосов, выхватывая лишь отдельные фразы. — Ты мог остаться со мной… — Что у тебя с лицом? — Куда ты меня ведёшь? — Летающий город! Летающий, мать его, город! — У ангела нет крыльев… — Я ведь хотел быть с тобой! — Эта прозвище для тебя! — Тебе ли это не знать? — Машина готова к работе! — Меня не надо спасать! — Хватит! Прекратите! — причитаю я. — Я ведь просто пытаюсь жить! — Он больше не выдерживает… — Задушить его… — необычайно отчётливо доносится посреди этих выкриков тихий голос девушки, а затем к ней присоединяется ещё один такой же, но иной, а затем ещё один. — Задушить! Задушить! Голоса градом обрушиваются на меня всё сильнее и сильнее, так, что я перестаю различать собственные мысли. Так, что посреди всех этих чувств, воспоминаний и личностей мне становится всё сложнее различить своё собственное я. — Мы дадим тебе новую жизнь! Ты можешь все изменить! Твоя судьба в твоих руках! Задушить! Задушить! Ну почему всё должно быть именно так?! Я просто хочу взять то что моё! Разве я не в праве?! Я через столько прошёл! Задушить! Задушить! Ты должен найти призвание! Ты должен найти свой путь! В тебе столько энергии! Личность в подсознании не забудь! Надо жить, ни о чём не жалея! Задушить! Задушить! Давай мы постараемся забыть о прошлом? Оно не таит для нас ничего, кроме боли. Не мы это выбрали! Это не должно заканчиваться так! Задушить! Задушить! Задушить! — Хватит! Довольно!!! — сквозь слёзы реву я, срывая голос. — Стоп! СТОООООООП!!! И тут я застыл, поражённый от осознания тишины. Прожектор погас, голоса прекратились. Я снова был в казавшейся сейчас подлинным благом тьме. Неуверенно я разомкнул уши и встал, попытавшись сделать неловкий шаг вперёд. — Похоже, мы расстроили его, — прозвучал этот мерзкий в своей рассудительности и спокойствии голос Роберта, как только я вновь упёрся в струны. — Едва ли то, что произойдёт дальше, поднимет ему настроение, — ответила на это в том же тоне Розалинда. — Да пошли вы! — ору я на них, насколько мне позволят глотка. — Да, именно так! Пошли вы оба!!! Строите из себя не пойми что! Такие оба умные, рассудительные, логичные! ПОШЛИ ВЫ! Вечно меня норовите с грязью смешать! Смеётесь надо мной за моей спиной! Ненавижу вас! Построили свою адскую машину, чтобы глумиться надо мной! Чтобы использовать меня! Ненавижу вас! Всю жизнь мне испоганили! Сделали из меня шута для своего увеселения! Не-на-ви-жу ва-ас! НЕНАВИЖУ! Я двигаюсь вперёд, протискиваясь сквозь струны, веря, что где-то там в конце есть выход. Нет, им это так не сойдёт! Я отомщу! Больше меня не застать врасплох! Они будут страдать так же, как я страдал, и ещё хуже! Даже если для этого потребуется вырезать половину Колумбии, я доберусь до них всех! Я рассчитаюсь со всеми, кто причинил мне боль! Я заткну эти голоса! Я шагал вперёд как можно быстрее, чувствуя, что силы вновь покидают меня. Тело, искалеченное экспериментами со временем, преждевременно состаренное, ни на что не годное! Кусок дерьма! Я чувствую, как задыхаюсь, словно горло что-то стягивает, хотя пальцами я ничего на шее не чувствую. Не в силах более сопротивляться этому чувству удушья, я падаю на колени, пытаясь продышаться. Сверху на меня упал очередной луч прожектора. В этот раз кроваво-алый, медленно мигающий. В ушах звучал рёв сирены, похожий на сигнал воздушной тревоги. У себя под ногами я почувствовал, как передо мной кто-то лежит. Я осторожно нащупываю руками перед собой, не глядя вниз, и понимаю, что это холодное женское тело, завёрнутое в нарядное платье. Я аккуратно беру его на руки и опираю на свои колени. Я не хочу смотреть вниз. Я прекрасно знаю, что там. Так что я просто даю волю своей скорби, рыдая и трясясь над этим телом, обратив глаза к этому равнодушному к моей боли прожектору. А затем я почувствовал, как что-то ползёт по моей руке. Сначала я похолодел от страха, решив, что это она восстала из мёртвых, чтобы забрать мою жизнь. Но нет, тело оставалось неподвижным. По руке к рукаву пиджака ползло нечто другое. Маленькое, толстое, мягкое, похожее на червя. Я медленно поднял трясущуюся руку и внимательно взглянул на неё в тусклом, мигающем красном свете. Лучше бы я этого не делал. То, что ползало по моей руке, было вовсе не червём. Это был отрезанный детский мизинец. С воплем ужаса я стряхнул его, вскочил и бросился бежать так быстро, как только мог. Не помню, появлялись ли на моём пути струны, но это было уже не важно. Я мчался туда, куда меня несли ноги, не оглядываясь и не останавливаясь, лишь бы бежать. Сознание окончательно покинуло меня, уступив место животным инстинктам. Не знаю, сколько я так бежал, но в один момент я вновь упал на землю, трясясь и задыхаясь. Я не хотел подниматься на ноги или вообще смотреть вверх, чувствуя, что это задаст новый виток тому кошмару, в котором я оказался. Мысленно я уже был готов умереть, лишь бы всё это прекратилось. Но меня не переставал терзать ужас от мысли, что, быть может, именно это и есть моя смерть. Как бы то ни было, приходилось признать, что никуда не двигаться и оставаться здесь я тоже не могу. Если есть хоть какой-то шанс выбраться из этой садистской ловушки — я обязан его использовать. Так что я вновь поднялся на ноги, пытаясь высмотреть вокруг себя хоть что-то. Первые несколько секунд совершенно ничего не происходило. Я уж подумал, что обошлось, но тут с высоты вновь засветил прожектор. Но в этот раз его яркий золотой луч был направлен не на меня. Вместо этого он высвечивал зеркало в нескольких метрах от меня. Обычное напольное зеркало в простой белой раме. Единственная странность — это то, что вся его поверхность была плотно обклеена толстым слоем разных налепленных друг на друга бумаг. Я медленно подошёл к этому зеркалу и осторожно потянул за одну из бумаг. Хрустящий лист послушно отклеился, и я отбросил его в сторону. Я чувствовал, что это зеркало — ключ к моей свободе, нужно лишь очистить его от этого слоя макулатуры. Я не заглядывал в зеркало годами. Но если это нужно сделать сейчас, чтобы выбраться отсюда — я это сделаю. Этому месту не удержать меня! Здесь страшно, но я страшнее! И я начал сдирать листы один за другим. Их слой оказался ещё толще, чем я представлял: десятки или даже сотни бумаг всех форм, цветов и размеров стелились у меня под ногами. Сначала я не обращал внимания на их содержание, но по мере того, как я расчищал этот заслон, я начинал всё больше в них вглядываться. Зеркало закрывали многочисленные договора, приказы, квитанции, личные переписки, схемы различных временных линий, чертежи домов летающего города, газетные вырезки, страницы конституции Колумбии и даже отрывки из сценария «Июля для Комстока». Все эти бумаги так или иначе отпечатывали в себе становление летающего города, хранили в себе его историю. И мою собственную историю в том числе. С каждым опадающим на пол слоем я всё больше сомневался, стоит ли мне заглядывать в это зеркало. Но ещё меньше, чем смотреться в него, мне хотелось оставаться здесь, так что я послушно расчищал эти бумаги, безропотно повинуясь своей судьбе. Сердце неистово колотилось, когда последний тонкий слой сам по себе перестал держаться и бесшумно опал вниз. И я взглянул в зеркало. И увидел то, от чего моё сердце было готово разорваться на части. *** Словно утопающий сквозь бурный поток, я с криками агонии вырвался из опутавшего меня кошмара, очнувшись на больничной койке. В панике я попытался подняться, несмотря на боль во всём теле, и чуть не выпал из постели. — Эй, поосторожнее! — воскликнул Роберт, удержавший меня на краю в последний момент. — Ты жив! Зак! Ты упал с платформы и приземлился на грузовую канонерку! Тебя спасли, Зак, слышишь?! Но я не слушал его. Из моей груди рвался безумный вопль ужаса и боли. Ни постепенно возвращающееся ощущение реальности, ни осознание того, что я жив, ни даже успокоительное, которое мне поспешили ввести врачи, не могли принести и доли облегчения. В том отражении я увидел себя самого. Без лица.