Я - Захария Комсток

Would you like to learn to fly? Would ya? Would you like to see me try? Pink Floyd «One of my turns» 1 «Тишина в коридорах» Лейтмотивом первой недели моего пребывания в новом жилище стало введение совершенно нового свода правил поведения, которые касались всех без исключения. Система, что мы разработали совместно с Финком и Лютесами, получила название «Тишина в коридорах». Прежде всего, мы заперли дом на все засовы, оставив право входа и выхода лишь для администрации и привилегированных лиц. Затем мы сократили значительную часть прислуги, введя для каждого из немногих оставшихся чёткое расписание того, где, когда и что он должен делать. Всем работникам, прежде всего сотрудникам охраны, было дано одно простое распоряжение: «Не заговаривай, не отвечай». На своих постах служащие обязались соблюдать тишину, всё общение ограничивалось приказами и особыми распоряжениями, беседы разрешалось вести лишь в минуты перерыва в столовой, где все разговоры внимательно отслеживались. Следующим шагом стало жёсткое ограничение любых перемещений по дому. Одним лишь расписанием мы не ограничились: у каждого служащего появилось чёткое распоряжение, какими маршрутами он должен был передвигаться. Это же коснулось и любого допущенного в здание посетителя: в зависимости от того, потребовалось ли им встретиться со мной, Финком, Лютесами или с кем-то из доверенных лиц — к каждому из нас был свой маршрут, с которого не стоило сворачивать. «Зашёл, встретился, вышел», как выразился Финк. За соблюдением тишины и дисциплины следили доверенные люди Финка, которые ежечасно обхаживали посты, прислушиваясь к любым возможным разговорам, за что получили прозвище «тихони». Любое нарушение жестоко каралось, вплоть до заключения в подвальных камерах вместе с заложниками. Официально все эти меры нужны были для того, чтобы пресечь возможность шпионажа и заведомо вычислять возможных убийц, которых могли послать за кем-то из нас. Но, помимо этого, существовала ещё одна персональная причина, о которой было известно только мне и Лютесам. Они нашли способ вернуть Анну. Вернее, они нашли алгоритм, позволяющий совершить новый скачок во времени, значительно превосходящий по своей длине все, что мы сделали ранее. Сейчас они тестируют устройство, следя за тем, чтоб всё в решающем перемещении проходило максимально точно и отлажено. Теперь Анна в Колумбии, под моим крылом, — лишь вопрос времени. Но само перемещение являлось лишь малой частью всей работы. Главное испытание ждало нас после того, как Аннабель окажется здесь. Достаточно просто вообразить человеческую память и сознание как большую и сложную мозаику из сотен и тысяч кусочков. А перемещение в иную реальность, особенно в первый раз, сродни тому, как если с размаху разбить эту картину об пол. Элементы при этом оказываются разрозненны, бессистемны, а наша задача состоит в том, чтобы собрать их заново, перекомпоновывая по-другому и заменяя отдельные части мозаики. Грубо говоря, выстроить ложную память, апеллируя к мыслям и чувствам «пациента». Для этого прежде всего Аннабель потребуется покой. Нужно создать закрытую, защищённую от любых вмешательств систему, в которой мы будем постепенно, шаг за шагом, вводить её в иную реальность, выдавая ей кусочки информации о её новой жизни. Сознание на грани разных миров и воспоминаний — это как тело без кожи: любое противоречие, напоминание о прошлой жизни или даже неосторожно сказанная фраза мгновенно отдаются по нервам. А это может привести к тревоге, стрессу или даже психологической травме. Само собой, при таком раскладе необходимо исключить любую возможность того, что Аннабель столкнётся со случайными охранниками, которые начнут её спрашивать, кто она и что делает в этом доме. Тогда вся наша работа будет провалена. Поэтому я также организовал перемещение Пинчота вместе с семьёй к нам и устроил его знакомство с Лютесами. Скорее всего, когда мы наконец исполним свой план, нашей работе потребуется консультация психолога-специалиста. То, что мы делаем, является чем-то сродни театральному представлению: ничто не должно было нарушать иллюзии, разрушить внутреннею целостность постановки. Нам нужна тишина. 2 «Ни каплей крови больше» После нашей последней встречи Эрнест на следующий день бесследно исчез: ни на рабочем месте, ни у знакомых, ни в своих апартаментах его не нашли. Всё, что он оставил — это заявление о подаче в отставку. Также вместе с ним исчез ряд приближённых к нему сотрудников из министерства юстиции и полицейского управления. Ходили слухи, что они скрывались где-то в рабочих кварталах. Сейчас шли их поиски, но пока безуспешно. Энжо знает этот город лучше многих, и если он решил спрятаться — он найдёт где. Пришедший ему на смену заместитель Филипп Купер (сокращенно от родовой фамилии Куперман) оказался молодым парнем, которому не было и тридцати. Судя по всему, он успел заразиться идеалистическими настроениями своего наставника. Первое, что он сделал, приняв новый пост — это выступил на пресс-конференции, где вынес директиву о ненасильственном разрешении конфликтной ситуации в городе: подавление демонстрантов посредством сдерживания, жёсткое ограничение на применение огнестрельного оружия, предотвращение любых возможных жертв, насколько это было возможно. «Ни каплей крови больше!» — таков его принцип. Этим же вечером мы устроили у меня в кабинете совещание, дабы обсудить с новым министром юстиции дальнейшие действия. — Не, это бредовая идея, — настаивал на своём Финк, потягивая сигару. — Это ваше «ненасильственное решение» не спасёт жизни, а, скорее всего, ещё и усугубит ситуацию. Когда я был молод и глуп, я тоже думал, что решить проблемы можно без применения силы. Этот метод работает, но лишь на первых порах. Ты отгонишь паразитов один раз, ну второй раз, а на третий они уже придут с арматурой. Метод «кнута и пряника» возможен, вот только пряник должен быть жёстким, на самом конце кнута. — Поверьте мне, я знаю, о чём говорю, — возражал Филипп. — Применяя оружие мы лишь выставим себя врагами для людей, а наша задача показать, что наша цель — защитить их. Дайте мне один месяц, и вы увидите, что мой подход сработает. — У нас, скорее всего, нет одного месяца… — устало произнёс Иеремия. — А ты что думаешь, Комсток? — Я думаю, нам пока стоит поберечь патроны, — вынес я вердикт. — Я даю вам две недели, мистер Купер. Ни днём больше, ни днём меньше. Докажите, что ваш метод эффективен, и тогда мы обсудим всё подробнее. Вы можете идти. — Спасибо вам, мистер Комсток, я вас не подведу, — кивнув, ответил Купер, после чего встал и ушёл. Финк сделал длительную зятяжку, после чего со скучающей миной выпустил густые клубы дыма. — И оно тебе надо? В чем нам польза от того, что в разгар кризиса мы отберём у полиции и солдат основной инструмент диалога с гражданами? — Купер прав в том, что люди должны понимать, что их главный враг снаружи, а не внутри города. Если общественное внимание будет сосредоточено на внешнем противнике, это отвлечёт народ от внутренних проблем, позволив нам незаметно перестроить город по своему разумению. Если мы сейчас откроем огонь по демонстрантам, проблем только прибавится. Я не хочу давать Белому дому ещё один козырь для выставления нас нелюдями. — Ты действительно думаешь, что нам это поможет? Думаю, ты и сам прекрасно видишь, что США — лишь одна сторона проблемы. Война, которую мы начали в Пекине, не закончена. И я готов предсказать, что следующий её виток будет проходить не столько снаружи, сколько внутри города. Думаешь, наш старый министр юстиции просто так скрывается, прихватив с собой дружков? Я готов спорить, что они сейчас планируют, как лучше всадить штык тебе в сердце… Ну и мне заодно. — И что ты предлагаешь? — Пока нам приходится ждать и надеяться, что их найдут. Но суть не в этом, а в том, что мы сейчас играем на аукционе за общественную поддержку. И тут победа зависит не только от того, у кого больше средств, а кто создаст себе лучшие условия в гонке. — «Выживание приспособленных» и так далее, ага… — саркастически произнёс я. — Проблема в том, что в нашем случае речь идёт не о какой-то там теории, а о вполне конкретной необходимости выживать. Пекин изрядно нас помотал, а сообщение с основными ресурсными базами теперь перекрыто. По самым оптимистичным прогнозам в состоянии замкнутой системы наших запасов хватит в лучшем случае на полгода. Думаю, США сейчас просто ждёт момента, когда мы окажемся вынуждены сдаться. — Время есть, ещё можно найти выход. — Выходов-то много. Нам бы найти такой, чтоб все кости остались целы. 3 Шёпот из за стены После нашей встречи я устроился на балконе, попивая зелёный чай — один из многочисленных трофеев из Китая. Финк был прав: фактически этот дом являлся единственным местом в городе, где мы могли быть хоть в какой-то безопасности. Нас окружили со всех сторон, и я с трудом мог представить, что же способно помочь нам выкарабкаться из этой ситуации. На мгновение подумалось о бегстве, о том, чтобы просто взять и исчезнуть в другой реальности, как будто меня никогда и не было. Но я сразу же яростно отбросил от себя эту мысль, попутно нанеся себе пощёчину. Одно дело, когда речь шла о превратностях судьбы, которые от меня никоим образом не зависели, и совсем другое, когда рассматривались ситуации, подобные этой. Я осознавал, что живу в мире, который сам создал, и я не был намерен его никому отдавать. Каким бы этот мир ни был — он прежде всего мой. Моя вера утверждает, что уныние и всё, что с ним связано — это один из величайших грехов. Быть может, противление унынию означает также отказ от сожалений, ведь именно они являются одними из первейших истоков данного непростительного порока. В конечном счёте, оглядываясь на пройденный путь, я осознаю, что он правильный. И даже при Вундед-Ни и в Пекине творилась своя, пусть извращённая, пусть уродливая, но правда. Кто сказал, что правда должна быть приятной? Моё внимание привлекли непривычные звуки, доносившиеся со стороны городских улиц. Я повернулся посмотреть и увидел, что город стал совершенно не таким, каким представлялся мне днём. Над крышами домов развевались кроваво-красные флаги, и вдалеке доносился совершенно не знакомый мне парадный марш. В сумерках, сделав усилие, я разглядел, что и сами дома сделались несколько другими: одни были испещрены системой паровых труб, другие были отколоты от улицы и парили сами по себе, прикованные к земле толстыми цепями, а на месте, где раньше находилось кладбище, появился огромный завод, пускающий массивные клубы дыма. Моё наблюдение прервалось внезапно ставшим отчётливым громким гулом двигателей, донёсшимся прямо напротив моего балкона. В воздухе парила огромная стальная машина со множеством реактивных двигателей, похожая на самоходную баржу, только гораздо больше, чем любая баржа, которую мне доводилось видеть. И с громким рёвом она двигалась прямо на мой дом. От ужаса я выронил чашку и в панике попятился назад, но поскользнулся на пролитом чае и упал на мраморный пол. Я отполз с балкона внутрь, с трудом переводя дыхание. Я осмотрелся и понял, что передо мной всё ещё находилась моя спальня. А потом я прислушался и внезапно с необычайной истерической радостью осознал, что больше не слышу рокота двигателей. Я с осторожностью, озираясь по сторонам, вышел обратно на балкон и понял, что всё по-прежнему. Знакомая мне Колумбия была на месте. В следующий момент, как только я пришёл в себя, мне ударила в голову мысль, что надо было немедленно пойти и рассказать о случившемся Лютесам. Быстро приведя себя в порядок, я вышел из спальни и попрошествовал в кабинет учёных, чётко следуя выстроенным собой же разметкам. На полпути к нему я встретил Роберта, который двигался в моём направлении и был не менее взволнован, чем я. Стало понятно, что к чему, ещё до того, как с наших уст одновременно слетел вопрос: — Ты это тоже видел? *** Мы разместились у Лютесов в лаборатории и долго обсуждали произошедшее, пытаясь придать хоть какой-то смысл тому явлению, что мы втроём наблюдали. — Мои выводы таковы, — сказала Розалинда. — То, что мы увидели — это психо-физическая аномалия. Никто, кроме нас, этого не видел. А мы — единственные, кто пользовался «разрывами». Видимо, у Роберта, меня и тебя проявилась некая особая восприимчивость к сдвигам в пространстве и времени. Мы же не так много знаем о том, по каким именно принципам устроена вселенная. Может это некая вязкая среда, в которой определённые события отражаются, как удар камня о воду, отдаваясь в других измерениях, чему мы и стали свидетелями. Разрывы — это лишь небольшое отверстие, в масштабах системы, скорее всего, не дотягивающее даже до размеров замочной скважины. При таком обзоре наши знания всегда будут оставаться ограничены. Не получается говорить обо всём с точностью. — А почему мы не сталкивались с таким на поверхности? — спросил я. — А ты уверен, что не сталкивались? — произнёс Роберт. — Я, например, записываю все «сдвиги», которые со мной происходят. Они приходят нечасто и в большинстве своём почти незаметны, но они случаются: окровавленный платок внезапно выглядит идеально чистым, смотря на часы, я вижу не то время, что на самом деле, на пустой странице я могу увидеть напечатанный текст. Если мне не изменяет память, с тобой подобное тоже случалось. — Да, думаю, что да. — О том-то и речь. Конечно, то, что мы увидели сейчас — это явление совершенно иного масштаба, но, как каждый из нас уже успел заметить, у этого города своя особая «проводимость», какой больше нет нигде на земле. И это вполне ожидаемо, учитывая, что Колумбия — это, в сущности, один большой «обман» существующих законов физики. — И что нам с этим делать? — А что мы можем? — сказала Роза. — Только обезопасить себя, фиксировать подобные случаи и, пожалуй, стоит свести пользование вычислителем к минимуму, насколько это возможно. — Если честно, последние пару месяцев меня преследует чувство, что мы тыкаем палкой в бомбу, которая вот-вот взорвётся… — внезапно я замолчал, так как что-то меня отвлекло. — Вы это слышите? — Что именно? — с недоумением спросил Роберт. Ничего не ответив, я быстро поднялся и, пройдя к двери, резко распахнул её. В полумраке коридора никого не было видно, и лишь вдалеке были слышны шаги совершающих вечерний обход охранников. — Простите, мне просто показалось, что кто-то ехидно перешептывается за стеной. Жизнь с постоянной угрозой гибели делает параноиком… — нервно рассмеявшись, сказал я и присел на место. — На самом деле я уже решил для себя, что как только вся эта история с Аннабель закончится, я к вашей машине на пушечный выстрел не подойду. Всё, что мне нужно — это вернуть своё, большего не надо. Надеюсь, в этом мы солидарны? — Да, вполне, — ответили близнецы одновременно. — Насколько мы готовы к переносу Анны в эту реальность? — Думаю, практически готовы, — ответила Розалинда. — Хорошо. Я хочу, чтобы мы это сделали как можно скорее. Увидев лёгкое недоумение моих собеседников, я пояснил: — Я понимаю, что сейчас не самое спокойное время, но, возможно, именно это и сыграет нам на руку. Сейчас всё общественное внимание сосредоточено на том, что происходит на улицах и что случится на предстоящих переговорах с Белым домом. Данная обстановка позволит нам провести и обустроить Анну в этом доме «под шумок», так, чтоб никто и не заметил. Это станет для неё самой стимулом оставаться в изоляции, что мы для неё создадим, так как в городе сейчас опасно. А когда пыль грядущих схваток осядет, мы сможем без проблем вывести её в свет и представить как мою супругу, словно так всегда и было, ибо никому не будет дела. Я понимаю, какой это риск, но я и так поставил на кон слишком много, и уже поздно играть на понижение. Пора навсегда распрощаться с вычислителем, с альтернативными реальностями, разрывами и этими чёртовыми галлюцинациями. Начать жить здесь и сейчас. 4 Земля великого потенциала — Так вы отказываетесь принять наше предложение? — задал мне вопрос один из прибывших в мой дом американских послов. — Посмотрите на меня. Разве я похож на человека, идущего на компромиссы? — ответил я. — Ваша ситуация патовая, мистер Комсток, — обратился ко мне другой посол. — Я не вижу причин усугублять её ещё сильнее. Мы вам предлагаем наиболее рациональный и выгодный для нас всех вариант. — Конечно, после всего, что вы сотворили, сухим из воды вам не выйти, — сказал последний из троицы. — Но мы можем дать вам минимальный возможный срок и впоследствии обеспечить политическое убежище, где вас не тронут, при условии, что вы более не будете вмешиваться ни во внутреннею, ни во внешнею политику страны. — А кто сказал, что я хочу останавливаться? Может, я только начал? — с ехидной ухмылкой обращаюсь я. — С чего бы мне менять дом, который я построил своими руками, на конуру, что вы предлагаете? — Не забывайте, что мы можем и спалить этот дом дотла. — Нет, не можете, — ответил Финк. — В этом городе тысячи мирных жителей, и большинство из них не имеет никакого отношения к атаке на Пекин. Также не стоит забывать про заложников, что находятся парой этажей ниже. Если гибель граждан Колумбии вы ещё можете как-то оправдать, облагородить, то смертям заложников, ради которых официально и затевалась вся атака, вы не найдёте никакого оправдания. — Более того, кто сказал, что у нас не может быть союзников? — добавил Слейт. — Лично я уверен, что ряд стран Европы и даже Востока не откажется иметь в своём подчинении оружие такого масштаба, каким является Колумбия. — А это, как вы понимаете, ведёт нас к межгосударственному конфликту, — подытожил я. — Так как, следуя заданному курсу, Америка не сможет просто-напросто уступить свой штат другой стране. И, поскольку все страны Европы так или иначе друг с другом повязаны, это выльется в войну доселе неведомого масштаба. — Вы не посмеете… У вас нет ресурсной базы для подобной войны, — неуверенно ответил посол. — Колумбия изначально задумывалась как ультимативное оружие воздушного боя, способное изничтожить любой существующий флот. Быть может, этого и не достаточно для полномасштабной войны, но даже в одиночку Колумбия имеет достаточно огневой мощи, чтобы испепелить любой из американских городов. Что это будет? Калифорния? Вашингтон? А может, Нью-Йорк? Как вы узнаете, где мы окажемся? Как вы сможете нас сдержать? — Люди не последуют за вами! — возмущённо воскликнул один из послов. — Да, далеко не все, но многие, — сказал Финк. — За последние пару лет у нас появилось достаточно союзников в партии, плюс, как уже было упомянуто, мы в любой момент можем улететь на переговоры со странами по ту сторону Атлантики. К тому же многие потеряли в Пекине сыновей, братьев и отцов, не думаю, что эти люди так просто смирятся с тем, что США отрицает их подвиг. — То, что вы сделали — это не подвиг, а военное преступление, геноцид. И с этим согласны большинство европейских стран. — Вернее, они будут согласны, ровно до тех пор, пока те самые пушки, что крошили китайцев от имени Дяди Сэма, не начнут стрелять под их командованием, — усмехнувшись, ответил Слейт, поправляя глазную повязку. — В этот момент Колумбия внезапно станет для них самым порядочным городом на Земле. — Как видите, ситуация патовая для обоих сторон, так что позвольте мне выдвинуть встречное предложение, — обратился я к послам. — Вы прекращаете любое преследование нас и этого города, признаёте нашу сецессию. Мы же отдаём вам заложников и навсегда покидаем границы США. Заключим пакт о ненападении и невмешательстве в жизнь друг друга. Вооружённый нейтралитет. Так что скажете? *** — «Мы переносим слушание» — как неожиданно… — с сарказмом произнёс я, слегка покашливая от закуренной сигары, которой угостил Финк. — Всё правильно, — ответил Иеремия. — Они сейчас будут извиваться, как змеи на сковородке, пытаться тянуть время. Они надеются, что мы не удержим город под контролем, ждут, пока всё начнёт разваливаться, чтобы прибыть сюда уже как освободители с очередной «гуманитарной миссией». В какой-то степени это для нас преимущество, потому что у нас появляется время, чтобы восстановить и закрепить контроль, по ходу задавив оппозицию. Придётся действовать жёстко. Ты готов к этому? — А разве у меня есть выбор? От этого зависят моя и не только моя жизни. — Хорошо, что ты хоть на таком уровне это осознаёшь… Что скажешь насчёт Лютесов? — Что ты имеешь в виду? — с недоумением покосился я. — Я хочу знать, что у них происходит. В последнее время, когда я общаюсь с ними, у меня такое чувство, что они что-то утаивают от меня. А предчувствие меня редко обманывает. Как думаешь, что это могло бы быть? — Твои подозрения напрасны. Лютесы ничуть не меньше нас с тобой заинтересованы в освобождении Колумбии… Если бы им было, что скрывать, я бы об этом знал. — Хорошо, в этот раз я тебе поверю. Пока что, — ответил Финк, сделав очередную затяжку. — «То, что вы сделали — это геноцид»… — решил я сменить тему. — И это говорят мне люди, которые вешали Медали почёта на грудь солдатам Вундед-Ни. Печально, что некогда Новый Свет, земля огромного потенциала, за какие-то полвека обернулась… этим. — Ну, ты и без меня прекрасно знаешь, как эта машина работает. Глупо винить мельничные жернова в том, что они перемалывают зёрна в муку. — И то правда. 5 «Рыжий дьявол» и католический сепаратизм Воскресным вечером на этой же неделе до меня дошли две новости. Первая — этим утром, в часы, когда большинство граждан собирается на работу, в воздушный трамвай вошёл человек с маузером за пазухой и, выждав, пока транспорт отъедет от платформы на достаточное расстояние, открыл огонь по пассажирам. Он расстрелял в упор шесть человек и стольких же ранил, прежде чем его схватили. Преступником оказался некий ирландец из рабочих кварталов. Он назвал свои действия актом протеста против представителей высшего общества, которые «жируют на костях солдат, павших в Пекине». В течение каких-то пары часов пресса окрестила его «рыжим дьяволом», хотя, как я успел убедиться, просмотрев его дело, на самом деле он белокурый. Но, право слово, что это за ирландец, и не рыжий? Как можно упустить такой звучный заголовок? В связи с этим «бескровная» программа подавления Купера была поставлена под большой вопрос. Всё больше министров, даже со стороны оппозиции, требуют расширить полномочия полиции в использовании огнестрельного оружия, разрешив в том числе стрелять без предупреждения. Кроме того, Слейт выдвинул идею о сборе в разных районах города добровольческих ополчений и патрулей из простых граждан. Эта инициатива встретила одобрение большинства и, скорее всего, она будет продвинута. Вторая — за день до этого ряд ортодоксальных священнослужителей из католического квартала организовал группу протеста, заявляя, что Колумбия была основана против Божьей воли, что в ней нет ничего святого. И именно это и привело нас к кровопролитию. Они требовали в буквальном смысле отсоединить свой квартал от города, а также спустить Колумбию вниз. И та резня, что произошла сегодня, нисколько не заставила их притихнуть. Напротив, они с ещё большим напором начали заявлять о грешной природе города, которую не исправит даже приземление на поверхность и общее покаяние всех горожан. В общем-то, мне не в первой встречать людей «особой одарённости» среди священнослужителей. Куда печальнее то, что из-за этих ортодоксальных недоумков вполне могут пострадать женщины, дети и разумные, образованные послушники. Также в последние дни я постоянно получал новости о попытках угона дирижаблей и аэростатов с целью выбраться за пределы Колумбии. Практически все попытки бегства были пресечены солдатами, а виновники были либо застрелены, либо схвачены. Но иногда доходило до того, что преступники брали в заложники пилотов, а то и вовсе пытались прорваться силой. Какая злая ирония: ещё пару месяцев назад люди были готовы убить, чтобы попасть в Колумбию, а теперь они делают то же самое, чтобы из неё выбраться. Воистину рай на Земле! 6 Родительское право В этот понедельник я решил совершить очередной обход дома. В первую очередь я спустился в подвальные помещения. Ни в одной части моего жилища не было так людно и так шумно, как здесь. С момента объявления Колумбией отделения от Америки прошло около двух недель, и за это время к уже имеющимся заложникам добавились также многие политические преступники: неверные чиновники, оппозиционеры и потенциальные шпионы. В результате, если вначале в каждой камере было строго по пять-шесть человек, то теперь число заключённых в некоторых камерах доходило до десяти-двенадцати. — Давно мыли заключённых? — спросил я у начальника охраны, шагая вместе с ним по коридору и стараясь игнорировать отдельные грубые выкрики в мою сторону. — Где-то уже неделю как. — Передайте приказ отмыть их как следует, здесь воняет. Можете с этими не церемониться, — произнёс я, сделав интонационное ударение на последнем предложении, так, чтоб заключённые, в особенности те, что были буйные, меня чётко услышали. — Будет исполнено, мистер Комсток, — ответил охранник, кивнув и едва заметно ухмыльнувшись. По мере того, как мы продвигались по коридорам, становились всё слышнее женские стоны, которые для меня подобны скрипу гвоздей по стеклу. В камере, куда мы зашли, молодой врач совместно с медсестрой готовились принять роды у заключённой. Как только я переступил порог, охранники ещё плотнее оттеснили кучку заложников к кирпичной стене, которые в этот момент, похоже, не знали, куда смотреть: на меня или женщину, кряхтящею на засаленном спальном мешке. — Как наши дела, док? — спрашиваю я у юноши в белом халате, стараясь держать максимально беспристрастный тон. — Стабильно, мистер Комсток. У роженицы уже отошли воды, мы готовы начинать, — спокойно отвечал тот, проверяя скальпель. — Я требую, чтобы меня доставили в медпункт! — сквозь зубы процедила женщина. — Это невозможно, — отвечает врач. — Это нарушит режим. А затем подтянутся и другие, кто захочет попасть в медпункт: у кого-то рука окажется сломана, у кого-то приступ эпилепсии, у кого-то живот скрутит. Этого не будет. Роды принимаем здесь и сейчас, — он пододвинул таз с тёплой водой. — А теперь постарайтесь успокоиться и не создавать нам лишних проблем. — Да пошли вы все! — выпалила она на выдохе сквозь слёзы. — Я всего лишь переводила с китайского, а у меня в Пекине мужа убили… Я не заслуживаю находиться здесь! Я дипломат, чёрт возьми! — Я всё понимаю и соболезную, но это не обсуждается, — ответил я. — Фактически мы существуем в условиях военного времени. Не мы создали эти обстоятельства — мы всего лишь подстраиваемся под сложившуюся ситуацию… Роды принимаете только вы? Как вас? — Моё имя Гаррисон Пауэлл. Да, я и медсестра. Главврач сейчас принимает какого-то министра с сердечной недостаточностью. Можете не беспокоиться, опыт у меня есть, особых осложнений не предвидится. — Я нисколько не беспокоюсь, но пришлите мне отчёт, как закончите… Каждый заключённый на счету. *** Чуть позже этим же днём я проведал башню Лютесов и в первую очередь детскую. Элизабет уже свободно передвигалась по комнате и, пусть неуклюже, но всё-таки могла вставать на ноги. К тому же она начала играть с собакой, что мне также по-своему грело душу. Как и раньше, приходилось урывать момент, чтобы увидеть мою девочку, чтобы поговорить с ней. Но сейчас, когда возвращение Аннабель всё ближе, это одиночество Лизы больше не навевало тоску, скорее вдохновляло, давая веру в то, что с воссоединением нашего небольшого семейства все кусочки пазла наконец-то встанут на своё место. В том, пускай мало нам понятном, но порядке, в каком они и должны были быть. — Должна сказать, после того, как вы решили сократить инъекции сыворотки, она стала куда активнее и энергичнее, чем прежде, — произнесла Фицрой, смотря на неё вместе со мной. — Она словно хочет увидеть и потрогать абсолютно всё, что её окружает. — Видимо, она постепенно излечивается. Я хочу верить, что это так. Я понаблюдал за тем, как дочка складывала алфавитные кубики, а затем подошёл и заглянул ей через плечо, чтобы увидеть, что у неё получилось. Сначала мне показалось, что кубики были разбросаны хаотично, но затем я осознал, что центром их скопления являлись всего две буквы: «AD». — Нет, доченька, ты всё делаешь неправильно, — сказал я, стараясь верить, что это было просто совпадение. Я нашёл ещё один кубик с буквой «D» и поместил его в композицию, составив таким образом слово «DAD». — Видишь, как правильно? «Папа». Па-па… Она посмотрела на меня с непониманием и слегка встревоженно. Выдавив из себя некое подобие доброжелательной ухмылки, я указал на себя пальцем: — И это я! 7 Павший с неба Очередной день в Колумбии начался с погрома. Этой ночью группа активистов, насчитывающая десятки, а то и сотни агрессивно настроенных граждан, ворвалась в католический квартал и устроила над верующими самосуд, выгоняя приверженцев католицизма на улицы, избивая любого, кто был одет в рясу, громя их церкви и сжигая писания. В чём была причина? Прошлым днём министра юстиции убили. Филипп Купер выходил из полицейского управления после очередного совещания, когда на него напал человек с пистолетом и трижды выстрелил министру в грудь. По сообщениям свидетелей, преступнику удалось подобраться довольно близко, и он расстрелял Купера почти в упор. После этого он не стал пытаться бежать, дав себя арестовать. При этом заявил, что то, что он сделал, являлось не более, чем следованием божьей воле, и дальше Колумбии будет только хуже. Виновным оказался молодой священник католической церкви. В итоге случилось то, что и должно было случиться: самый масштабный акт насилия в городе за всю его короткую историю. Пошли слухи, что городская полиция не только не воспрепятствовала происходящему, но в какой-то степени даже помогла погромщикам, обеспечив им практически беспрепятственный проход в квартал. И я был склонен поверить этому. Просто потому что сдерживать нападавших не было особого смысла. Набухший гнойник конфликта и людского страха потребовалось прижечь калёным железом агрессии — это факт. Но даже в столь тривиальной и очевидной ситуации тем не менее нашлось нечто, что меня… удивило. В часы рассвета, когда витрины были разбиты, а свитки сожжены, пришёл черёд разбираться с католическими сепаратистами. И тут погромщики проявили совершенно неожиданную изощрённость и изобретательность. Сначала они собрали всех ортодоксальных католиков на главной площади, где, отделённый подвесным мостом, на небольшом отдалении от основного массива домов, в воздухе висел главный католический храм, как бы отражая этим архитектурным решением «возвышенность» данного здания. Погромщики дали обвиняемым последний шанс отречься от своей веры. Затем, грозя винтовками, они загнали всех отказавшихся священнослужителей в церковь и снаружи заперли дверь на засов. Отцепив мост и отойдя на безопасное расстояние, те, у кого были винтовки, открыли огонь по воздушным шарам, которые удерживали здание в небе. Как можно догадаться, скоро из них вышел весь горячий воздух, оставив храм удерживаться исключительно на подъёмной силе летучего фундамента. А так как у здания была своя, ничем теперь не сбалансированная, масса, то очень скоро оно начало терять равновесие. По свидетельствам очевидцев, обезумевшие от ужаса священники поднялись в главную башню и принялись лихорадочно молотить в колокол. Видимо, надеялись, что так был шанс позвать на помощь. В итоге, под действием начавшего раскачиваться тяжёлого медного колокола, храм накренился и стал падать. Только колокол от здания и остался: за мгновение до того, как здание начало тянуть к земле, колокол выпал из башни прямо на мостовую напротив бывшего храма, чуть не придавив самих погромщиков. И на весь этот процесс они заставляли смотреть простых граждан со всего квартала, включая женщин и детей. Понятное дело, никто погромщиков преследовать и судить не будет. Они проявили себя как преданные псы режима, готовые нанести удар без лишних раздумий. И наказание за подобное явно не встретит одобрения со стороны общественности, а то и приведёт к новой волне бунта. Максимум, что им можно было дать в условиях военного времени — это пара суток заключения или штраф. Административное нарушение, не более. Также к концу дня стало очевидно, что католический квартала Колумбии больше не существует. Теперь это просто потенциальная жилплощадь, ожидающая новой застройки. Иеремия Финк одной рукой посылает группу своих людей оказать поддержку пострадавшим, а другой готовит бумаги для выкупа этой земли, планируя объединить её с рабочим районом и фабриками в единый многоуровневый заводской комплекс, который станет новым витком развития Колумбийской промышленности. Завтра он начнёт посылать к католическим семьям, многие из которых потеряли работу, собственный бизнес или даже дом, своих агентов, которые будут убеждать их присоединиться к корпорации Финка и работать на «собственное счастливое будущее» в этом новом комплексе. А пока он думает о названии, которое было бы максимально созвучно с его именем. Также сегодня днём имело место экстренное совещание, на котором обсуждалось, кто станет следующим министром юстиции. Финк, также присутствовавший на совещании, предложил кандидатуру Слейта, высказавшись о нём как о мужественном солдате, способном на последовательные и жёсткие действия и готовом на всё ради достижения наших общих целей (и своих в первую очередь). Герой Вундед-Ни и Пекина, вызывающий уважение у солдат, его кандидатуру сразу же одобрило большинство собравшихся представителей партийной верхушки. А значит, скорее всего, он и станет новым защитником правопорядка в Колумбии. Как это ни было прискорбно, варианта лучше у нас всё равно не имелось. По расчётам Лютесов, храм должен был упасть и разбиться вдребезги где-то посреди возвышенностей горы Шаста. Хотелось верить, что это не создаст нам дополнительных проблем и обломки не найдут, списав поднявшийся гул на неожиданный всплеск активности со стороны спящего вулкана. Теперь эти смерти, как и сам погром, составляли всего лишь ушедшую часть колумбийской истории. 8 Один из путей С приходом Слейта на должность министра юстиции наступила волна повсеместного вооружённого притеснения бунтов и активного «давления» на представителей оппозиции на улицах города. Был введён комендантский час, еда и припасы выдавались по талонам, перемещение между районами и транспортом строго регулировалось полицией, а количество патрулей и блокпостов увеличилось почти вдвое. Наверное, никогда ещё на улицах города не было так тихо, как последние пару дней. Одним таким вот тихим туманным утром произошёл особый момент в моей жизни, который я ждал очень долго. Сегодня Аннабель вновь станет частью моего мира. Перед тем как пойти на встречу в назначенное время, я счёл необходимым уединиться в личном святилище, построенном по моему указанию вскоре после переезда в этот дом. Я стоял на коленях в относительно небольшой отделанной мрамором комнате с десятками свечей, где в центре располагалась статуя Ангела, на которую через специальный водный каскад стекала сверху вода, заливая собой пол, поддерживаясь на постоянном уровне по щиколотку. Наверно, Лютесы отнеслись бы к моему желанию помолиться скептически, так как для них всё, что мы делаем — это прежде всего акт научный и лишь самую малость духовный. Но молитва — это ведь не «наговаривание чуда», как клевещут радикальные атеисты, и не ожидание, что высшие силы сделают всё за тебя. Молитва — это акт духовного очищения, призванный подготовить к трудному, под час рискованному делу, что предстоит совершить, и помогающий найти внутреннее равновесие, смириться с тяжкой утратой и обстоятельствами, которые на тебя давят. — …Не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Молитва — это договор, которым ты подтверждаешь согласие с самим собой и с путём, что уготован тебе Господом. Это не выпрашивание лучшего. Это готовность принять то, что будет. — Господи, дай мне сил, чтобы воплотить моё видение во всей его полноте. И дай мне мужество, чтобы пройти отведённый мне путь до конца… Произнеся эти слова, я еще какое-то время просто стоял на коленях, обдумывая всё, что произошло со мной за последние годы. У меня не было сомнений, что всё это являлось испытанием, которое привело меня к совершенно новому этапу в моей и не только моей жизни. Я боялся не столько новой встречи с Букером, каждое столкновение с которым кончалось кровью, сколько того, что наступит, когда Анна вновь будет со мной. Это особый трепетный страх человека, который взял судьбу в свои руки, зная, насколько сильно предстоит её изменить. — Я справился со всем, что было до этого. Справлюсь и теперь, — произнеся эти слова, я поднялся и вышел из храма. Выход вёл прямиком в мою спальню, и я притормозил у комода, на котором лежали белые перчатки, которые я иногда надевал на парады и светские мероприятия. Я решил надеть их и сейчас, так как никоим образом не хотел соприкасаться с Букером и его окружением в нашем новом столкновении. В очередной раз чётко следуя заданным маршрутам, я спустился на лифте в главный ангар, где возле готовой к отлёту канонерке стояли Лютесы, ожидавшие моего появления. Я лишь молча кивнул, дав понять, что время настало. *** Мы подлетели к дому учёных, предварительно подав сигнал охранникам, наблюдавшими за подходами на улице. Они привыкли к тому, что близнецы иногда добирались до дома по воздуху, чтобы провести какую-то работу, требующею определённого оборудования, или же для перевозки каких-то важных материалов, так что очередной их визит не вызвал вопросов. Мы пришвартовали парящее судно на специально построенную платформу с задней части крыши дома и забрались внутрь через секретный проход шириной с канализационный люк, который был скрыт за дымоходом и вёл нас прямиком на чердак. Оттуда мы спустились в гостиную, где как всегда стоял столь необходимый нам аппарат. Пока Розалинда настраивала машину, готовя её к работе, мы с Робертом устроились за столом на кухне, в очередной раз обсуждая все детали плана. — … В этот раз говорить буду я, — сказал Роб. — Ты же сам не вмешиваешься в диалог и вступаешь исключительно по необходимости, стараешься говорить предельно кратко. — Да, я это уже запомнил, — ответил я. — Я просто хочу, чтобы ты понимал, что в такой сложной ситуации ты легко можешь потерять над собой контроль. Я же постараюсь максимально беспристрастно и деликатно всё изложить, так, чтоб мы обошлись без потерь. — Ты взял хлороформ? — Да, он у меня с собой, — ответил Роберт, показав склянку и кусок ткани. — Хорошо. Я надеюсь, ты понимаешь, что, когда настанет момент, ты должен будешь применить его, не задумываясь. Малейшее колебание — и лишишься преимущества в борьбе. — Я конечно не поклонник насилия, но, поверь, моей руке хватит твёрдости, чтоб лишить человека сознания, — с долей сарказма ответил он. Наконец, машина была готова к работе. Весь сценарий был обговорён, декорации смоделированы и актёры расставлены по своим местам. Нам лишь оставалось правильно сыграть свои роли. *** Сержант Букер ДеВитт — герой войны в Пекине 1901-го года (в этой реальности восстание произошло куда позже, чем в нашей, и едва не переросло в глобальный конфликт), дважды награждённый Медалью почёта. Рискуя своей жизнью, он лично вывел свой отряд из-под артобстрела, при этом был серьёзно ранен осколками от упавшего снаряда, из-за чего ему пришлось ампутировать обе ноги. С тех пор он жил на инвалидном пособии и ветеранской пенсии, практически не вылезая из своей однокомнатной квартирки в том же доме и районе, что и всегда. И сейчас мы с Робертом стояли перед знакомой дверью, пока я набирался решимости войти. В этот раз не было никаких упоминаний о практике частного детектива. Глубоко вздохнув, я подтянул перчатки и постучал, а затем пропустил своего напарника вперёд. Нам открыла дверь она. Аннабель смотрела на нас с лёгким удивлением и некоторым недоумением, дав понять, что в этом доме визитёры — явление нечастое. Она была одета в простые чёрные брюки и рубашку, которые создавали ощутимый контраст с её бледным лицом, на котором оставили свой мрачный след недосыпы и депрессия, впечатавшись морщинами и заострив черты лица. Все эти годы я хранил в памяти её образ, какой она была в дни, когда я сам ещё не поседел. И контраст между тем, что я запомнил, и тем, кто стоял передо мной, бил по сознанию с особенной силой, и мгновение длилось бесконечно. Естественно, я готовил себя к этому, осознавая, что тех дней больше нет, и они не повторятся. Но одно дело думать об этом, и совсем другое — в действительности видеть после нескольких лет разделения свою супругу, постаревшую лет на десять. Сказав, что это было странно, я не передам и десятой доли своего ошеломления. — Здравствуйте, — наконец произнесла она, похоже, чувствуя, как я на неё смотрю. — Что вам нужно? — Добрый вечер, миссис ДеВитт. Моё имя Роберт Лютес. Мы представляем правительственную организацию «Перерождение», — с этими словами он протянул Анне для ознакомления поддельные документы, как и раньше, подкреплённые всеми необходимыми печатями. — Разрешите нам войти? — Это надолго? — Обещаем, это не займёт более десяти минут. — Кто там? — донёсся недовольный возглас из другой комнаты. — Говорят, что члены некой правительственной организации. — Хорошо, пусть войдут. Аннабель пропустила нас в квартиру и закрыла за нами дверь. Из соседней спальной комнаты в совмещённую с кухней гостиную, где располагалась тахта, на которой, очевидно, спала Анна, к нам выкатил на инвалидном кресле Букер ДеВитт. Букер слишком сильно отличался от своей юной вариации, и незнающему человеку могло показаться, что этот ДеВитт не имел никакой причастности к другим своим копиям в различных измерениях. Он сильно похудел, и старая чёрная рубашка на пару размеров больше данное только подчёркивала, свисая на его сухом, болезненном теле, из которого словно высосали все жизненные соки, словно на вешалке. Обескровленное лицо было наполовину скрыто за копной спутанных чёрных волос и такой же бородой. Он походил на старого ворона-падальщика. Казалось, стоило ему дыхнуть — и от него повеет могильным смрадом. Да и сама квартира была похожа на склеп, который давно никто не посещал: пыль, паутина, общие тёмные и блеклые тона в интерьере, плюс характерный для квартиры полумрак подкреплялись пасмурной погодой за окном. Я присмотрелся к спальному месту Анны и обнаружил, что с самого края за ножкой кровати валялась практически пустая баночка из-под какого-то медицинского средства. — Здравствуйте, мистер ДеВитт, — обратился к нему Роб, протянув руку. Букер никоим образом не отреагировал на приветствие, лишь глядел на нас с подозрением и долей презрения. — Может, присядем? — неуверенно вмешалась Аннабель, пытаясь разбавить неловкую паузу. — Да, можно, — сухим и изрядно посаженным голосом ответил Букер. Мы присели за стол с Робертом с одной стороны, ДеВитт — с другой. — Может, кофе? Или чего-то покрепче?.. — предложила она. — По правде сказать, только кофе и виски у нас и есть. Я продолжал присматриваться к Анне. Её жесты казались дёрганными, и в целом она выглядела немного рассеяно, словно не знала, куда себя деть. И мне хотелось ей помочь. — Нет, спасибо, — ответил я, не дав сказать Роберту. — Может, сигарету? Я достал пачку, которую носил не столько для себя, сколько именно для подобных переговоров. Иногда сигарета — это лучший способ разрядить обстановку. — Да, можно, — ответила она. Она присела и взяла одну, неловкими движениями зажгла спичку с третьей попытки и закурила. Букер смотрел на пачку так, как будто в ней был готовый загореться порох. — Хорошие сигареты, не правда ли? И дорогие, наверное? — с нотками язвительности протянул Букер. — Могу себе позволить, — ответил я, закуривая и стараясь не обращать внимания на его провокации. — Позвольте я объясню суть нашей организации, — вмешался Роб. — Ежегодно мы теряем сотни и тысячи солдат. Во множестве случаев речь идёт не о летальном исходе, но о травмах, которые считаются непоправимыми и лишают бойцов дееспособности: оглушение, слепота, утрата конечностей, повреждения внутренних органов… Проект «Перерождение» призван вернуть ветеранам их былую дееспособность и в потенциале увеличить её. — И как вы это собираетесь сделать?.. — поинтересовалась Анна. — Я лечащий врач… Бывший. Мне правда интересно. С этими словами он положил на стол свой саквояж и разложил перед Анной и Букером чертежи с подробными, пускай, как сам Роберт признался, неточными схемами механических протезов. Роберт говорил о том, что постоянное пользование машиной и разрывами дало ему идеи и образы, до которых он сам бы и не додумался. Механически конечности входили в их число. — Научное развитие не стоит на месте, и США произведёт глобальный скачок в военном деле по всему миру. Мы верим, что можем создать лучших бойцов именно из тех, кто уже когда-то переживал травмы. В ком убили страх. Восстановление конечностей и органов на основе их механических аналогов — это лишь начало. «Возрождение» — это новая жизнь, мы поможем вам адаптироваться, приспособиться, стать лучше, чем прежде. Мы хотим предложить вам присоединиться к нашей исследовательской команде в статусе первых испытателей. Мы знаем о том, что произошло с вами в Китае, мистер ДеВитт. То, что вы сделали — это подвиг, стране нужны такие бойцы, как вы. Мы можем поставить вас на ноги в обмен на вашу дальнейшую службу стране. Мы можем вернуть вам вашу жизнь. — Это кажется мне… бесчеловечным, — сказала Анна. — Неужели вы не понимаете, что инвалиды — это люди, которые не защищены не только физически, но и психически. Они страдают не только телом, но и духом. И сулить им исцеление только для того, чтобы вернуть их обратно на поле боя — это неправильно. Её голос был посажен годами, хотя в нём всё ещё чувствовались столь знакомые и близкие моему уху нотки. И глаза, вопреки её общему осунувшемуся состоянию, практически не потеряли былой живости. Именно по ним я и узнал её сразу же. — Мы это понимаем, — ответил Роб, — Мы предлагаем не только физическое, но и психическое перерождение, то, что вы пережили — уникально. Вы не должны быть забыты, ваш случай может послужить началом к продвижению чего-то совершенно нового… — А я сделаю себе кофе, — внезапно перебил его ДеВитт, после чего налил воды в кастрюльку и поставил её на конфорку, а затем подкатил к кухонному столику рядом и стал перебирать столовые приборы. — Давно вы работаете? — спросила Анна. — С 1893-го года. Мы — небольшая команда учёных, работаем с Военным министерством, наш проект засекречен. Поверьте мне, мы желаем вам только добра и хотим, чтобы вы присоединились к нам. Мы сделаем вашу жизнь лучше. — Вы знаете, что произошло в тот день, когда я потерял ноги? — вновь вмешался Букер, подкатив обратно к столу. — Вы попали под огонь артиллерии. — Чьей артиллерии? — язвительно спросил Букер. — Китайской? — А вот и нет! Огонь, под который мы попали — это ошибка кретина-наводчика, стреляли из тыла, там, где высшие офицеры и генералы смотрят за происходящим в бинокль! И я достаточно долго служил в армии и наёмником у Пинкертона, чтоб понять — тем толстосумам и чиновникам, помыкающими людьми, на нас наплевать. И вам наплевать, вы лишь хотите использовать меня для осуществления личных амбиций. — Вы тоже можете получить от этого очень многое. Возможность вновь ходить, например. Или возможность жить так, как раньше… — А кто сказал, что я хочу жить, как раньше? Что было в той жизни? Винтовка в руках? Карточные долги? Ребёнок, родившийся мёртвым? Может, я вообще не хочу жить, никак! Всё, чего я хотел, призываясь в армию — это иметь деньги, чтобы рассчитаться с долгами. И, продав свою сраную Медаль почёта и часть имущества, я их покрыл. Может это и есть то, что мне нужно: безвылазно жить в квартирке на пособии, так, чтоб меня никто не видел и не знал? Больше всего мне хотелось встать и увести Аннабель отсюда. Защитить ещё от этого тёмного чудовища, что питалось её жизнью и её силами, потребляло её заботу и унижало её. Если ему так нравилось — пусть деградировал бы. Но делал это в одиночестве. Без неё. — Но… — попытался ответить мой напарник. — Я хочу поговорить с твоим главным, — вновь перебил Букер, переведя свой взгляд на меня. — С чего вы решили, что я главный? — ответил я, стараясь сохранять спокойствие, и потёр двумя пальцами переносицу, давая Роберту сигнал, что пора готовить усыпляющее средство. — Как-то странно бы смотрелось, если бы юноша командовал взрослым мужиком. И твои перчатки: белые, хорошая кожа, совсем новые… Явно чиновник высокого ранга, а то и вовсе тот, кто основал всё предприятие. Я вас хорошо чую. Вас полно и в Белом доме, и Капитолии, и Военном министерстве. Вы скользкие змеи, держащиеся стаей и сбивающиеся в плотные отвратительные клубки… — Букер… — попробовала обратиться к нему Анна, но он её остановил ударом кулака по столу, от чего та смолкла. — Мистер ДеВитт! — попытался вмешаться Лютес. — Прошу, успокойтесь! — Я бы начал с того, что ты мне омерзителен, Девитт, — с громким возгласом вмешался я, к тому моменту спрятав руки под стол и пропитывая свою тряпку хлороформом. — Ты паразит, отравляющий свою жену, унижающий её достоинство, ломающий её жизнь. Ты не заслужил ни звания воина, ни звания отца. Ребёнок мёртв из-за тебя! Его убил ты и только ты! — А у тебя острый язык, братец! — язвительно обратился ко мне Букер, пододвинувшись ближе, отчего я привстал, всё ещё пряча руку под столом. — Как далеко ты зашёл ради своего чина? Хорошо этим языком работал? Много задниц облизал? Не выдержав более этой демагогии, я накинулся на ДеВитта, выставив перед его лицом руку с тряпкой. Но, прежде чем я успел начать его душить, он перехватил мою руку и воткнул в запястье кухонный нож и тут же выдернул обратно. Я выронил тряпку и, взвыв от боли, отодвинулся назад. Краем глаза я увидел, что Роберт воспользовался замешательством Анны и обхватил её сзади, сдерживая её сопротивление и прижав ей к лицу тряпку. Букер не стал терять времени и вновь двинулся на меня с ножом. Мной овладело состояние аффекта: я не имел права проиграть, особенно сейчас, когда Аннабель практически находилась в моих руках. Он попытался пырнуть меня в живот, но я вовремя перехватил его руку, из-за чего лезвие вошло в тело лишь частично, не задев органов. Превозмогая боль и кровотечение, я вывернул руку Букера, выдернув из себя лезвие, затем пнул инвалидную коляску и повалил того на пол. Он снова попытался ударить меня ножом и обхватить другой рукой мои ноги, чтоб повалить на землю. Я отступил назад, упёршись задом во что-то горячее. Я обернулся и увидел, что на раскалённой конфорке всё ещё стояла кастрюля с кипящей водой. Видимо, именно тогда он достал и спрятал нож. Недолго думая, я схватил её и выплеснул содержимое ДеВитту на лицо. Он начал кататься по полу, схватившись руками за морду и вереща от боли. Казалось, я его ослепил. Пинком ноги я выбил нож из его рук, а затем схватил Букера за шиворот и перевернул лицом вниз. Не обращая внимания на его сопротивление, я насел на ДеВитта сверху, упёршись коленом меж лопаток, и схватил обоими руками за копну волос. Затем со всей силы ударил эту мразь о грязный ссохшийся паркет. — Ну что, нравится, паскуда?! Нравится, блядь?! Нравится?! Нравится?! НРАВИТСЯ?! — вопил я, молотя его головой о пол снова и снова, и снова. Вполне вероятно, что я так и бил бы его, пока его череп не раскололся бы надвое, если бы меня не схватил и не оттащил от Букера мой напарник, крича, чтобы я остановился. Я не успел осознать, что это Роберт, и в горячке борьбы ударил его локтем по животу, после чего сразу опомнился. — Извини, я не нарочно… — попытался объяснить я. — Ничего… — произнёс он, согнувшись пополам и пытаясь отдышаться. — Давай просто покончим с этим… Ты ранен? — Не сильно… — сказал я, переводя дыхание — Ему меня не достать… Как бы он не пытался. Пока Роберт прощупывал пульс у бездвижно лежавшего на полу Букера, я отвернул рукав и осмотрел свою руку. Порез был достаточно глубоким и болезненным, но не слишком широким, чтобы я мог быстро истечь кровью. Хотя кровь тонкими струйками всё же стекала на тыльную сторону ладони и по пальцам. — Что с ним? — спросил я. Его рожа была красно-лиловой от синяков и кровоподтёков. Можно было сказать, в данной ситуации подобное уродство вызывало у меня своеобразное удовлетворение. — Пульс есть. Жить будет… наверное. После этого Роб и я осмотрелись в поиске бинтов. Он прошёл в ванную, а я — в спальню ДеВитта. Как я и ожидал, спаленка была похожа на небольшую одиночную палату, с белым, пусть и посеревшим от времени постельным бельём, на котором лежала книженция Артура Дойла в бумажной обложке, на прикроватном столике стояли стаканы, ложки и какие-то жидкости и таблетки, а под кроватью пованивал ночной горшок. Не найдя ничего полезного, я открыл выдвижной ящик и обнаружил склянку с неким раствором и шприц. Я прочитал этикетку — это был морфин. Я вспомнил, что видел похожий под кроватью у Анны и решил удостовериться. У неё оказалась точно такая же склянка. — Слушай, я хочу кое-то проверить, — обратился я к Роберту, который уже нашёл бинты и жгут. — Закатай Букеру рукава по локоть. И Анне тоже. Это бесхитростная процедура представила ровно то, чего я и ожидал: у них у обоих с обратной стороны локтя были маленькие фиолетовые отметины, свидетельствовавшие о многочисленных уколах. — Он сидел сам и подсадил её, чтоб она от него не смогла уйти… Вот тварь… Ладно, сейчас лучше не думать об этом, мы разберёмся позже. Давай заканчивать. Очевидно, в этой реальности у неё отсутствовала аллергия на морфий, и именно поэтому она не умерла при родах. В отличие от ребёнка. После того, как Роберт наложил бинты, я подошёл к знакомому комоду в углу за кроватью Анны. Как я и ожидал, там была канистра с керосином. Она как обычно была наполовину пуста, но этого было достаточно для того, что я задумал. Я принялся разливать горючею жидкость по полу и мебели, параллельно выискивая глазами спички. — Какого хрена ты творишь?! — возмущённо обратился ко мне Роберт. — Я хочу сжечь этот гадючник дотла… Я взял в руки коробок и попытался чиркнуть спичкой. Она разломилась надвое. Разозлившись, Роб нанёс мне болезненную пощёчину, заставив от неожиданности выронить коробок. — А ну-ка успокойся и кончай вести себя, как идиот! — прошипел он на меня. — Ты так весь дом спалишь! — Да… да ты прав, — ответил я, окончательно придя в себя. — Пусть уж лучше гниёт живьём, в одиночестве… Давай сваливать отсюда. Мы стянули со спального места простыню и оставив место для дыхания, завернули в неё Аннабель, чтобы было проще её нести. Мы взяли её на руки: Роберт за плечи, а я — за ноги. Она была совсем лёгкая. Похоже, даже легче, чем раньше. Мы вышли из квартиры и, пройдя по коридору, подобрались к пожарной лестнице, откуда как можно скорее спустились вниз. По счастью, на нашем пути никого не оказалось. В лицо бил холодный ветер, моросил мелкий дождь, но я был рад вдохнуть свежий воздух после прибытия в той подобной склепу квартире, пропитанной духотой и затхлостью, в которой мы побывали. Я старался игнорировать боль в руке и в животе, подгоняя себя мыслью о том, что нас впереди ждала правильная жизнь в моей обители. Жизнь, которую построю я. Мы прошли через закоулки к разрыву, где нас как всегда ждала Розалинда. Мы перенесли Аннабель на ту сторону, после чего Роз без промедления отключила машину. Видя, в каком мы состоянии, она подошла к нам, беспокоясь скорее больше за Роберта, чем за меня. — Лучше не спрашивай, — устало ответил тот, предвидя вопрос. — Давай сперва позаботимся о ней. Приняв ответ Роба, Роз сразу же помогла перенести Анну, которая всё ещё была без сознания, на стол, после чего проверила её состояние, наложила ей компресс на кровоточащий нос и несколько минут подряд проиграла на граммофоне среднею си, чтобы успокоить её бушующее сознание. Всё это время я сидел рядом с ней и держал её бледную, грубую, но такую знакомую, тёплую руку. Я больше не стану говорить ей, что всё образуется. В этом нет смысла. Куда больше было правды в том, что всё будет так, как решу я. *** Позже мы разместили её в комнате на одном из верхних этажей Дома Комстока так, чтоб её комната находилась рядом с моей собственной спальней. Обстановка являлась предельно схематичной: простая и чистая кровать с белым постельным бельём, прикроватный столик с цветами, граммофон в углу, на случай, если вновь потребуется «музыкальная терапия», небольшой комод с комплектами белья и посуды и специально оборудованная ванна по соседству. Здесь всё было для того, чтобы ей не требовалось выходить из комнаты, пока не будет нужды. В моё отсутствие её попечением займутся Лютесы и пара доверенных, включая Фицрой, слуг. Мы давно разрабатывали с Лютесами план, как лучше всего «встроить» Анну в другой мир. А после того, как перенос Аннабель был совершён, окончательно сошлись на идее, что будем следовать легенде о том, что моя супруга слегла с тяжёлой лихорадкой, несколько недель лежала в бреду и сейчас пошла на поправку. Обострения ломки от морфина мы будем списывать на приступы болезни. Эта история даёт нам возможность постепенно и безболезненно погружать Аннабель в новую реальность, понемногу «раскрывая» перед ней этот мир. В конце концов, вполне естественно, что тот, кто восстанавливается после долгой и мучительной болезни, может чего-то не помнить или не понимать. Сейчас она была слаба и уязвима как никогда, и я должен был сделать всё, чтобы ничто не причинило ей боли. 9 «Друзья правосудия» Новый день начался с новости, которую мы с Финком давно предвидели: наши друзья-беглецы во главе с Эрнестом наконец-то выглянули из тени. Своё «возвращение» на улицы города они продемонстрировали крайне экстравагантно. Первое, что они сделали — это в течение ночи отловили ряд граждан, которые отметились в недавнем католическом погроме, приняв в нём активное участие, либо вовсе считаясь зачинщиками. После этого они вывели их на улицы и казнили через повешение на деревьях или фонарных столбах. Более десятка тел нашли по всему городу. И, скорее всего, найдут ещё. Рядом с каждым убитым они оставили записки с одинаковым содержанием: «Наши самопровозглашённые лидеры считают, что могут запереться в башне из слоновой кости, пока людей убивают на улицах. Они считают, что могут надеть нам бархатную пелену на глаза и заставить не замечать всего того позора и бесчестья, с каким ныне ассоциируется Колумбия. Но мы всё видим, и нет такого преступления, которое останется безнаказанным! "Основатели" заплатят за свои грехи! Мы вернём этому городу былое величие! Искренне ваши, Друзья правосудия». Как будто Колумбии до сих пор не хватало «идейных» людей… Надо было отдать должное, в этом акте массовой казни присутствовала некоторая зловещая изобретательность и даже символизм. Погром являлся попыткой устроить самосуд. Повесив погромщиков, люди Энжо словно сказали нам всем, что они совершили суд куда более высокого порядка. И им действительно удалось напугать множество людей. Ряд личностей, причастных к погромам, требовали для себя защиты у полиции, чем, скорее всего, только привлекли потенциальных вешателей. Похоже, Эрнест вознамерился использовать людской страх не хуже, чем это делают Финк со Слейтом. «Друзья правосудия». Ну-ну… Они могут сколько угодно называть себя поборниками справедливости, но, в конечном счёте, для них, как и для «Основателей» и США, всё решит сила. Скоро вновь будут щериться штыки и греметь пушки. Эрнест уже показывал себя как неплохой лидер и организатор. Посмотрим, какой из него солдат. 10 Прибытие поезда Прошло пару дней с тех пор, как «ДП» продемонстрировали свою угрозу. Никаких конкретных новостей о них с тех пор не было, но пошли слухи, что они в рабочих кварталах набирали людей для своей народной армии. Похоже, они готовили революцию. Этот, а также ряд других вопросов, связанных с тем, что США до сих пор не вынесла официального признания нашей сецессии, что наши припасы жёстко ограничены и что мы даже толком не знаем, что делать с заложниками, рассматривались на сегодняшнем очередном собрании партии. У каждого была какая-то идея или теория, как можно сделать лучше, но ни одного конкретного плана. Я же делал вид, что внимательно всё это слушал. Мыслями я был с супругой, которая с момента «перехода» до сих пор не пришла в себя. Это волновало меня куда больше, чем происходящее в городе. Хотя бы потому, что в политической деятельности присутствовала хоть какая-то ясность: пока что мы держали на привязи собак, готовясь спустить их при первой необходимости. А в случае с Аннабель я совершенно не знал, к чему быть готовым. — … Мы не знаем, насколько мы готовы к новой войне. Наши боеприпасы не безграничны, да и народная вера в «Основателей» оказалась сильно подорвана. Нам приходится всеми силами удерживать влияние в городе, буквально выцарапывать его. И совершенно непонятно, как долго мы можем продержаться в таком режиме. А вы что скажете, мистер Комсток? — Погромы, демонстрации, религиозные активисты, массовые повешения, революционеры… Напомните мне, я основал город или содержу зоопарк? — устало произношу я, уже будучи не в силах быть «корректным». Один оратор хотел мне сказать что-то осуждающее, но тут наше совещание прервал громкий грохот из дальнего конца здания, от которого, казалось, содрогнулся весь дом. Казалось, что произошёл взрыв. Я выглянул в окно во внутренний двор и увидел, что мои худшие опасения оправдались: в башне, где была комната Элизабет, была проделана огромная дыра, а вниз с громким гулом стремилось нечто дымящее, похожее на большой грузовой ящик. В ужасе я выскочил из зала совещаний и бросился бежать к месту происшествия, как обезумевший. — Мистер Комсток, вам нужно в убежище! — сказал охранник, попытавшись меня остановить. — С дороги, идиот! — проорал я на бегу, оттолкнув его. Я нёсся так быстро, насколько позволяли ноги, стараясь на бегу определять кратчайший маршрут к башне. Мне казалось, что ещё немного, и моё сердце выскочит через рот, настолько сильно оно билось, подкатывая к горлу. Кому могло понадобится столько комнат и коридоров?! Словно во сне, я добежал до комнаты Элизабет. Как я и ожидал, удар пришёлся именно на неё, и там уже стояла подоспевшая охрана. Не ожидая их разрешения, я влетел в комнату. С огромным облегчением я осознал, что услышал детский плач. Это означало, что Элизабет была жива. Немного придя в себя, я осмотрелся и увидел очень странную картину. Наверняка можно было лишь сказать, что бомба в здание не попадала. В стене зияла огромная дыра, выходящая на открытое небо, в которую без проблем мог бы войти слон. Потолок также был частично повреждён, а вся комната покрылась слоем белой пыли и крошки от удара. Но прежде всего я заметил на полу две глубокие выжженные параллельные полосы, которые выглядели так, словно их оставили колёса трамвая. Громко рыдая, Элизабет сидела на коленях над телом собаки, которую, похоже, этими самыми колёсами разрезало надвое, превратив живот пса в кровавое месиво из раздавленных кишок. Дочь, слава Господу, была цела. Я поспешил взять её на руки, крепко обнимая, пытаясь утешить. В противоположном конце комнаты, забившись в угол, сидела кормилица, напуганная до смерти. Охранники пытались успокоить её, но она никак не подпускала их к себе, бормоча что-то непонятное. Я подошёл к ней и, прислушавшись, смог разобрать, что она, обезумев, повторяла: — Поезд… поезд… поезд… *** Ребёнка вместе с колыбелью пришлось на время перенести в спальную комнату Лютесов. Постоянно дёргаясь и ворочаясь, девочка спала беспокойным сном, после того как мы вкололи ей двойную дозу сыворотки. И мне всё казалось, что это не она видит кошмар, а я переживаю сюрреалистический, больной трип, из которого нет адекватного выхода. Пусть и не без труда, но нам всё-таки удалось вывести няню из шокового состояния, хотя для этого и пришлось подключить Пинчота, который в течение часа объяснял ей, что она находится в безопасности и что увиденный ею поезд — это не более, чем фантом её же подсознания, вызванный шоком от того, что она стала жертвой теракта. Наконец кормилица более-менее пришла в себя и рассказала, что видела. Элизабет хотела поиграть с собакой, но та чувствовала себя совсем неважно. В последние дни ей, похоже, нужно было к ветеринару. Но у нас на это, по понятным причинам, не было ни времени, ни возможности. Элизабет хотела «развеселить» её, сделать её здоровой. Затем няня рассказала, как увидела «некое свечение из рук девочки», после чего к собаке вернулась живость, и та бодро вскочила на ноги. Но затем, как я сам для себя достроил по истории кормилицы, разрыв вышел из-под контроля, разросся, пока не появилась железная дорога, и по ней не поехал поезд, вагон которого выкатил в комнату сквозь образовавшуюся «дверь», прежде чем Лиза успела закрыть портал. После того, как женщина рассказала свою историю, она сквозь слёзы попросила меня об увольнении. Я не стал ей отказывать. С подачи Лютесов была представлена официальная версия: в доме Комстока произошла попытка теракта, целью которого было убийство учёных. Девочку мы спрятали, а охранников, что её видели, убедили в том, что это ребёнок, взятый из детдома с целью проведения ряда важных для города медицинских исследований. После этого мы выплатили им «премиальные», чтобы они поддержали версию Лютесов и держали рот на замке насчёт Элизабет. Хотя даже если поползут какие-то слухи, всё равно далеко им не уйти. После произошедшего безопасность и контроль за дисциплиной в помещениях и коридорах ужесточится ещё сильнее, чем прежде. Я уж прослежу, чтоб в этом доме никто и пикнуть не смог без моего разрешения. — Ты сейчас идёшь проведать Аннабель? — обратился я к Розалинде, держа в своей руке руку Лиз и смотря на её отсутствующий мизинец. — Да, именно так, — ответила она с явной измотанностью в голосе. — Позови, пожалуйста, Фицрой в мой кабинет. Надо с ней потолковать. *** Я сидел за столом и бесцельно водил карандашом, выводя круги на бумаге, и в это время в кабинет вошла Фицрой. Она стушевалась при моём желчном взгляде на неё, осознавая, что ничем хорошим этот разговор для неё не кончится. — Присаживайся, — произнёс я. — Мистер Комсток… Я могу и постоять… — Я сказал, сядь! Она неловко уселась в кресло напротив меня. — Во время атаки где ты была? — Я была с вашей женой, сэр. — Роберт находился с ней, он говорит, что в то время, когда всё произошло, тебя с ней не было. И я не вижу причин ему не верить. Поэтому я спрашиваю ещё раз: где ты, мать твою, ошивалась?! — Пожалуйста, простите меня… — произнесла она дрожащим голосом. — Я не могу об этом говорить… Я всегда хотела, чтоб вы мне доверяли. Я пришла к госпоже Комсток как только смогла… Простите. — Хотела, чтоб я тебе доверял? — я встал, упёршись руками в стол. — Тогда, скажи на милость, почему в капсуле с ампулами для Элизабет я нашёл одну лишнею сыворотку, которой там быть не должно? Ты ведь вчера не сделала ей инъекцию, верно? — Мистер Комсток, я… — Отвечай—на—мой—вопрос! — прошипел я. — Да, я не стала колоть ей эту сыворотку… Я не знаю, зачем вы это делаете, но я не слепая, я вижу, как это «лекарство» её калечит, какую боль оно ей причиняет, — произнесла Дейзи с глазами, полными слёз. — Она так смотрела… Я хорошо знаю этот взгляд: она умоляла меня не делать этого… Я больше не мог себя сдерживать, настолько Фицрой меня в тот момент взбесила. В ярости я схватил свою чашку и швырнул ей в лицо. В самый последний момент она успела увернуться, и чашка разбилась о стену за ней. Когда раздались звуки бьющегося фарфора, Дейзи застыла на кресле. На её лице читался неподдельный шок: она не ожидала от меня подобного. «Пусть привыкает», — пронеслось в моей голове. — Сука! Лживая сука! — крикнул я, обойдя стол и направившись к ней. — Я доверил тебе всё, что у меня есть в этой жизни! Я доверил тебе свой дом! Я доверил тебе уход за своей женой! Я доверил тебе жизнь и здоровье ребёнка! И теперь ты будешь рассказывать мне, как я должен обращаться с моей дочерью… — Это не ваша дочь! — прокричала Дейзи сквозь слёзы и тут же замолчала, словно только что выплеснула то, что давно было у неё на душе. — … Что ты сказала? — в полушоковом состоянии произнёс я. — А ну-ка, повтори! Фицрой ничего не ответила, лишь тяжело дышала, смотря на меня взглядом, в котором я прочитал то, чего никогда не видел прежде — агрессию. Было чувство, что ещё немного, и она встанет и ударит меня по лицу. — Я сказал, повтори! — вновь проорал я, пытаясь погасить в ней этот разгорающийся гонор. Та даже не шелохнулась. — Я сказала, что это не ваша дочь, — процедила сквозь зубы. — Пошла вон… — прошептал я. Она встала и медленно поплелась к выходу. — Я сказал, выметайся! — взревел я. Всё, чего я желал в данный момент — выгнать её из моего кабинета. Никак не отреагировав на мой выкрик, она вышла и закрыла дверь. Оставшись один, я вернулся за рабочее место и, просидев несколько секунд в оцепенении, яростным движением швырнул бумаги со стола, и те разлетелись по всей комнате. Нахер Букера! Нахер эту чёртову собаку! Нахер разрывы! И, в особенности, нахер Дейзи Фицрой! 11 Психологические аспекты мультивселенной После того как мы более-менее разобрались со сложившейся в доме ситуацией, настала пора всерьёз поговорить с Пинчотом. Хотя он и убедил бывшую няню в том, что это был взрыв, сам доктор, воочию увидев место происшествия, отказался верить в версию с терактом. Я понял, что пора перестать темнить, и, с согласия Лютесов, мы решили рассказать Френсису всю правду. Я и Пинчот отправились в дом Лютесов, чтобы наглядно представить все имеющиеся наработки подальше от чужих ушей (ибо после произошедшего за нами почти наверняка следили). Там мы за чашкой чая неспешно обсудили всё, что было связанно с разрывами и альтернативными реальностями, то, как я, Роберт и Розалинда реализовывали данные знания последние несколько лет, ответили на возникшие у доктора вопросы. — Погодите… То есть, по-вашему, это абсолютно естественно — взять версию человека, который мёртв в этой реальности, и «подменить» её на версию того же человека, но который жив в другой реальности? Так что ли? — Да, именно так, — ответила Розалинда. — И вы считаете, что вы в праве распоряжаться жизнью других людей подобным образом? — с недоумением спросил он. — Да, мы считаем это совершенно нравственным поступком, — ответил Роберт. — И на то есть вполне рациональное обоснование. Как вы поступите с близким вам человеком, который серьёзно болен или ранен? Вы же не станете петь ему песен, наряжать его в красивый саван и молиться, чтобы недуг прошёл максимально безболезненно. Я думаю, вы сделаете всё, чтобы его вылечить. Вы будете бороться за его здоровье и жизнь до последнего. Мы же помещаем людей в больницы, чтобы вновь сделать их здоровыми, а не для того, чтобы они там и остались. Это логично, правда? — …Да, я понимаю, что вы имеете в виду… Может, вы и правы. — Насчёт нашей правоты можно спорить, — сказала Роза. — Но по правде говоря, зачастую всё, что находится за пределом людских представлений о «правильном» и «неправильном», становится предметом обсуждения. Как атака на Пекин, например. Или то, что делаем мы прямо сейчас. — Мы не варвары и не расчётливые дельцы, — подхватил Роб. — Мы не ищем возможностей для личного обогащения или бездумного потребления. Мы знаем, насколько важно это открытие, и чем оно в потенциале может обернуться. С самого начала мы старались максимально рационализировать использование этого аппарата. Мы не пытаемся сделать нашу жизнь лучше, мы лишь хотим сделать её такой, какой она может и должна быть. — К тому же, я бы не назвал это подменой одного человека другим, — добавил я. — Это всё — версии одной и той же личности, связанные между собой. Если говорить грубо, то это своего рода Гидра: бесконечное множество голов, но сущность — одна. — И что вы намерены делать теперь? — спросил Френсис. — Аннабель уже снова здесь, с нами, — ответил я. — Мы намерены ввести её в этот мир, дать ей идею, что она — часть этой реальности, что она всегда была здесь. И нам понадобится помощь. Здесь требуется не только физическая, но и ментальная забота, и нам нужен такой профессионал, как вы. Тот, кто помог бы ей освоится в этой реальности и поддержал бы её в трудные моменты, когда она будет оступаться. Я рассчитываю на вас. — То есть вы хотите, чтобы я помог перестроить чужую картину мира? — Не перестроить, а выстроить заново, — поправил Роберт. — Сейчас Анна имеет практически чистое сознание, её знания и идеи очень размыты и разрозненны, а мы с вами фактически должны собрать разум из разрозненных кусочков в единую, прочную систему. Это уникальный опыт, о котором большинство психологов мира, мэтров, не смеют и мечтать. А вы сможете наблюдать всё это воочию, работать с этим, фиксировать и делать записи. Так что вы скажете, мистер Пинчот? — Я… Хорошо, я согласен. Мне хочется верить, что вы поступаете правильно, потому что то, что я увидел и услышал сегодня… Это неописуемо. Я хочу работать во благо человечества, и я надеюсь, что смогу сделать это с вами. — Я счастлив это слышать, — ответил Роберт, крепко пожимая ему руку. — Теперь вы — часть команды. — И, надеюсь, вы помните, что о том, что обсуждалось здесь — никому, — добавила Роз. — Даже вашей жене. Особенно ей. Надеюсь, это ясно? — Да, абсолютно. Обещаю, я сделаю всё, чтобы быть вам полезным. 12 «Великая Колумбийская революция» На следующее утро до моего дома, вперёд всех газет, дошли новости о том, что «Друзья правосудия» официально объявили нам войну. В течение ночи, пользуясь поддержкой местного оппозиционно настроенного населения, они оцепили значительный кусок рабочего района, выстроив баррикады на ключевых улицах, разместив патрули и заняв главные здания. Похоже, они также получили помощь со стороны локального полицейского участка. По крайней мере, можно было с точностью сказать, что его захватили и, видимо, «ДП» обустроили там свой главный штаб. Финк рвал и метал, требуя от Слейта, чтоб он послал в эту зону свои основные силы. Ничто не должно помешать строительству рабочего комплекса, в который он столько вложил. В течение дня войска в полной боеготовности разместились на подходах к баррикадам, ожидая дальнейших распоряжений. Как всегда, СМИ вещали о маленькой победоносной войне. Также сегодня к Энжо послали переговорщиков в заранее провальной попытке найти компромиссное решение. Эрнест ответил на это лишь сообщением, которое он попросил передать всем «Основателям» и мне в первую очередь. «"Свобода пишется кровью" — так ведь сказано? Что же, мы готовы проверить это на практике. Для нас свобода — это право жить, бороться и умирать за те идеалы, в которые мы верим. Это право сказать "Нет!" лидерам, которые предали нас и всё то, что мы совместно строили. Мы боремся за свободу с осознанием того, какую цену нам придётся за это заплатить. Готовы ли вы к тому же?» Проблема в том, что, расстреливая солдат и полицейских с баррикад, ведя на убой своих людей и, в конечном счёте, приумножая число смертей, Эрнест ничего не докажет. По крайней мере, мне — точно. 13 Вхождение в новую реальность В тот же день я получил новость о том, что Аннабель впервые пробудилась после совершённого нами переноса. Доктор Пинчот сейчас проводил с ней психологическую консультацию, дав обещание, что я скоро явлюсь её проведать. — Давай ещё раз повторим все детали встречи, чтобы убедится, что всё под контролем, — обратился ко мне Роберт по пути к спальне Анны. — Я должен вести себя предельно сдержанно и не говорить лишнего, — ответил я, старательно подавляя волнение в голосе. — Я всё помню. — Прямо сейчас она становится частью новой реальности. Ни в коем случае не дави на неё, Зак. Не торопи её с выводами. Не говори ничего, что не относится к данной ситуации. Не пытайся обнять или поцеловать её — это можешь спугнуть. Я знаю, как важен для тебя этот момент, но не менее важно то, что будет потом, а первое впечатление может стать ключевым. Но, тем не менее, сейчас она также очень внушаемая и, скорее всего, в ближайшие дни будет верить всему, что мы ей скажем. В рамках разумного, конечно. Просто будь тактичен и спокоен. Мы остановились у двери в её спальню. Я медленно вдыхал и выдыхал, пытаясь успокоиться. — Тактичность, ясность, последовательность, — произнёс я на выдохе. — Всё предельно понятно. Я готовился к этому и не подведу ни вас, ни себя. С этими словами я распахнул дверь, и мы вошли в комнату, свет в которой был приглушён полуприкрытыми занавесками. Френсис сидел напротив постели Анны и спокойно беседовал с ней, пока за ними присматривала Розалинда, устроившись в кресле в другом конце комнаты. — Зак? Это ты? — обратилась ко мне Анна, прервав речь Пинчота. Тот встал и отошёл в сторону, уступая мне место. — Да, дорогая, — ответил я, усевшись перед ней. — Я так счастлив, что ты наконец-то проснулась… Как ты? — Бывало и лучше, — ответила она устало. — …Если честно, у меня такое чувство, словно под кожей копошатся черви. — …Это пройдет, дорогая, я обещаю. Ты поправишься. Я взял её руку в свою. Она держала её с безразличием, не прижимая к себе и не пытаясь оттолкнуть, словно мой контакт с Анной был абсолютно нейтрален для неё. Мысленно я повторял себе, что это только потому, что она пока слаба и измотана. — Почему у меня на руках бинты? — спросила она, указав глазами на локоть. — Твоё состояние было очень тяжёлым. Нам пришлось делать переливание крови. — Зак… Чью кровь мне перелили? — Это не важно, главное, что нашёлся добровольный донор, — ответил Пинчот. — Мы не могли рисковать вашей жизнью. — Аннабель, милая… Я так скучал, — произнёс я, мягко потирая большим пальцем тыльную сторону её ладони и с трудом сдерживая наворачивающиеся слёзы. — …Прости меня. — За что? — непонимающе спросила она. Я заметил, как Розалинда едва заметно качнула головой, этим сказав, что я захожу слишком далеко. — …Не важно, — сказал я. — Просто я очень боялся за тебя. Мне никогда в жизни не было так страшно… — Я справлюсь, дорогой, — ответила она, чуть сжав мою руку. — Я знаю, родная. Теперь, когда ты наконец проснулась, ты точно поправишься. За тобой присматривают лучшие врачи в городе, и я не дам тебя в обиду… Ты сильная, я верю в тебя… Я не заметил, как слёзы начали падать ей на ладонь. — Извини, — произнёс я, утирая глаза. — Ничего, я понимаю… — ответила она. — Если ты не против, я устала… — Да, конечно, отдыхай. Я с тобой и у нас впереди ещё много времени. *** Чуть позже мы уединились с Робертом у меня в кабинете, молча попивая кофе, пока Роберт не решился наконец нарушить тяжёлую тишину. — Как ты, Зак? — Я в порядке… Я больше беспокоюсь за неё. Знаешь, когда в моих руках оказалась Элизабет, я не испытывал сомнений. Практически всегда во мне была некая холодная уверенность, что она — моя. С Анной… Я пока не уверен. Что-то не совсем так, я это чувствую… — Это естественно. С Аннабель вы были близки несколько лет, вы слишком хорошо друг друга знаете. И нынешняя ситуация, естественно, выбивается из нормы. Здесь не в чем себя винить, я сам испытал подобное. То, что с вами происходит — это обоюдный процесс. Со временем вы «врастёте» в новые роли, что для себя сейчас выстраиваете. Это непростой акт, который требует терпения, последовательности… Пристрастия. Постепенно ты привыкнешь к ней, и она вновь станет для тебя самым близким человеком. — Спасибо, я очень на это надеюсь. Ты даже не представляешь, как… Теперь, когда вы обманули смерть, что вы намерены делать с этим знанием? — Мы с Розалиндой всё ещё думаем над этим… Возможно, когда-нибудь мы напишем об этом книгу, — произнёс он, усмехнувшись. — А если серьёзно, подобное знание — это нечто, что в корне переворачивает нынешние представления человечества, в частности, европеоидной его части, о жизни и смерти, а также о ряде социальных и духовных институтов. Это самый масштабный культурный переворот, переворот в сознании, со времён изобретения книгопечатания. Это философский камень во плоти. Я не уверен, что мы готовы к чему-то подобному, по крайней мере, сейчас. Естественно, у нас нет морального права дать подобному знанию исчезнуть, но к его передаче и развитию нужно подходить очень и очень осторожно. Здесь нужна мудрость и уважение. Нельзя, чтобы его начали использовать как инструмент коммерции или аттракцион… Тогда пусть лучше всё это сгорит… Понимаешь? — Да, конечно. Вы можете на меня положиться. Ты же знаешь, что я приму любое ваше решение. Даже если буду не совсем с ним согласен или буду его не понимать, я готов его поддержать. — Спасибо, Зак. — А как протекает работа над твоей книгой о Колумбии? — решил я сменить тему. — Я помню, что ты что-то готовил. — Да, я набросал вступление и написал первые пару глав. Я решил отойти от своей привычной тяжеловесности и попробовать писать в более популярном, понятном массам стиле… Но сейчас работа как-то застопорилась. После того, что случилось в Пекине и что происходит сейчас, я не знаю, как продолжать эту работу и в каком ключе развивать повествование. Возможно, нужно переписать всё заново, с чистого листа. — Понимаю. Однажды всё это закончится, и тогда, я надеюсь, мы сможем увидеть цельную картину. Я верю, что ты сделаешь всё, как надо. Я ведь тебя знаю: если Лютес к чему-то стремится, он этого добивается… Раздались шаги — в кабинете появился очень взволнованный секретарь. — Что случилось? — спросил я. — Прошу прощения, но мистер Финк сейчас в вашей лаборатории, — обратился он к Роберту. — И он требует вас к себе немедленно. 14 Свинья расправляет крылья — Что за чертовщина?! — повысив голос, обратился к нам Финк, едва мы зашли в кабинет, где уже хозяйничали его люди, держа винтовки наготове. Розалинда тихо сидела за столом, даже не пытаясь их останавливать, и просто наблюдала, ожидая дальнейшего развития событий. — В чём дело, Финк? — Машина. Как долго вы прятали её от меня? — Кто дал вам право вламываться в наш дом? — спокойно, пусть и с ноткой презрения произнёс доселе молчавший Роберт. — А мне не нужно никого спрашивать, — со злостью прошипел тот. — Я здесь всем командую, если вы ещё не поняли. Я дал вам этот дом, вы живы только благодаря моему вмешательству. И если я хочу знать, на что вы тратите свои силы и время, когда нам надо думать о том, как спасать город, мне не потребуется на это разрешений. Более того, я получил от своего братца новости о каких-то дырах в воздухе. Сначала я решил, что он бредит, а затем он показал их мне воочию. Затем я слышу эти истории про поезда из ниоткуда. А теперь ещё этот механизм. И, поскольку я не полный идиот, как вам того бы, думаю, хотелось, я чувствую, что здесь есть какая-то связь. Итак, повторюсь ещё раз, что вы прячете от меня? — Мистер Финк, — сухо обратилась Розалина, — я думаю, что нам стоит обсудить это в другом месте, подальше от посторонних глаз и ушей. — Справедливо, — ответил он. — Всем выйти вон. Служащие убрали оружие и вышли за дверь. — Так-то лучше, — произнесла Роз, встав из-за стола. — Давайте, устроимся в более удобном месте для переговоров. Я, Роберт и Финк спешно последовали за Розалиндой в личную библиотеку Лютесов. — Сейчас тебе лучше молчать, говорить будем мы, — прошептал мне Роберт, пока мы шли. Я послушно кивнул. Библиотека была относительно небольшой, размером примерно с мой кабинет. Со всех трёх сторон комната была уставлена большими мощными шкафами с кучей книг и записей внутри. Поскольку места на полках не хватало, часть книг и документов, наравне с невостребованной аппаратурой, была выставлена в высокие стопки прямо на полу. А посреди всего этого богатства неуклюже теснились небольшой круглый столик с зелёной лампой, два кресла и диван для посетителей. Розалинда спокойно подошла к столику, разгребла бумаги, включила лампу и, открыв термос, отлила немного чая прямо в крышку. — Будешь? — предложила Робу. — Нет, спасибо. Роз с Финком устроились в креслах напротив друг друга, а я и Роберт расположились на диване. — Так что именно вы хотите знать? — спросила она. — Что это за машина и как она работает? — Как я вижу, вы уже познакомились с разрывами. Так мы называем эти «дыры в воздухе», которые на самом деле являются физической аномалией, вызванной искажением и своего рода загрязнением окружающей среды через активное использование летучих атомов в высокой концентрации. Побочный эффект. — И что эти «разрывы» показывают? — Они представляют собой небольшие окна в иные измерения, вероятные события, отличные от наших как ходом развития, так и физическими законами. Это, можно сказать, определённые точки схождения нашей реальности и миров с другой стороны. То устройство, что вы наблюдали, мы разработали в течение последних нескольких месяцев с целью отслеживания и регулирования степени присутствия данных аномалий. — То есть, это иные Земли, схожие с нашей? — с недоумением спросил он. — Да, что-то в этом роде, — сказал Роберт. — Думаю, вы можете понять, почему вам о нём не говорилось. Разрывы могут быть крайне опасны, особенно если вступать с ними в прямой контакт. Это явление ещё никем не изучено и может стать серьёзной угрозой для всего города, если мы не будем обращаться с ним осторожно. Так что, я надеюсь, вы поймёте, если я скажу, что мы должны научиться контролировать это явление и по возможности закрыть любые разрывы, какие уже есть или могут появиться. — Закрыть? — с недоумением произнёс Финк. — Нет, ни в коем случае! Эти, как вы говорите, аномалии приносят моему брату огромные дивиденды, потому что он слышит через них музыку, которой в этом мире нет! Вы хоть представляете, какой это потенциал?! Что, если через эти разрывы мы можем заполучить не только другую музыку, но и иные технологии, инновационное оружие, какого в иных условиях не сыскать, ресурсы, что нам так нужны? Это же решение всех наших проблем! — Сложность в том, что, решая одни проблемы, мы можем легко создать новые, — попыталась оспорить Розалинда. — Это игра со спичками у пороховой бочки. Нельзя просто так вмешиваться в ход событий иной реальности и брать оттуда всё, что вздумается. Хотя бы потому, что есть вероятность ответного вторжения. И это в лучшем случае. Последствия могут быть куда тяжелее и глубже. — Слушайте, большой бизнес — это всегда риски, — ответил им на это Иеремия. — Наш расклад сейчас таков: мы можем сидеть и ждать, пока нам либо Америка, либо бунтовщики снесут бошки, со смутной надеждой, что этого не произойдёт. Не лучший вариант, правда? Либо мы берём ситуацию в свои руки при помощи этой технологии с перспективой, что когда-нибудь, много времени спустя, «разрывы» нам сделают бобо. Лично я предпочитаю второй вариант. — Я понимаю твою позицию, Джереми, — вмешался я. — Мы тебя выслушали, а теперь, прошу, дай нам время всё обдумать. Обещаю, в течение часа мы вынесем окончательное решение. — Хорошо, я буду ждать. Лучше не тяните с этим, — ответил он, встав из кресла. Дойдя до двери, он остановился и повернулся ко мне. — И на будущее: вам уже пора запомнить, что бессмысленно пытаться что-то скрыть от меня. С этими словами он покинул библиотеку. — Какого чёрта, Зак?! — возмущённо обратился ко мне Роб. — Финк прав: ваше устройство может стать решением наших проблем. Но дело не только в этом, иначе я бы не вмешивался. Думаю, понятно, что Иеремия не примет отказа, а значит нам, и вам в первую очередь, надо выжать максимальную выгоду из данного соглашения. Вы — изобретатели этого устройства. Соответственно, патент на него и всё, что с ним связано — всё принадлежит вам. Я в свою очередь позабочусь о том, чтобы данный факт имел документальное подтверждение в кратчайшие сроки. Это даёт вам право вести контроль и регулирование любой деятельности, связанной с использованием вычислителя, и Финк поделать с этим ничего не сможет. — Хм… А что, в этом есть смысл, — призадумалась Роз. — И ты туда же? — недоумевая, обратился к ней Роберт. — Варианта лучше я не вижу, — ответила она. — Плотная работа совместно с Финком над вычислителем позволит вам постепенно продвигать свои идеи и философию. Это ведь то, чего вы хотите, разве нет? — продолжил развивать идею я. — Есть и другие пути, — попытался возразить он. — Если мы откажем Финку, он риснёт взять своё силой. К тому же, если мы в нужный момент не пустим ему пыли в глаза, он со стопроцентной вероятностью продолжит под нас копать. Нельзя чтоб он узнал об Анне или об способностях Лизы… Возможно, опираясь на ресурсы Финка, мы найдём способ избавить мою дочь от её «дара». — Это ясно… — задумчиво ответила Роза. — Предлагаю распределить обязанности: Роберт продолжает присматривать за Аннабель, я буду работать с Финком и следить, чтоб он не натворил бед, а ты, Зак, следи за Элизабет, чтобы её сила впредь не выходила из-под контроля. Всех всё устраивает? — Вполне, — ответил я. — Думаю, да, — ответил Роб. — И ещё… — обратилась она ко мне. — Постарайся сделать всё возможное, чтобы эта война поскорее закончилась. 15 Социальные акции Один из основных принципов, который важно понимать в политической деятельности: справедливость и выгода — это не одно и то же. Эрнест вещает о справедливости. Он призывает граждан к борьбе за их интересы. Предлагает взять в руки винтовки и свергнуть узурпаторов, дабы свобода вновь воссияла. По всему рабочему району развешаны агитационные плакаты. Яркими иллюстрациями они призывают голыми натруженными руками порвать сине-жёлтый флаг. В них заявляется, что хватит позволять предателям марать подлинный благородный лик Отцов-Основателей. Они вопрошают, где будет тот простой гражданин, что читает это обращение, когда будет происходить решающая битва за будущее Колумбии. Финк же говорит о выгоде. Наблюдая за тем, что происходило на его вотчине, он предложил одну простую идею: каждый рабочий, который сохранит лояльность его компании, помимо талонов будет также каждую неделю в течение зимы получать бонусом запас угля. На дворе стоит середина декабря, а в воздушном городе в это время года ещё холоднее, чем на земле. Пока Эрнест предлагает борьбу с неясным исходом, ожидая боёв на морозе, Иеремия сулит стабильный рабочий график и тёплый угол холодными ночами. Сложный выбор, в общем, я даже не знал, что выберет большинство… Конечно, во течении последующих лет Финк на этих же самых рабочих окупит нынешние затраты сторицей, при этом постоянно напоминая, как он помог им «в тот год». Но, хэй! Главное ведь — это благое намерение! Несколько бунтовщиков среди рабочего класса после подобных новостей решили попытаться поджечь складские запасы угля, обрекая таким образом половину своего района на замерзание. По счастью, бравые парни Финка, подкреплённые отважными солдатами Слейта, успели своевременно предотвратить атаку, перестреляв практически всю команду злоумышленников и устроив над выжившими показательную казнь с признаниями подсудимых во всех грехах. В эту же неделю произошли первые уличные перестрелки с «Друзьями правосудия», которые, пока что окончившиеся вничью. И, хотя пресса вещала о тактическом превосходстве нашей армии, позволяющем им удерживать революционеров в кольце, реальность, которую я видел во всех отчётах с полей, была такова, что единственное, что удерживало противника — это численность нашей армии. Правда в том, что солдаты под руководством многоуважаемого полковника оказались практически не готовы к способу закрепления революционеров на территории. Множество бойцов погибли, попав в ловушки, застряв на заграждениях, выставленных противником, и от снайперских обстрелов с крыш и верхних этажей домов. Финк обещает Корнелиусу в ближайшее время подогнать пушки и пулемёты для зачистки квартала, к тому же он активно давит на Розалинду и свою команду учёных, чтобы они поскорее нашли новое решение сложившейся ситуации на фронте. Но это не отменяло того, что противник явно знал своё поле боя лучше, чем мы. А ведь было время, когда я смел думать, что знал о Колумбии всё, что было можно. Но сейчас она словно живёт своей, отделённой от нас жизнью и всячески сопротивляется нашему вмешательству. Иногда мне кажется, что однажды этот город сожрёт меня живьём. 16 В ожидании тепла Прошло около двух недель с тех пор, как Анна очнулась. Пусть медленно, но шаг за шагом она адаптировалась к жизни. К ней возвратился аппетит, она вновь слушает музыку, она в состоянии, хоть и не без посторонней помощи, вставать на ноги и ходить по комнате. Также она спрашивала насчёт книг, но Роберт считает, что пока в чтении её следует ограничить, так как книги могут вызвать «ненужные воспоминания». Последние пару дней её вновь мучила обострившаяся ломка: она испытывала острые боли, бредила, и практически всё время её бил озноб. Врачи во главе с Робом делали всё, чтобы максимально облегчить её муки и вывести эту дрянь из её тела, но, как бы больно ни было это признавать, имела место вероятность, что психологический отпечаток от этой «болезни» останется с ней до конца жизни и в разные моменты будет вновь себя проявлять. В один вечер мы смогли остаться наедине в её комнате, если не учитывать сидевшего в кресле поодаль Роберта, который посменно с Пинчотом всегда находился рядом с Аннабель, чтобы контролировать её состояние. Я расположился напротив её кровати, а она сидела передо мной и пила чай с лекарственными травами для вывода токсинов. Это был канун Рождества Христова, а также её день рождения. И, хотя особо праздничного настроения не было, в этот день мне просто хотелось быть с ней рядом, держать её за руку. Я смотрел на жену, такую потрёпанную, постаревшую, измотанную, и хотелось сказать ей что-то приятное, греющее сердце. Чтобы она вновь улыбнулась. Что-то, чего я когда-то не успел сказать. — Анна… Спасибо тебе, — тихо произнёс я, поглаживая её сухие растрёпанные волосы. — Ты знаешь, у меня нет никого ближе тебя. Мы должны держаться друг за друга и помогать друг другу, помнишь? Я вижу в тебе свет, и я очень хочу сделать так, чтобы он горел столь же ярко, как раньше. Сейчас настали тяжёлые времена, но я всегда буду рядом, обещаю. Я буду заботиться о тебе… Нет ничего, что я не смог бы сделать с тобой. — Зак… Неужели я и правда так много для тебя значу? Я имею в виду… — Пожалуйста, говори, не бойся, — произнёс я, попытавшись улыбнуться, и взял её руку. — Ты всё это построил, это твоя власть… — продолжила она, отставив чашку на столик, — Ты здесь в каждом камне, в каждом куске стекла, в каждом клочке бумаги, а я… Кто я? — Дорогая… — произнёс я, трепетно сжимая её руки в своих. — Ты для меня — целый мир! Я смотрел в её наполнившееся слезами глаза. И затем Анна обняла меня, прижавшись к моей груди, и я вновь почувствовал её тепло. Я по-настоящему чувствовал, что это она. 17 Новое оружие нового времени Этой ночью меня разбудил стук в дверь моей спальни. На входе ждал охранник, за спиной которого стояла Розалинда. Вид у неё был, прямо скажем, неважный: на лице очень чётко отпечаталась измотанность и нехватка сна. Но сильнее всего на нём читались некая тревога и страх. — Мистер Комсток, к вам мисс Лютес. Говорит, что это срочно. — Пусть войдёт, — отвечаю я, мысленно готовясь к известиям об очередной катастрофе. Она вплыла в комнату, закрыв дверь, пока я зажигал свет и приходил в себя после побуждения в два часа ночи. — Что случилось? — спросил я, жестом приглашая её присесть. — Прости, что разбудила, но это действительно важно, — сказала она, усаживаясь напротив письменного столика. — Финк и его команда учёных нашли новое оружие не из нашего мира… Это не просто новая пушка или бомба, а нечто невозможное в этой реальности… То, что может быть очень опасно для всех нас. — Что ты имеешь в виду? Разве бывает безопасное оружие? — Я же говорю, это не то, что мы изучали ранее, не то, что мы понимаем. Этот вид оружия называют «вигор», и оно изменяет организм человека, даёт ему новые возможности, похожие на те, что описываются в мифах: молнии из рук, огонь по щелчку пальцев, кожа, прочная, как камень… Я знаю, что это звучит как горячечный бред, но это правда, и Финк уже строит планы по тиражированию этого изобретения. Завтра он намерен отвезти тебя на презентацию, где также будут все военачальники Колумбии. — Допустим, — ответил я, присев напротив. — И что из этого следует? — Ты должен сделать всё, чтобы эти «вигоры» использовались с ограничениями. Нельзя, чтобы они шли в массовое производство. Я знаю, Иеремию это не остановит, но нам надо хотя бы попытаться сделать так, чтобы это было достоянием одной лишь армии. Я знаю, что моё слово для тебя — не пустой звук. Я была на тестовых испытаниях, я видела, что этот препарат может сделать с людьми. И сейчас я прошу тебя: не дай этому зайти слишком далеко. По крайней мере, постарайся сделать так, чтобы основным для нас стали «нелетальные» типы плазмидов, их воздействие на психику не столь разрушительно… В общем, ты сам завтра всё увидишь. — Хорошо… Я понял, что для тебя это важно, — сказал я. — Я сделаю всё, чтобы разрешить этот вопрос. Это обещание. — Спасибо, Зак, — ответила она, скрепив нашу договорённость рукопожатием. *** Как и говорила Розалинда, на закрытой презентации на территории фабрики Финка собралось большинство первых лиц Колумбии: не только военачальники, но также ряд учёных, политиков и промышленников со всего города. Все расположились в большой аудитории напротив огороженной прочным стеклом белой стерильной комнаты для проведения опытов. Комната была разделена перегородкой на две секции: в одной стоял высокий зелёный фикус, а в другой — прикованная длинной цепью к полу шимпанзе, которой явно что-то вкололи, учитывая её апатичный вид. Напротив входа в лабораторию стояли люди в белых халатах, они о чём-то беседовали с группой парней в защитных комбинезонах, видимо, проверяя их готовность к презентации. — Что бы я не делал, я всегда вкладывался в будущее, — гордо вещал Финк с кафедры. — Но! Есть разница между тем миром, который мы строим своими руками здесь и сейчас, и Будущим — той эссенцией наших действий и открытий, что изменит не только нашу жизнь, но и жизнь грядущих поколений. И я с гордостью могу заявить, что то, что представляет MFG сегодня — это Будущее в его чистейшем виде! Не буду более тянуть, пускай демонстрация сама скажет всё за себя, — обратился Финк к исследовательской группе. — Джентльмены, приступайте! Мужчина в комбинезоне вошёл в часть комнаты с фикусом, разминая пальцы рук, словно профессиональный пианист. — Как вы можете видеть, господа, в руках у этого господина нет ничего, — тут испытуемый для наглядности показал аудитории голые руки. — Как нет ничего и в самой комнате, кроме дерева в горшке. То, что вы увидите — это не фокус, не трюк для глаз. Это наша новая реальность! С этими словами он дал мужчине отмашку, и рука того загорелась ярким пламенем, раскалившись докрасна. С первых рядов я мог наблюдать обнажающиеся в огне кости и сухожилия. Но испытуемый сохранял невозмутимое выражение лица, словно так и должно было быть. Люди в аудитории начали удивлённо перешептываться. — Огонь! — проскандировал Финк. Испытуемый развернулся спиной к публике и швырнул огненный шар в фикус. С громким хлопком он взорвался при столкновении с деревом, заставив его гореть целиком от ствола и до самой верхушки, пуская густые клубы чёрного дыма, которые жадно пожирала вытяжка. Зал ошеломлённо охнул. Я посмотрел на сидящих по соседству Лютесов — они явно были не в восторге. — Отлично! — воскликнул ведущий. — А теперь, кто-нибудь, потушите его! В комнату вошёл другой мужчина, чья рука истекала слизью и была покрыта какими-то странными наростами, и одним движением пустил в дерево мощную струю воды, словно в его руку был встроен пожарный шланг. Сквозь клубы пара обнажился костлявый силуэт погибшего дерева, от которого остался только обгоревший ствол и пара веток. Я повернулся, окинув взглядом пришедших на презентацию военачальников: на лице Слейта, который сидел в центре, была довольная ухмылка. И пока в зале нарастала напряжённая тишина, мужчина-поджигатель без слов достал из кармана пачку сигарет и предложил своему напарнику. Они оба взяли сигареты, после чего первый зажёг их горящим пальцем, и они оба закурили. На этом моменте зал взорвался аплодисментами. — Браво! Браво! Браво! — выкрикивал Финк на волне со остальными, аплодируя испытуемым. И, хотя мне это было не особо приятно делать в присутствии Лютесов, я тоже похлопал, чтобы выказать Финку одобрение, чтобы с ним было проще вести грядущие переговоры по поводу использования «тоников». К тому же шоу действительно получилось эффектным. — Спасибо, спасибо… — произнёс Иеремия, вновь поворачиваясь к публике, пока мужчины уходили со сцены, — Но, это ещё не всё, дамы и господа! Поджигать и тушить — это, безусловно, полезные опции. Но порой перед нами встают куда более специфичные задачи. Итак, позвольте представить нашу подопытную обезьянку, которая поможет нам продемонстрировать следующие две чудесные способности! В часть комнаты с обезьяной вошёл парень, чьи руки на первый взгляд выглядели нормально. Затем я присмотрелся и понял, что на самом деле кожа на них была загрубевшая и потрескавшаяся, как высохшая в жару грязь. — Следующее изобретение мы называем «Буйный жеребец». И, уж поверьте, в воздух подбрасывает эта штука так, что будь здоров! Эдди, покажи им! Тот бодро кивнул и, сделав пас рукой, словно толкнув воздух, создал перед собой некую ударную волну, в зоне которой, похоже, не было гравитации. Обезьяна вместе с цепью сразу оказалась подброшена к потолку и зависла в воздухе где-то в метре над землёй, удерживаемая этой же самой цепью. Даже под лекарствами она довольно живо отреагировала на подобное, начав размахивать руками и требуя, чтобы её вернули на землю. Через пару секунд она просто упала вниз. — Эта презентация становится немного шокирующей, не правда ли? — с довольной ухмылкой произнёс Финк. — Нам продолжать в том же духе? — Да! — воскликнула публика. — Вас плохо слышно… — ДА!!! — Ладно, вы сами этого хотели. В комнате появился другой испытатель, на чьей руке из-под кожи торчали некие синие кристаллы, от которых исходило слабое свечение. Последовал сигнал от ведущего — и в шимпанзе ударила молния, от которой та забилась в конвульсиях, катаясь по полу. Испытатель повернулся к аудитории, держа руки перед собой. Между пальцев у него скакали тонкие электронные разряды. — Мощность применения каждой из этих способностей можно варьировать. В случае с огнём, вы можете либо плавить голыми руками металл, либо просто зажечь спичку. В случае с электричеством, вы можете выработать совсем небольшой заряд, достаточный, чтоб зажечь лампочку… На этих словах парень с презентабельной (хотя и видно было, что вымученной) улыбкой достал из кармана лампочку, и она загорелась, осветив собой сцену. — … Либо вы можете выработать количество энергии, достаточное, чтобы убить слона. Ну или, как минимум, чтобы обезвредить злоумышленника. С этими словами мужчина в комбинезоне, выдержав несколько секунд растущее напряжение в руках, с громом и яркой вспышкой вновь ударил рвущеюся с цепи обезьяну, отчего та повалилась на пол, не подавая признаков жизни. Лишь дым шёл от её обгоревшей шерсти. — Не волнуйтесь, дамы и господа, она просто без сознания, — сообщил мужчина в белом халате, что подошёл проверить её состояние. Лично я в этом сомневался. Но вот публика уже отошла от шока, забыв про шимпанзе, и дружно зааплодировала вышедшей на сцену четвёрке мужчин, каждый из которых держал в руках бутылку из цветного стекла. Каждый цвет соответствовал тому энергетику, что он продемонстрировал. — Вигоры — вот новое слово в развитии человечества! Запомните это, ибо мы прямо здесь и сейчас задаём движение всей колумбийской науки на десятки лет вперёд. То, что вы увидели — это лишь первые ласточки в новой товарной линии. Через пару лет наша жизнь изменится до неузнаваемости. И это сделали мы и только мы. Это и есть подлинная Колумбия! *** Позже после презентации я, Лютесы и Слейт уединились с Финком в его личном кабинете, обсуждая увиденное и перспективы дальнейшего использования вигоров. — Ограничить производство? — с недоумением обратился Иеремия к Лютесам. — Вы это серьёзно? Вы хоть представляете, какая это золотая жила?! Это же новое слово в медицине и вооружении разом! — Да, нам нужно ограничить производство, — настаивал Роберт. — Если мы сейчас выпустим этот товар на рынок без основательного предварительного тестирования, без тщательного изучения возможных побочных эффектов, без понимания того, как подобная инновация преобразит социум, мы обречём и без того шаткое равновесие на полный крах. — Рынок от этого выиграет: если мы продвинем товар должным образом, в ближайший год в Колумбии практически не останется людей, не пользующихся вигорами, — ответил Финк. — Лично я считаю, что именно экономика и рынок — первейшие мерила всех весов. — К тому же, как мы знаем, безопасного оружия не бывает, — добавил полковник. — Все военные наработки, которые сейчас на постоянной основе использует наша армия, прошли испытание боем. — Это совершенно новая разработка, к которой город, я говорю это наверняка, пока ещё не готов, — парировала Розалинда. — От того, как мы её применим, зависит наше собственное будущее. Если в условиях, когда на улицах шагают революционеры, когда рабочих поднимают к восстанию и когда город заблокирован со всех сторон, мы дадим каждому гражданину возможность швырять огненные шары и стрелять электричеством из рук — наступит хаос, и наши головы полетят в нём первыми. Плюс, как уже было сказано, препарат не протестирован должным образом, а от его выпуска зависит репутация вашей компании, мистер Финк. Я думаю, что новости на первых полосах всех газет о том, что какой-нибудь лавочник по неосторожности спалил щелчком пальцев свой магазин или некий высокопоставленный чиновник до смерти наэлектризовал любовницу во время секса, не сделают хорошей репутации ни вам, ни вашим мануфактурам. — Я соглашусь с Лютесами, — добавил я. — Неконтролируемое потребление не облагородит рынок, а лишь превратит его в зверинец. Лучше десять лет получать стабильную прибыль, чем год жировать, а затем расплачиваться собственной головой. — Олрайт, — кивнув, ответил он. — И что вы предлагаете? — Для начала, до тех пор, пока мы тщательно не исследуем новый препарат и не выработаем методы его применения, следует ограничить его использование, — сказал Роберт. — Сейчас самое главное — эффективность и боеспособность нашей армии. Соответственно, пусть они его и используют. Тем самым мы приблизим победу в гражданской войне и покажем гражданам действенность данной инновации, что в перспективе облегчит продвижение продукта в других сферах жизни. — А вот это хорошая мысль! — довольно воскликнул Корнелиус. — Бороться с бунтовщиками станет гораздо проще, если мы спалим пару домов в районе, где они окопались. — Нет, никаких летальных вигоров: в данный момент для полевых испытаний подходят только «водный» и «гравитационный» типы. — Это почему же? — Дело в том, что в отличие от «стандартного» вооружения вигоры задействуют не только физические, но и психологические параметры использующего их человека. Огонь и электричество в этом плане контролировать значительно сложнее. Неправильно подобранный солдат с вигором может стать причиной гибели целого отряда. Начиная с того, что он может не рассчитать силу и спалить самого себя и заканчивая тем, что он способен потерять контроль над своим телом и убить всех, кто находится поблизости. Не говоря уже о сильном воздействии на мозг. — При грамотном комбинировании «гравитационного» и «водяного» плазмидов можно осуществлять трудновыполнимые задачи для «стандартной» пехоты, — продолжила Розалинда. — Вы можете обезвреживать врагов, находить скрытые ловушки, разламывать непрочные баррикады, просто поднимая её части над землёй. Используйте ум и смекалку, мистер Слейт. Без этих вещей войны редко выигрывают. 18 Открытое закрыть нельзя Сегодня Элизабет было очень плохо. Я лично наблюдал за тем, как на протяжении часа её рвало, и то и дело она плакала из-за судорог в теле. Рвота имела мерзкий жёлтый оттенок. — Мы больше не можем вкалывать ей эту сыворотку, — сказал я Лютесам, когда Лиза наконец-то заснула. — Как бы ни хотелось это отрицать, Фицрой права… Мы так убьём её. — Мы можем попробовать поработать над формулой, усовершенствовать её… — предположила Розалинда. — Нет, это так или иначе будет воздействовать на её тело и мозг, — ответил Роберт. — Мы не способны подавить такое количество энергии через препараты, при этом не травмируя ребёнка. Нам нужен альтернативный вариант. — Она получила свою «силу» через разрывы. Быть может, мы в состоянии как-то использовать их, чтобы запустить процесс в обратном направлении? — предположил я. — Вряд ли, по крайней мере, мы не знаем, как подобное осуществить… — задумчиво произнесла Роза. — С другой стороны, у нас есть машина, которая их создаёт, а машина вырабатывает энергию. И тем самым активизирует силы, связанные с этими разрывами… — По сути, это энергетический маяк в море мультивселенной, — продолжил за неё Роб. — Возможно, есть способ как-то развить это свойство… Скажем, создать отдельный механизм, который бы «приманивал» исходящею от девочки силу, как маяк направляет корабли… Да, это определённо стало бы решением проблемы. — …Я серьёзно не знаю, чем заслужил быть столь близок с вами, — с благодатным чувством произнёс я, впервые взбодрившись после столь тяжёлого вечера. — Если мы решим эту ситуацию, клянусь, я — ваш. Я сделаю для вас всё, что захотите. — Не спеши радоваться раньше времени, Зак, — ответил Роберт. — Даже по первым прикидкам я могу сказать, что подобная машина, какой бы она не была, по своим размерам будет больше Вычислителя. — Намного больше, — поддержала Роз. — При этом Элизабет должна будет всё время находится в непосредственной близости от этой машины. Возможно, нам придётся содержать её на закрытой территории. — …Вы имеете в виду… Мы говорим об изоляции, верно? — Похоже, что так. — Если это нужно для того, чтобы уберечь её… Мы сделаем это. 19 Омовение Наш приход в этот мир и развитие в нём — это сложный, многоступенчатый обряд инициации. Наше рождение, поступление в учебное заведение, создание семьи — это всё акты перехода на некий новый уровень, получение признания и обретение идентификации себя с чем-то, к чему у тебя ранее не было доступа. Подобный процесс сейчас происходил и с Анной, в случае с которой мы понемногу выстраивали её восприятие этой реальности и чувство причастности к этому миру. И сегодня было решено, что пора перейти на новый уровень. Аннабель уже твёрдо стояла на ногах. Приступы мучали её реже, хотя они до сих пор случались время от времени и, казалось, проходили даже тяжелее, чем раньше. Сегодня я объяснил ей, что её не крестили, и, возможно, сейчас настало самое время, чтобы сделать это, и что это, вероятно, ускорит выздоровление. У подножия статуи Ангела в моём святилище было небольшое углубление ровно настолько, чтобы стоящему в нём человеку вода доходила до пояса. Я и Анна находились там, я держал жену за руку, а за нами стояли в дальнем углу комнаты, наблюдая за происходящим, доктор Пинчот и Лютесы. И только плеск капающей с потолка на статую воды нарушал повисшую в комнате тишину. — Готова ли ты родиться заново, смыв с себя тьму прошлого, что причиняет тебе боль? — Да, — ответила она. — Ты презираешь свои грехи? — Это правда. — Ты ненавидишь грязь внутри себя? — Целиком и полностью. — Господи, омой грешницу! И позволь ей родиться заново и принять новый путь в этом мире! С этими словами я целиком погрузил её в воду, придерживая за тонкие дрожащие плечи. Под толщей воды, в отражении десятков свечей умирала прежняя больная и сломленная Аннабель Уотсон и рождалась новая Леди Комсток, сильная, решительная, свободная от уз прошлого. Я держал её так несколько секунд, пока из-под воды не пошли пузыри, после этого я покрепче обхватил её руку и помог подняться. Вид у неё был изнеможенный и слегка ошеломлённый. — Ты в порядке? — спросил я. — Да, — произнесла она, слегка улыбнувшись, а затем прокашлялась. — Добро пожаловать домой, — произнес я, отразив улыбку жены и сплетя наши пальцы. И затем я поцеловал её, прижав к себе. Как же мне нравилось ощущать тепло её губ и её дыхание. И затем я почувствовал солоноватый привкус крови во рту. — Прости… — произнесла она, вытирая стекающею из носа тонкую струйку крови, когда я слегка подался назад. — Ничего страшного, дорогая. Это пройдёт… Потом я повернулся к учёным. — Господа, позвольте представить: Аннабель Комсток, первая леди Колумбии! 20 Культурное убежище Погожим январским днём я и ещё несколько людей из правительства были приглашены на экскурсионный облёт по заводскому комплексу Финка на его личном дирижабле. Строительство находилось в самом разгаре: за большими обзорными окнами можно было наблюдать расставленные тут и там строительные леса, каркасы будущих конструкций, ряд снесённых старых зданий и заложенный фундамент для новых строений, а также видеть копошащихся муравьёв-рабочих. И где-то вдалеке, ближе к центру рабочего района различались по чёрным флагам захваченные революционерами территории и по синим — периметр оцепления. Несмотря на непростую политическую обстановку и периодические вмешательства со стороны революционеров, Иеремия не думал прерывать работы ни на день, настаивая на исключительной выгоде данного предприятия. — Как вы можете видеть, мы намерены объединить рабочий район и кварталы системой лифтов, которые готовы доставить трудящихся с их улицы прямиком на рабочее место в любое время, — говорил Финк, указывая на возвышающиеся металлические каркасы, которые тянулись к размещённым прямо над улицами мануфактурам. — Кроме того, куски земли бывшего католического квартала позволили нам дополнить и расширить территории под проживание рабочих, чтобы позволить перераспределить население внутри района и в перспективе обеспечить более оперативную циркуляцию людей между заводским и спальным районами. Также они обеспечили нас значительной частью материала, который мы используем в строительстве «Финктона». То, что вы видите — это не просто новый способ общественной транспортировки, это полное архитектурное переосмысление колумбийской промышленности и существующих трудовых политик вообще. Наша конечная цель — создание многоэтажного комплекса, внутри которого жилые и заводские районы будут напрямую взаимосвязаны и рабочие будут круглосуточно передвигаться с работы и обратно самым оперативным образом. Вы не ослышались: мы намерены выстроить систему, в которой производственная активность будет происходить круглосуточно. Одна смена отработала двенадцать часов — на её место сразу же встаёт другая. И так семь дней в неделю, никаких простоев. Кроме того, взаимосвязь между местами работы и местами жительства обеспечит нам возможность следить за жизнью трудящихся на совершенно новом уровне. Сейчас рабочий район — самый криминализированный во всём городе, и происходящий бунт — тому подтверждение. Но в ближайшие несколько лет мы намерены данное переменить раз и навсегда, выстроить самую развитую систему наблюдения за людьми в мире. С формированием «Финктона» наша компания получит полный доступ ко всем общественным заведениям, административным зданиям и жилым домам в рабочем районе. Переписки, телефонные разговоры, архивы документов, списки покупок, публичные выступления, кто с какой девкой развлекается — всё будет видно и слышно. Раскрываемость преступлений вырастет в разы. Через пару лет никто и не подумает о революции. — И вы считаете, что мы в праве так вторгаться в чужую личную жизнь? — спросил один из чиновников. — Я отвечу так: все эти данные будут собственностью MFG, и, если граждане будут соблюдать закон, мы сохраним за ними конфиденциальность. Всё, что может угрожать безопасности города или компании — личным не является. Так что да, мы определённо в своём праве. *** Позже, по завершении экскурсии, Финк пригласил меня на обед в своей резиденции, сказав, что нам есть о чём потолковать. Мы сидели в одной из его гостиных комнат за небольшим столиком, а за огромным обзорным окном, почти на всю стену, можно было наблюдать течение жизни на предприятиях. — Как идёт подавление восстания? Я слышал позитивные отзывы об использовании нового оружия. — Да, всё идёт как по маслу, — ответил Иеремия, попивая виски. — Нам удалось сузить кольцо оцепления, особенно в первые дни, когда мы начали применять вигоры. Эффект неожиданности сыграл свою роль, нам удалось их напугать. Эх, как Слейт рассказывал про то, как эти революционерушки драпали! К тому же, используя водный поток и, в особенности, «жеребца», мы теперь можем эффективно вытаскивать противников из укрытий, вычислять засады и «разваливать» сбивающихся в кучи врагов одними лишь жестами рук. Внезапно мы получили тактическое преимущество там, где до этого теряли людей. Сейчас наши враги в спешке пересматривают стратегию. Но на самом деле разгром революции — это лишь вопрос времени. Они почти выдохлись, и мы превосходим их числом. Но что самое главное — прошло более месяца, а восстание «Друзей правосудия» никуда не сдвинулось. К революциям присоединяются новые люди только тогда, когда они несутся быстро, как ураган. А то, что происходит здесь — это просто загнивание заживо, будучи задавленными со всех сторон… Но держатся упорно, падлы, надо отдать им должное. Прислуга принесла нам еду на серебряных подносах. Иеремия указал нам обоим приготовить по стейку. — Думаешь, можно не ждать от них сюрпризов? До меня доходят слухи, что их поддерживают люди из Белого дома, — сказал я, отхлебнув вина. — Ты готов верить слухам? — ответил он, принявшись с задором разделывать мясо. — Белый дом сейчас занят тем, что заметает следы своего влияния на произошедшее Пекине. Слыхал последние новости? Они заключили союз с Китаем, согласно которому США будет помогать в восстановлении государства и строительстве Нью-Пекина… да, это официальное название, —уточнил он. — на протяжении следующих нескольких лет. Думаю, что Америка, имея в своём арсенале столь мощного империалистического партнёра, едва ли захочет расшатывать этот союз ради какого-там города, пусть даже летающего. Им проще делать вид, что нас вовсе не существует. Наша сецессия — это бесспорный факт, просто её пока ещё не признали. Сейчас разумней думать о более насущных вопросах. Например, о проблемах в корпоративной культуре компании, — произнёс он с набитым ртом, жуя кусок. — Тебя это внезапно начало беспокоить? — поинтересовался я, разрезая стейк и пробуя салат. — Да, именно так. Видишь ли, я наблюдаю за бастующими, за тем, как они жертвуют своими жизнями ради абстрактных идей о «справедливой» Колумбии, как они морозят свои задницы под снегом на постах по ночам, хотя могли отогреваться честным трудом за станком, как они с упоением цитируют весь этот либеральный бред своего лидера. Я смотрю на это и понимаю, что есть серьёзные провалы в нашей культуре и в том, как люди оценивают себя и свои вложения в эту жизнь. Люди бастуют, потому что считают, что их настоящее положение «несправедливо», не достойно того, кем они являются. Они всё время хотят что-то из себя накрутить, как-то усложнить себе жизнь, они, видите ли, бросают вызов. И, конечно, в том, что они ничего не имеют — всё система виновата. — Ну, людям свойственно хотеть большего, чем у них есть. Даже в вере, которая номинально предлагает равенство и смирение, есть своя особая система рангов и вознаграждений. — О том-то и речь. Нам всё время внушают, что каждый может стать круче, сильнее и выше, стоит только захотеть, когда в реальности всё гораздо прозаичнее. Я не вижу в «проблемах» этих людей великой печали. Каждому своё. Сам подумай, глядя на нас: сколько разных дел нам выпадает за день, мы всё время должны быть готовы к действиям, которые претят лицемерной общественной морали, мы разбираем задачи, от которых голова идёт кругом. Это звучит как нечто приятное? А всё, что требуется среднестатистическому рабочему — это раз за разом выполнять требуемые элементарные действия и соблюдать чёткий регламент. Ты делаешь свою работу, ты съедаешь свой ужин, ты идёшь спать. Просто — значит прекрасно! И тем не менее, куча книг и театральных постановок, и политиков, и общественных деятелей внушают нам, что такой расклад — неправильный, что это несправедливо, что кто-то должен делать грязную работу, что это ущемляет и подавляет наш скрытый потенциал. Это же так популярно и привлекательно — думать, что это жизнь делает тебя куском говна, в то время как есть и другая жизнь, где ты даже чего-то стоишь! — И у тебя, конечно, есть идея, как искоренить подобные дрянные мысли? — с сарказмом произнёс я, пробуя мясо. — Естественно, Ватсон! — с усмешкой произнёс Финк, отправив в себя ещё бокал виски. — Всё, что нам нужно — это культурное убежище. Это моя новая концепция. Она очень простая: если в культуре и на языке у людей присутствует нечто, что противоречит устройству структуры — это нужно немедленно искоренить. Никто ведь не осуждает практику сухого закона или введение квот на количество эмигрантов, верно? Так почему же кто-то должен нас осуждать, если мы решим, скажем, ограничить книги или идеи, которые противоречат нашей политике? — Это какие же, например? — О, дружище, список обширен. Эрнест заучивает со своими бойцами «Отверженных», например. Солдаты Слейта регулярно находят на их трупах листки с отрывками из этого романа. Это для них что-то вроде талисмана. Семьи рабочих вбивают в головы своим детям понятие «работа Тома Сойера», то есть не благодарный труд, за который сам же рабочий и расплачивается, а молодёжь читает Диккенса и Маркса и жаждет перевернуть весь мировой порядок. И всё это по кусочкам рождает в мозгу обывателя картину о том, что с ним обходятся не по справедливости и он просто существует при неправильном порядке. — Это делает данные книги плохими? — Ну что ты как маленький! Проблема не в самом послании, а реакции, которую оно рождает. Художества — это такие же агитки. Мы ведь, как я помню, привыкли срывать плакаты, призывающие к свержению нашего управления? — Предлагаешь разжечь костры тщеславия? — я налил себе ещё вина. — А почему бы и нет? Это просто утилизация отходов, не более. — А не думаешь ли ты, что сожжение книг станет для нас лишь признанием того, что мы не способны опровергнуть то, что в них написано? — Неа, — ответил он, обгладывая мясо с кости. — Я просто не вижу смысла кому-то что-то доказывать. Народ тупой и доводы для него — это об стену горох. Проще просто взять и истребить саму идею, чем объяснять, почему она не имеет смысла. Я верю, что мы в этом городе надолго и ещё успеем увидеть, как подрастёт новое поколение. И мне хочется, чтобы в этом мире на уме и языке у новых людей было меньше ненужных, глупых мыслей, чтобы наша культура была более чистой, целостной и защищённой. Это и есть культурное убежище. — Как скажешь… — произнёс я, жуя кусок хлеба и запивая его вином. — Слушай, этот хлеб отличается от того, что приходит на мой стол. И не я один заметил, что качество хлеба, который мы имеем, в отличие от твоего, упало. В чём дело, Джереми? — Видишь ли… В общем, у нас сейчас наблюдается определённый дефицит с мукой, а вот древесины в избытке. Так что в целях экономии в кризисных условиях мы теперь добавляем в хлеб опилки. — Опилки? — Мы используем только самые качественные опилки. — Я не против твоей экономии, если люди готовы это потреблять, но не надо думать, что я ничего не замечаю. Проследи, чтобы впредь в мой дом такой хлеб больше не приносили. — Договорились, — Финк не стал пытаться спорить и подлил себе ещё виски. — И, кстати, этот стейк пережарен, — произнёс я, ковыряясь вилкой в оставшейся половинке сухого остывшего мяса. — Может, сразу перейдём к десерту? — Нет, если ты не доел мяса, нельзя приступать к пудингу. Как можно есть пудинг, не закончив с мясом? — Ну да… Логично. Всё должно быть выстроено в определённый строгий порядок. — Точно! 21 Когда заложники вырвались на свободу Сегодня в доме администрации произошло абсолютно беспрецедентное событие: выяснилось, что среди прислуги в моём доме всё это время находился лазутчик, помогавший революционерам. Видимо, они решились на крайние меры. Сегодня ему отдали приказ совершить диверсию, освободив заложников. Как позже выяснило следствие, тот работал в прачке и в корзине с постельным бельём для заключённых пронёс бомбу, которую, видимо, по заведомой договорённости подорвали сами заключенные. Её мощности оказалось достаточно, чтобы выломать решётки. Выбравшись из камеры, заложники поступили точно так же, как поступила бы любая другая толпа заключенных, впервые за несколько месяцев вышедшая за пределы камеры. Они как последнее стадо скопом поломились по узкому коридору к выходу из подвала, где их уже ждал наряд охраны, приготовив винтовки. Когда прогремели первые предупредительные выстрелы, большинство, естественно, повалили обратно, заталкивая тех, кто находился позади. Были и те, кто шёл напролом, пришлось открыть огонь на поражение. В результате семь заложников погибли, ещё более двадцати тяжело ранены. Самого лазутчика удалось схватить живым и сейчас из него выбивают показания под пытками. Тот лишь повторяет, что у Основателей не было права держать невинных в клетке. Также в этот же день произошёл подрыв одного из лифтов в рабочем районе, при чём его, похоже, совершили даже не сами революционеры, а простые рабочие, выражая своё ярое несогласие с концепцией Финктона. Злоумышленников пока не нашли, но Иеремия, преисполненный ярости, уже отдал приказ прочесать весь район и отправить в камеру для допроса любого, кто вызовет подозрения. Также он приказал досмотреть все товары и материалы, приходящие и выходящие из района, и ограничить рабочих в средствах, из которых можно изготовить бомбу или зажигательную смесь, настолько, насколько это было возможно. «Быдло. Тупое быдло. Мы творим историю, а им лишь бы ломать…» — поделился со мной своим негодованием Финк на прошедшем собрании. Большинство сошлось в мнении, что «Друзья правосудия» перешли черту. Одно дело, когда они убивают солдат на поле боя, и совсем другое — когда из-за них гибнут мирные жители. Не было сомнения, что всё, что оставалось с ними сделать — это казнь. Ситуацию осложнило ещё и то, что «ДП», похоже, научились противостоять бойцам, использовавшим вигоры. Так они теперь кардинально изменили свою тактику и делали всё, чтобы заманить солдат в узкие проходы и замкнутые пространства, где потоки воды и «жеребец» утрачивали значительную часть своей эффективности. Также они начали укреплять баррикады металлическими заклёпками и цеплять себя к поверхности крюками на тросах, чтоб их было не так просто сбить с ног. И, по последним данным, нашлись среди бастующих и те, кто достал склянку с этим веществом и сейчас они начали использовать его против наших солдат, отвоёвывая утраченные позиции. Слейт, а вместе с ним и всё военное командование, потребовали скорейшего утверждения использования «летальных» плазмидов и введения их в оборот, дабы преимущество вновь было на их стороне. Они хотели получить в своё распоряжение огонь и молнии, дабы сжечь всех революционеров до единого. Этим же вечером мы решили начать новую акцию, для которой отобрали заложников, пострадавших при попытке побега. Некоторых охранники вытаскивали прямиком из лазарета и повели за собой. Каждому из участников «сессии» была выдана в руки табличка, на которой были указаны имена, возраст, работа до заключения и близкие родственники, которые остались в США. Мы сделали фотопортреты с заложниками и, используя их, вскоре составим листовки, в которых будет всего один вопрос: «Вы хотите вернуть их домой?». Особенно удачной мне показалась фотография матери с ребёнком, чьи роды мне не так давно довелось наблюдать. У женщины было такое измотанное лицо, такой пронзительный, умоляющий о сочувствии взгляд. Это фото имеет все шансы разойтись по всем СМИ и стать культовым. Листовки мы будем рассыпать за борт, распространяя их таким образом над крупнейшими городами Америки. Первая точка нашего маршрута была намечена уже на завтра, и ей станет Чикаго. Коль уж Капитолий проявил непростительную медлительность в своих решениях, значит мы обратимся к простым гражданам и через их глас заставим конгрессменов думать быстрее. 22 Фотопортрет Леди Комсток Аннабель практически поправилась. Ей дозволялось свободно ходить по верхним этажам, которые являлись моей личной территорией, и она могла вспомнить большую часть своей «прежней жизни». Мы пришли к выводу, что пора было перевести её «встраивание» в эту реальность на решительно новый уровень. Первыми шагами являлись создание образа и его тиражирование, дабы все привыкли к тому, что я женатый человек. Пусть сначала и поползут некоторые слухи, но я знал, насколько могут быть ведомыми люди и насколько может быть велика сила безразличия: не пройдёт и месяца, а к Леди Комсток уже будут относиться так, словно она была всегда. Мы устроились в гардеробной комнате, готовясь к предстоящей фотосессии. Для Анны уже было приготовлено строгое, но изящное синее платье, сшитое с учетом последних веяний французской моды. Оно напоминало мне то платье, в котором Аннабель была в день нашей свадьбы, разве что являлось более… аристократичным. — Зак, ты уверен, что это так необходимо? — спросила она, натягивая корсет поверх сорочки. — Ты не обязана, дорогая… Но я хочу, чтоб ты это сделала. Не для меня, а для них: люди должны видеть, что Комстоки сильны. Они должны видеть, что мы выживем назло врагам. — Думаешь, это имеет для них такое значение? — Я в этом уверен. Мы покажем, что нас так легко не сломить. — …Ладно, как скажешь… Поможешь? — попросила Анна, повернувшись ко мне спиной, дав затянуть шнуровку. — Да, конечно. Резким движением я затянул шнуры снизу, и они впились ей поясницу. Она вздрогнула от болезненной судороги в теле и согнулась, прижав руки к груди, тяжело дыша. Нельзя было забывать, что её талия для корсета не приспособлена. — Ты в порядке? — спросил я, придерживая Аннабель за плечо. — Да… Просто давай поскорее закончим с этим, — сказала она, всё ещё слегка трясясь. — Хорошо. Я не буду затягивать туго, обещаю. Она лишь молча кивнула, позволив мне закончить. После того, как все узлы были затянуты, я помог жене подняться и поправил её слегка растрёпанные длинные волосы назад. Затем я позвал в гардеробную визажистку, чтобы она помогла закончить приготовления и напомнила Анне, как и в каком порядке всё произойдёт. — Сделай нам кофе, пожалуйста, — обратился я к Фицрой, выйдя из гардероба, закрыв дверь и прошествовав к дивану, где устроился рядом с Робертом, который, как всегда, присматривал за моей супругой. Дейзи молча кивнула. За последние пару дней мы пришли к своеобразному молчаливому паритету: друг с другом не разговаривали и к произошедшему более не возвращались. — Ты всё-таки решил вновь позволить ей присматривать за ребёнком? — обратился ко мне Роб, как только Фицрой ушла. — Да, она допустила ошибку, которая могла обернуться смертью Лиз. Ошибку, которую я не собираюсь ей прощать. Но я могу понять, почему она её совершила. К тому же, за ней всегда будешь присматривать ты, либо этим займётся кто-то из прислуги. Так что, я надеюсь, подобного больше не повторится. — Я думаю, это правильное решение, — ответил он. — Дейзи тепло относится к Элизабет, к тому же была рядом с ней с первого дня. Не нужно отрывать Фицрой от девочки. Какое-то время после этих слов мы сидели молча. Было кое-что, что я давно хотел подробно обсудить с Лютесами, и Роберт в очередной раз всколыхнул это рвение. Я дождался, пока Дейзи принесёт нам чашки, после чего жестом попросил её оставить нас. Она послушно вышла. — Слушай, мы все время говорим о разрывах, о перепрограммировании личности, о жизни и смерти… А когда мы поговорим о воссоединении матери с дочерью? — Что конкретно ты имеешь в виду? — спросил меня Роберт, своим видом показывая, что этот разговор ему неприятен. — Я хочу скорее свести их вместе. Так не может продолжаться вечно, Роберт. Я не смогу вечно метаться на два фронта между ними, делая вид, что они никак не связаны. Я так сойду с ума. И мне хочется доказать Аннабель, что это наш родной ребёнок и что она была беременна ей не так давно. Я хочу, чтобы они наконец-то встретились. Как мы можем это организовать? — Зак… Это рискованно и опрометчиво. Я же тебе говорил о том, что мы с Френсисом наблюдали за ней и, более того, делали ей намёки на её материнство. Она не реагирует: ни гнева, ни печали, ни радости — она просто не реагирует на них. Они не вписываются в собранную ею картину мира… — А может, стоило изначально представить ребёнка?! — с трудом сдерживая желание повысить тон, произнёс я. — Мне тебе всё по-новой повторять? Аннабель прошла через беспамятство и шок, её состояние было и без того пограничным. Всё это время, работая с ней, мы шли по лезвию бритвы между формированием самосознания и когнитивным диссонансом. Мы прошли через это только потому, что двигались небольшими, аккуратными шажками. Ты можешь себе представить, какой катастрофой мог бы обернуться весь акт, если в первые же дни, когда она была слаба, сломана и с трудом понимала, что происходит, мы бы просто из импульсивности взяли и представили ей ребёнка? Добавь к этому ещё то, что Элизабет не из этой реальности и не из мира Анны. Это совершенно иной уровень соприкосновения не просто личностей, но измерений. И не забывай про способности Лизы, которые все ещё несут в себе опасность и могут быть взбудоражены таким контактом. А также учитывай, что в реальности Аннабель ребёнок умер при родах, это привело к долгим годам жизни под угнетением совершенно потерявшего над собой контроль ДеВитта. Думаешь, такой опыт никак не отпечатывается в подсознании, что в этом нет ничего такого, что при вспоминании может травмировать? Я убеждён, что если бы мы не следовали очерченному нами плану, не было бы никакой Леди Комсток. Мне всё-таки кажется, что то, что она испытывает проблемы с признанием материнства — это своя цена за то, что мы делаем. И это несравненно лучше, чем полусумасшедшая, пускающая слюни женщина с остекленевшими глазами… — Заткнись—нахер! — процедил сквозь зубы я. — … Не стоило этого говорить? — Ты, конечно, вправе говорить мне всё, что хочешь, но если ты умнее меня, это не означает, что тебе не нужно следить за своими словами. — Я не пытался тебя оскорбить или как-то унизить, но ты должен понимать, в какой неоднозначной ситуации мы находимся. Я, Роза и Френсис хотим уберечь Аннабель и Лиз не меньше, чем ты. — Значит, ты понимаешь, почему они должны быть вместе. — Это не так просто. Нужно всё тщательно подготовить, есть шанс убедить её, что кома отразилась на ней тяжелее, чем мы думали… нужно, чтобы Пинчот провёл с ней консультацию… — Но мы ведь можем это сделать?.. Тут нас прервал выход Аннабель из гардеробной. Все приготовления закончены, и предо мной предстала женщина из высшего общества, непременными атрибутами которой были плотно сидящее платье, аккуратно убранные волосы, гордая осанка — ухоженный и даже слегка прилизанный вид. И лишь её беспокойный взгляд и то, как она заламывала руки, выдавали в ней мою Анну. — Как себя чувствуешь? — спросил я, подойдя к ней. — Не знаю… У меня чувство, что я не подхожу этому платью, — немного пристыженно сказала она и усмехнулась. — Не говори ерунды, — отрезал я, взяв её за руку. — Ты красавица. — Спасибо… Мы вышли из комнаты и направились в сторону импровизированной фотостудии, которая находилась на этом же этаже. Я и Аннабель — впереди, Роб с Дейзи держались позади. — Зак, слушай… — тихо произнесла Анна, пока мы шли по коридору. — Лютесы везде должны быть с нами? — О чём ты? — Я просто не припомню ни одного момента, чтоб мы были одни, с тех пор как я очнулась от комы. Я знаю, что у тебя с ними хорошие отношения и тебе важно, что со мной происходит, но я уже почти здорова, не нужно всё время за мной следить. — Я всё понимаю, дорогая, просто ты и сама видишь, насколько сейчас непроста ситуация не только с нами, но и в городе в целом. Даже в этом доме-крепости я не уверен в абсолютной безопасности. Обещаю, скоро всё нормализуется, и ты сможешь делать всё, что захочешь. Мы пришли в студию, где нас уже ждал мистер Форман, подготовивший площадку и фотокамеру. Он как раз закончил настройку света и повернулся к нам, как только мы вошли. — Добрый день, миссис Комсток, — обратился он к моей жене, в знак почтения сняв перед ней шляпу. Я заранее говорил с Уиллом и объяснил ему, что Анна долгое время была тяжело больна и с ней нужно держаться как можно более обходительно, не задавая лишних вопросов. Тот всё хорошо усвоил, особо учитывая, что за эту сессию я заплатил ему хорошую сумму. Аннабель встала перед камерой, поправляя накидку. — Будьте любезны, повернитесь чуть боком, в полупрофиль… — произнёс Уилл, корректируя прожектор. — Да, вот так хорошо. Посмотрите в сторону камеры, — он подошёл к аппарату. — Не нужно глядеть прямо в объектив… Я подошёл к Аннабель, видя, как она растерялась, и жестом дал Форману сигнал не вмешиваться. — Что-то не так, дорогая? — Я просто не понимаю, что я должна показать… Как мне держаться в кадре? — Просто расслабься, милая. Здесь все для тебя, я рядом… Я подался вперед, слегка приобняв её и прижавшись своей щекой к её щеке. — Ты птица, — тихо, чуть ли не шепотом, произнес я ей на ухо. — Ты гордая, сильная птица, которая вот-вот расправит крылья. И тебя хотят снять в этот самый ключевой момент. Ты готова к этому. После этого я поцеловал её в щеку и слегка поправил декоративную шляпку на её голове. Мне было приятно смотреть ей в лицо, видя, как она встрепенулась, едва заметно улыбнувшись. Я вышел из кадра, позволив продолжить. Анна приосанилась, перестав сутулиться, и убрала руки за спину. — Хорошо, миссис Комсток, — сказал Уилл. — Вы не могли бы слегка приподнять подбородок? Да, да, вот так! Превосходно… Свет горел ярко, камера была наготове. — А теперь замрите, я снимаю! 23 Чёрное и синее Вечером того же дня я посетил рабочий район, а точнее теперешний Финктон. Я высадился на канонерке на окраине одного из «островов», который некогда был частью католического квартала. Где-то вдали виднелся периметр военного оцепления, и я с компанией телохранителей начал двигаться в том направлении. Я бы не сказал, что был особым чистюлей или что я не видел в своей жизни плохих районов, но не припомню, чтоб где-то было настолько убого. Несмотря на активную перестройку, здесь всё ещё оставался ряд свидетельств уже довольно давнего погрома: разбитые стёкла и витрины, заколоченные двери и окна; некоторые дома сохранили следы пожаров, а строительный мусор застройщики, похоже, свалили прямиком на тротуары. Мы не прошли и полпути, а мои до этого начищенные ботинки уже покрылись слоем серой пыли. Понятно, что серость и бедность — это привычная для рабочего класса обстановка, но в данном месте как будто было нечто более глубинное и жуткое, чем просто нищета. В улицы словно отпечатался тошнотворный серо-ядовито-зелёный оттенок. Словно дома и самих людей изобразили в наиболее гнилостных тонах. А вечерние сумерки только усиливали это впечатление. Кстати, людей на улицах почти не было, а редкие прохожие двигались словно по механизму и, кажется, не обращали на нас никакого внимания. И, честно говоря, уже хотелось поскорее покинуть это место. Но у меня была назначена встреча. Не дойдя до ближайшего блокпоста, мы зашли в одну из заброшенных библиотек бывшего католического квартала, витрины в которой были выбиты, а книги в беспорядке разбросаны на полу. Зайдя в помещение, я на пороге споткнулся о некую книгу, которую мне почему-то сразу захотелось поднять и рассмотреть. Это оказался обгорелый томик «Отверженных» на языке оригинала, чьи страницы и кожаная обложка изрядно закоптились. Данное было странно наблюдать, потому как в самой библиотеке отсутствовали следы пожара. — Добрый вечер, господа! — раздалось приветствие из другого конца помещения. Из-за стеллажей к нам на встречу вышел Энжо, которого, как и меня, сопровождала компания двух телохранителей. Похоже, они зашли с чёрного хода. Немудрено, особенно учитывая то, что, насколько мне известно, Эрнест и его люди пользовались секретными ходами через канализацию. — Полагаю, нам лучше поговорить наедине, верно? — обратился ко мне Эрнест. — Я безоружен и ты, думаю, тоже. Парни, — сказал он своим и моим сопровождающим, — как насчёт перекура? Я дал своим людям сигнал, что они могут отставить боеготовность и покинуть нас. После этого четверо мужчин вышли на улицу и закурили, о чём-то беседуя. Словно не было между Основателями и «ДП» никакой вражды. Мы с Эрнестом устроились за одним из библиотечных столов в центре зала, друг напротив друга. Было невозможно не заметить, насколько сильно он изменился за последние месяцы: некогда влиятельный, крепкий мужчина с целеустремлённым взором нынче побледнел, осунулся и словно стал на голову ниже себя прежнего. А недельная щетина, впалые щёки и грузные мешки под глазами только подчёркивали его общею потрёпанность. — Итак, о чём ты хотел со мной поговорить? — на удивление, несмотря на все внешние перемены, его голос по-прежнему сохранял знакомый беспристрастно-деловитый тон и даже имел некоторую твёрдость. — А ты разве не понимаешь? Я хочу обсудить возможность заключения мира. — Ты веришь, что мы с тобой можем о чём-то договориться? После всего, что произошло? — Я верю, что этому городу не нужно ещё большее кровопролитие. Поэтому я говорю с тобой не как друг, но взываю к твоему разуму. Пора сложить оружие. Мы ещё можем всё исправить. Конечно, оправдания вам не найдётся, но мы можем избежать физической расправы. Я приложу все усилия, чтобы сделать так, чтобы ты и твои люди смогли бы вернуться в Америку… — Комсток, для нас нет обратного пути. Я и мои соратники сражаемся не за США, не за Белый дом, а за Колумбию… За будущее, что у неё могло бы быть. — Мы всё ещё можем построить это будущее вместе, Эрнест, — отвечаю я. — Колумбия заслуживает большего, чем братоубийственная война… — Какое будущее? То, что видит Финк? То, что видит Слейт? Это не то, за что мы боролись… — Но я… — Помнишь ту девушку, которую ты пытался запугать, когда мы пришли к тебе? Помнишь, как её звали? Я промолчал. — Эстер Мейлер погибла прошлой ночью. Я видел, как в неё всадили три пули. Я видел, как солдаты волокли её по улице, чтобы сбросить в общею кучу трупов, как бешеную собаку… Я нашёл её похожей зимой на улице, когда ей было всего двенадцать. Бездомная девочка, она пыталась заработать на хлеб мытьём экипажей. Её родителей убили китайцы-опиумщики за долги. Она была готова к тому, чтобы пойти на панель. Я взял её к себе, выходил, дал возможность учиться и служить в полиции… Она хотела жить честной, праведной жизнью… На глазах Эрнеста навернулись слёзы. В тот момент передо мной сидел не министр юстиции, не революционер, не лидер, а скорбящий, усталый старик. — Помнишь, что ты спросил у неё? — …Да. Да, помню. — Она была готова умереть за меня… Какое-то время мы просто сидели напротив друг друга и молчали. Я уже понимал, что мы ни о чём не договоримся, но мне не хотелось уходить просто так. Наконец, я произнёс: — Я не хотел ничего из этого, слышишь?.. Он посмотрел на меня холодным, безразличным взглядом, дав понять, что мои оправдания ничего не исправят. Но мне нужно было это сказать. — Думаешь, это я решил вести Колумбию на Пекин? Вот так вот взял, и без распоряжения со стороны Белого дома, без координации действий со стороны каких бы то ни было политических сил и одобренного президентом приказа, просто взял и направил многотысячный город, стоимостью в миллионы долларов, на Пекин, потенциально развязывая глобальную войну между двумя крупнейшими мировыми державами, просто потому что я, человек, годами шедший к цели основать этот город, убеждавший в ней Конгресс, такой весь из себя религиозный милитарист-фанатик… Я похож на идиота? Эрнест молча покачал головой. — Хочешь знать правду? Правда в том, что всё было спланировано. Нас с тобой, тебя и меня, использовали. Этот город — дымка, миф… Всё, что мы сделали, всё, о чём мы мечтали и к чему стремились — всё это разменная монета за то, что мы подарили Америке мир, в котором китайских детей будут называть «томасами» и «джефами»… Вся наша жизнь, все наши мечты — ложь. — Хочешь услышать кое-что смешное? — слегка ухмыльнувшись, спросил Энжо. — Ну давай! — воскликнул я. — Я знал про приказ… Да, ты всё правильно понял. Я знал, что есть распоряжение из Белого дома. Я знал о планах Америки на Китай. Но я верил, что они не станут разменивать Колумбию. Я хотел, чтобы ты ушёл, а США и Колумбия продолжили бы сосуществовать вместе, развиваясь единым великим путём. Когда вы с Финком начали узурпацию власти, я был уверен, что Америка поддержит меня в моей борьбе с тобой, что Друзья правосудия смогут заключить договор с Белым домом… Но, похоже, у Дяди Сэма другие планы. В любом случае, пока ты у власти, никакого будущего ни у нас, ни у Колумбии нет и не будет… Тебе было бы хорошо сдохнуть ещё при Вундед-Ни. Я сидел перед ним, держа руки под столом. И сжимал их в кулаки так, что чуть ли не до крови вдавливал ногти в ладонь. Если бы я только дал себе волю, я мог бы уничтожить Энжо голыми руками прямо там. А затем этими же руками оторвать ему голову и принести её Финку на серебряном блюдечке. Единственное, что меня удерживало — это кристально чистое осознание, что эта тварь не стоила того, чтоб об неё марать руки. — Знаешь, я бы советовал тебе подготовиться, — вкрадчиво произнёс я. — Я слышал, что верёвка очень, очень больно натирает шею. С этими словами я встал и вышел из библиотеки, не прощаясь. 24 Эстер Мейлер На следующий день был намечен официальный визит в «Дом Лазаря» — крупнейшее лечебное заведение Колумбии. Анна помнила о том, что когда-то была медсестрой, и давно просила меня вывести её за стены дома и посетить это место. Она хотела своими глазами взглянуть на то, что происходило в городе. И я решил, что настала пора вывести её в свет. Сначала я с Аннабель и Лютесами под пристальными взглядами приглашённых журналистов встретились с главным врачом. Он сообщил последние новости. Прибыло множество раненых солдат и мирных жителей, увеличилось количество граждан, страдающих психическими расстройствами. В то же время, прибыль заведения росла, и скоро закупят новое оборудование. Затем мы прошлись по общим палатам, и в них не было практически ни одной свободной койки, даже учитывая, что медицина здесь была далеко не бесплатная. Большинство пациентов слегли с ранениями и травмами. Всё это время Анна шла со мной, как моя спутница. Некоторые журналисты, похоже, черкнули у себя в записных книжках об этом, но, как я и ожидал, никаких вопросов на данную тему у них не возникло. После того как мы завершили обход, Аннабель с моего позволения незаметно удалилась вместе с Розалиндой, чтобы взглянуть на пациентов как обычная посетительница. Я и Роберт остались на пресс-конференцию. — …В наше меркантильное индустриальное время, когда множество людей едва ли задумывается о чём-то, кроме собственной выгоды, дар Веры и право верить в Господа рассматриваются как привилегии. Словно это нечто само собой разумеющееся и Бог нам чем-то обязан. Мы наивно думаем, что поняли этот мир. В действительности же, право на Веру нужно отстаивать. Человек слаб, смертен и бесконечно мал в масштабах вселенной. Вера — это то немногое, что помогает нам стать хотя бы слегка лучше, чем мы есть, это то, что нас объединяет. Вера — это универсальный язык душ, который не смогли раздробить ни Вавилон, ни Египет, ни Рим. Это язык, который останется понятным, даже если уничтожить саму речь. — Вы считаете, что вера может излечить и затянуть раны? — спросила меня одна журналистка. — Нет, конечно: я проповедник, а не сказочник. Конечно, вера — это не универсальный ответ всем проблемам, но это внутренний стержень, который позволяет выстоять и не сломаться там, где сдаются слабые духом. Я убеждён, что если бы мы острее ощущали своё единство и связь, если бы наш духовный цемент не был бы столь хлипким, мир был бы гораздо лучшим местом. Мои измышления встретили ответную реакцию со стороны прессы в виде пары дежурных почеркушек в блокнотах. Я уже представил, что завтра в какой-нибудь из газет обязательно будет заголовок в духе «Комсток убеждён в исцеляющей силе веры». — Мистер Финк говорит, что потенциал вигоров таков, что в будущем мы, вероятно, откроем для себя лекарства, которые могли бы лечить рак и восстанавливать конечности. Что вы об этом скажете? — Я бы сказал, что пока что рановато делать выводы, — спокойно ответил Роб. — Препарат совсем нового типа и еще требует ряда исследований и полевых испытаний. Уже сейчас можно сказать, что эти вещества требуют крайне осторожного обращения. Подобный потенциал нельзя расходовать по мелочам. — А что насчёт «летальных» веществ? Стоит ли ожидать, что наши солдаты будут использовать огонь и молнии? Я пока что не хотел говорить Лютесам о том, что прошлой ночью я совместно с Финком подписал официальный приказ на использование армией электронного и огненного плазмидов, получивших у солдат прозвища «Шок-жокей» и «Поцелуй дьявола». После разговора с Эрнестом я окончательно пришел к выводу, что согласен с Иеремией и Слейтом в том, что как можно скорее хочу увидеть «Друзей правосудия» разгромленными. Всех до одного. — Пока что этот вопрос рассматривается, — ответил я уклончиво. — Нам важна эффективность армии, но не меньшее значение для нас имеет жизнь и здоровье солдат, что рискуют собой ради нашей безопасности. Эти аспекты неразделимы. *** Позже мы устроились с Анной в кабинете для особо важных гостей, где вдвоём пили чай за столом из красного дерева и пробовали предложенные главврачом трюфели с миндалём. — Похоже, частная клиника — достаточно прибыльный бизнес. Особенно в дни гражданской войны, — с сарказмом заметил я, отправляя в рот очередную конфету. — Твоя правда… — Тебя что-то тревожит? — спросил я, заметив мрачный вид Анны. — Зак… Я встретила здесь одну из «Друзей правосудия»… — Кого ты встретила?.. — с недоумением переспросил я. — Она пациент, тяжело раненый. Её держат в одной из реабилитационных палат на верхнем этаже. Указ Финка. Она первая революционерка, которую удалось взять живьём. Её держат под охраной и лечат за тем, чтобы потом устроить над ней показательный суд. Думаю, её казнят. — Анна… Почему ты ввязываешься туда, куда не требуется? Тебя не должна волновать её судьба, она совершила преступление… — Её имя — Эстер Мейлер. Я разговаривала с ней… — Погоди… — перебил её я. — Мейлер? Я слышал, что её убили. — Две пули попали ей в туловище и одна — в ногу. Она ранена, но не мертва. Пока что. — Как ты прошла через охрану? — Я просто объяснила, что я твоя жена. Представляешь, начальник охраны не знал, что ты женат, и нам с Розалиндой пришлось предъявлять документы, чтобы нас пропустили. Я не стала говорить мисс Мейлер о своем статусе, просто представилась как Аннабель. На неё было больно смотреть, Зак. Девочке всего шестнадцать, а из неё словно высосали всю энергию, всю волю к жизни… Она не заслуживает того, что с ней хотят сделать. — А кто заслуживает, Анна? Это базовая концепция любой войны: в ней никто не получает того, что заслуживает. Это пиршество из несправедливости, грабежей и бесчестного дележа. У войны морда стервятника. — …Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Ты сам прошёл через подобное, ты поймёшь. — Думаешь, она станет меня слушать? — Я думаю, это тебе стоит выслушать её. *** Позже, как и хотела того Анна, я инкогнито пришёл в палату к пациентке Мейлер. Когда я зашёл, она спала некрепким, беспокойным сном, постоянно ворочаясь. Я решил подождать, пока Мейлер придёт в себя, и присел на стул напротив. Как и отметила моя супруга, вид у неё действительно был неважный: она серьёзно истощала, на высунутых из-под одеяла плечах и руках были многочисленные синяки и ссадины и даже в вечернем полумраке комнаты можно было заметить, что её лицо имело нездоровый серый оттенок. Видимо, почувствовав присутствие постороннего в комнате, она открыла глаза и посмотрела на меня. Испугавшись, Мейлер в панике попыталась вскочить с постели, но боль от раны в животе плотно удержала её на месте. — Что вам от меня нужно?.. — задыхаясь спросила она. — Спокойно. Я не собираюсь причинять тебе вреда. — Это из-за Аннабель? Я не просила её об этом… — Нет, она сказала, что нам имеет смысл встретиться, но я здесь по своей воле. Нам нужно поговорить. — О чём поговорить? Вы же презираете меня… — Я не презираю людей, которых не знаю. Как ты оказалась здесь? — Я осталась прикрывать отступление своих товарищей, когда нас начали прижимать, снося нашу баррикаду. — Достойны ли прикрытия люди, которые готовы дать шестнадцатилетней девочке ружьё и послать её делать мужскую работу? — спросил я. — Вы не видели, какой ад там творился. Нас сбивали с вершины баррикады «брансбойтами», тросы просто помогали нам падать на спину, не отлетая слишком далеко и приземляясь на камень. А если ты попал под прямую струю — это практически всегда означает, что сражаться ты больше не можешь. Если не наглотаешься воды или не сломаешь себе что-нибудь, то как минимум одежда пропитывается водой полностью и на таком морозе быстро леденеет. Затем подкатили пушку, и нашу баррикаду начали сносить практически подчистую. Кто-то должен был прикрывать отход, иначе нас всех бы порешили. А я могла держать оружие. Я знаю, что мистер Энжо заступился бы за меня, если мог. Если бы был шанс спасти меня или тех несчастных, что погибли вместе со мной. Вы бы так не сделали. На этих словах мне захотелось взять и рассказать ей о том, что Эрнест знал о том, что всё, что произошло в Пекине, было спланировано, что он был причастен к происходящему. Что он просто использовал наивных юнцов, дабы самому захватить власть в Колумбии. Но я подавил в себе это желание, потому как лучше многих знал о том, насколько важен для человека может быть светлый образ, и что порой лучше не разрушать его. А для неё этот светлый образ был, похоже, единственной спасительной соломинкой, которая сохраняла в ней жизнь. — Думаешь, я оружия в руках не держал? — Я так не думаю, но есть разница между человеком, который просто держит в руках пушку, и тем, кто готов стать воином. Вы не воин, это по вам видно… И я тоже не воин. — Почему же? — Я должна быть там, с ними. Я должна была умереть на тех баррикадах, а не лежать здесь. — На её глазах навернулись слёзы. — Я ничтожество… — Не говори ерунды. Господь не просто так оставил тебя в живых, и ты это знаешь. — Почему мы здесь? — Что именно ты имеешь в виду? — Просто ещё месяц назад мы говорили о том, как восстановим порядок в Колумбии, как совершим справедливый суд над Пророком… И вот я здесь, и вы сидите прямо напротив меня… Разве не забавно? — Пожалуй. Подчас у судьбы довольно извращённое чувство юмора… Скажи мне, Эстер, только честно: если бы ты могла вновь пройти через всё, что произошло с тобой в эти месяцы, ты бы это сделала? — …Нет. Я думаю, что нет… Я не хочу возвращаться туда. — А чего ты хочешь? — Я хотела бы жить так, словно ничего из этого не было, — произнесла она, роняя слёзы. — Я не хочу умирать… — Я скажу так: мы не друзья, мы ничем друг другу не обязаны. Но я не из тех, кто хочет твоей смерти. Я могу гарантировать тебе по крайней мере это. Ты ещё совсем дитя, тебе ещё столько всего можно было бы сделать, стольких людей встретить… — Я могу служить вам! — воскликнула она в отчаянии. — Я молодая, я ещё поправлюсь. Как только я смогу твёрдо стоять на ногах, я вновь смогу заступить на службу. — Хочешь вновь служить в полиции? — Да! Это то, чему меня учили. Это то, что я делаю лучше всего. Даю слово, отныне я буду верна вам до конца своих дней! — Опрометчивое заявление, дитя, — ответил я, дотронувшись пальцами до её ладони, щупая неровно сплетённые нити бинтов, отчего та слегка вздрогнула. — Хотя я могу дать тебе шанс. В конце концов, кому, как не Пророку, давать шанс на искупление? Она промолчала. — Я обсужу возможность твоего возвращения на службу, — сказал я, встав со стула и собираясь уходить. — Но обещать ничего не буду. Как говорится, нет обещаний… — Нет и сожалений, — закончила за меня Эстер. — Я знаю, мистер Комсток. 25 Последнее сопротивление Этой ночью произошёл полномасштабный штурм оккупированной революционерами зоны с использованием «летальных» плазмидов и при участии воздушных бомбардировщиков. С полуночи и до рассвета военные силы Колумбии давили и выжигали всё, что осталось от потрёпанного и истощённого сопротивления. Не помогли революционерам и захваченные ранее «нелетальные» вигоры. Специально для них Финк совместно со Слейтом организовали элитное боевое подразделение «Пожарники» — это рота солдат, под завязку накачанных огненными плазмидами и экипированная прочнейшими огнеупорными бронекостюмами, благодаря которым сбить «пожарника» с ног практически невозможно. К утру около сорока революционеров, включая самого лидера, были взяты живьём и содержались под стражей, но ещё больше было убитых. Трупы лежали прямо на улицах, и лужи тающего снега смешивались со стекающей на мостовую кровью. Таков был печальный финал «Друзей правосудия». Кроме того, Белый дом отреагировал на нашу акцию. Судя по новостям снизу, листовки, которые мы сбросили на Нью-Йорк, возымели определённый «успех» у публики. По городам США прошли демонстрации с призывами вернуть заложников. Америка больше не могла хранить молчание по поводу дальнейшей судьбы Колумбии. На этой же неделе пройдёт совещание, где будет окончательно оговорена сецессия Основателей. Пришло наше время. 26 Она могла быть матерью Этим днём ситуация с Аннабель вышла из-под контроля. Все началось с того, что Анны не оказалось как ни в одной из моих спален, так ни в коридорах на отведенных под мою резиденцию этажах. В уборной её спальни на раковине остались следы крови. С ней явно что-то случилось. Я, Роберт и группа охранников перевернули всё вверх дном. Нигде её не было. — Думаешь, она сбежала из дома? — спросил я, не находя себе места. — Может, её похитили?.. — Вряд ли, — ответил Роб. — Перекрыты все входы и выходы. Если только они не шли через окно, но тогда бы их разглядели со смотровых башен и подняли бы тревогу. Надо подумать, где ещё не искали… После секундной паузы мы в лёгком смятении взглянули друг на друга и одновременно произнесли: — Лаборатория… — Думаешь, она?.. — Скорее всего, — ответил Роберт. — Нельзя терять ни минуты. Отослали охранников в другое крыло здания, а сами бросились в лабораторию. Добравшись до башни Лютесов, взмыли вверх по лестнице и услышали истошные крики Аннабель, доносившиеся сверху, и голос Розалинды, которая повторяла ей: «Анна, прошу, успокойся!» Мы влетели в комнату и увидели, как Анна сидела на стуле перед колыбелью, закрыв лицо руками, а Розалинда склонилась над ней, пытаясь всучить успокоительное. Моя супруга подняла взгляд, посмотрела той в глаза и ударом ладони выбила стакан с лекарством из её рук. Ребёнок смотрел на происходящее с откровенным непониманием. — Не трогай меня! — проорала она Роз. — Что происходит? — вмешался я. — Я хотела помощи, — ответила Анна сквозь слёзы, повернувшись ко мне. — Лихорадка снова обостряется… Меня всю трясёт. Мне больно… У Анны вновь была ломка. Это было видно по её красным глазам и пятнам рвоты на рубашке. — Я хотела помощи, я не могла ждать… Я пошла к Розалинде, потому что она знает, что делать… И увидела это… Чей это ребёнок, Зак? Я заметил, что Лютесы оказались в замешательстве. Я знал, что это замешательство было секундным. Знал, что как только они из него выйдут, они озвучат какую-нибудь легенду о Элизабет, вроде той, что это ребёнок, взятый из приюта для исследований, дабы сгладить ситуацию. А я не мог более скрывать происхождение Лизы. И именно поэтому произнёс три роковых слова: — Это наш ребёнок. Анна выглядела так, словно в неё ударила молния. Она посмотрела на меня так, словно не могла поверить тому, что только что услышала. — Н-н-наш ре-ребёнок? — произнесла она. — Да, дорогая… — тихо подтвердил я. Я смотрел, как дрожат её губы, как в нервном треморе трясутся её руки, как слёзы текут по её щекам. Она словно преображалась у меня на глазах в нечто иное… Нечто пугающее. — З-зак… За что ты так со мной?.. — Что ты имеешь в виду? — Неужели ты не п-понимаешь? — полным отчаяния голосом спросила Анна. — Зак… — попытался вмешаться Роберт, Розалинда по его сигналу приготовила ещё один стакан успокоительного. — Нет, я не понимаю! — произнёс я, перебив Роба и с трудом сдерживая своё закипающее возмущение. — Зак, наш ребёнок умер… Много лет назад. *** Весь день мы пытались успокоить Анну, вывести её из полу-шокового состояния. Пришлось звать Френсиса, который в течение почти двух часов беседовал с ней наедине, проводя психологическую консультацию, убеждая её в том, что кома и тяжесть заболевания повлекли за собой серьёзные нарушения памяти и ей просто нужно время, чтобы осмыслить произошедшее. Наконец, он смог хотя бы успокоить её, уговорив принять лекарство и лечь спать. — …Спасибо вам, доктор, — сказал я после того, как Аннабель заснула. — Вы настоящий чудотворец… Сколько я вам должен? — Я не возьму за это денег, мистер Комсток. Ей нужно было помочь, это мой долг. Я лишь прошу вас: постарайтесь впредь быть как можно аккуратнее, на неё сейчас ни в коем случае нельзя как-то психологически давить, в данный момент она очень ранима… Столько боли… — произнёс он, устало потирая глаза. — Просто будьте с ней обходительны и не заговаривайте с ней до тех пор, пока она сама того не захочет. От этого зависит её и ваша жизни. 27 Вынесение вердикта Казнь Эрнеста и его соратников прошла буквально через пару дней после их бесславного задержания. Суд являлся исключительно формальностью: приговор был всем известен с самого начала. Подсудимые даже отказались от последнего слова, зная, что никакого смысла это всё равно не возымеет. После небольшой беседы с Финком он согласился восстановить Эстер в качестве служащей полиции. «Всегда нужны работники, которым можно платить меньше», — с усмешкой подытожил он. Правда, при этом он хотел, чтобы она присутствовала на казни бывших соратников и наблюдала за всем с первых рядов. С большим трудом я убедил его в том, что девчонка и так получила своё, и что было бы не слишком разумно, если её новое заступление на службу «Основателям» начнётся с того, что она будет нас всех ненавидеть. Я сделал это только ради Анны, потому как ей, в отличие от меня, была совсем не безразлична судьба юной мисс Мейлер. И хотя моя жена сейчас не желала со мной разговаривать, я старался делать всё, чтобы восстановить её доверие. Эрнеста вместе с ближайшими союзниками вывели на эшафот. Желая сделать его максимально не похожим на мученика на фотографиях в момент казни, мы насколько могли привели его и его людей в порядок и нарядили в форму партии. Их казнили не как врагов, но как государственных служащих, предавших свой долг. — Служу Колумбии! — таков был его последний выкрик под барабанную дробь, прежде чем палач нажал на рычаг, и опора под их ногами исчезла. До того, как петля затянулась на его шее, он тщательно скрывал свой страх. Видимо, Эрнест полагал, что морально выходил из этой ситуации победителем, и рассчитывал на быструю смерть. И как же мне было приятно видеть на его лице смесь шока и боли, когда грубые, сухие нити впивались в его горло. Похоже, он не ожидал от меня такого сюрприза: только Эрнесту из всех остальных подсудимых не намылили верёвку и завязали узел таким образом, чтобы его смерть не была мгновенной, и он ощущал каждую секунду собственной агонии, пока петля ломает его шею. Палач выполнил задачу великолепно. В течение почти что минуты публика, взволнованно перешептываясь, наблюдала за тем, как бывший лидер революции в судороге дёргался на верёвке, пока его шейные позвонки выходили из своих пазов. Я даже позволил себе едва заметную ухмылку, ровно настолько, чтобы репортёры не могли её уловить. Но, глядя на меня, Эрнест её совершенно точно заметил. Наконец раздался противный хруст, которым закончилась жизнь господина Энжо. Не задерживаясь надолго, я встал и покинул свою трибуну. Сегодня ещё предстоит заключить договор с США о сецессии Колумбии. Но сперва необходимо было посовещаться с приближёнными на тему реализации «культурного убежища». *** В течение дня я последовательно посетил Лютесов и Пинчота, объясняя им культурно-просветительскую программу Иеремии Финка. Самым спорным моментом для них всех стало сожжение книг. Причём вопреки моим ожиданиям, реакция у всех троих была довольно различная. Болезненнее всех, пожалуй, отреагировал Роберт. Если говорить просто, то он ответил мне примерно следующее: — Сжигать книги? Иеремия может говорить всё, что ему угодно, но я убеждён, что книга — это нечто большее, чем бумажки в переплёте. С таким же успехом можно сразу начинать сжигать людей. Вы не думали о том, чтобы переоборудовать для этих целей крематории? Пинчот же отреагировал гораздо спокойнее, заметив, что это вполне стандартная практика для государств — контролировать мысли и действия своих граждан через культуру, язык и идеологию, что подтверждает ряд исторических эпизодов. Однако он также высказал мнение о том, что не считает достойным для государства проводить воспитание народа за счёт ограничения доступа к источникам информации. Розалинда же, к моему удивлению, отреагировала полным согласием, за исключением того, что высказалась о необходимости оставить «запрещенную» литературу в собственности социальной и научной элиты города. — Большинство людей и так едва ли когда-либо эти книги в руки возьмёт, так что мы всего лишь облегчаем им выбор из чтива, не напрягающего мозг… Кроме того, вы ведь с Финком и так всё уже решили, не правда ли? 28 Протокол по результатам переговоров представителей партии «Основателей» с представителями Белого дома о сецессии Колумбии из состава США 26 февраля 1896-го года были проведены переговоры с целью вывода Колумбии из состава Соединённых Штатов Америки. В переговорах участвовали лидер партии «Основателей» и основатель Колумбии Захария Хейл Комсток, верховный главнокомандующий колумбийской армией Корнелиус Слейт, промышленный деятель и предприниматель Иеремия Финк, а также ещё тринадцать представителей партии «Основателей». Со стороны США участие в переговорах приняли участники Сената, члены Палаты представителей со стороны разных партий и члены президентской администрации. По итогам переговоров было постановлено: 1. Колумбия официально выходит из состава США и становится независимым государством. Америка, в свою очередь, отказывается от любых претензий на Колумбию. 2. До конца месяца «Основатели» обязуются вернуть всех заложников на территорию Америки как свободных граждан. 3. Заключён пакт о ненападении и взаимном невмешательстве. Колумбия обязуется не вмешиваться ни во внутреннею, ни во внешнею политику США и не вторгаться на территории каких бы то ни было иных государств. Америка не имеет права вторгаться на территорию Колумбии и каким бы то ни было образом влиять на жизнь государства. Договор скреплён подписями господина Комстока и представителями администрации и одобрен лично президентом США. 29 Кровь, которую никогда не отмыть Бывают дни, когда я захожу в детскую ненадолго проведать своего ребёнка, просто чтобы побыть с ним рядом, чтобы в очередной раз напомнить себе, что, вопреки всем превратностям судьбы, Лиза всё ещё со мной. Моё дитя. И в один из таких дней, когда я зашёл к ней в комнату, я вновь увидел с Элизабет Анну. Моя жена держала спящего ребёнка на руках, смотря то на её лицо, то на отсутствующий мизинец, и тихо плакала. Её слёзы падали на пелёнки и руки Лизы. — Она хорошая девочка… — произнесла Аннабель, не поворачиваясь ко мне. — Я понимаю, почему ты выбрал её… Знаешь, я помню тот день. Помню её лицо… Когда она появилась на свет, она ещё была жива, помнишь? — Не могу не вспоминать, — ответил я. — Вот и я не могу… Хотела забыть, но не могу. Я помню эту проклятую кровь на своих руках и между ног. Кровь, которая, мне казалось, никогда не отмоется… — она повернулась ко мне, и впервые за несколько долгих дней я вновь смог заглянуть в её большие глаза, покрасневшие от слёз. — Девочка была совсем крошечной… серой от нехватки кислорода. И я держала её на руках. И должна была смотреть, как медленно угасает свет в её глазах… Бог ненавидит меня. — Это неправда… У тебя есть я. — Зак, не нужно говорить, что это наш ребёнок… Просто скажи, что она приёмная. Я всё пойму и обещаю, что постараюсь её принять. Она глядела на меня, ожидая моих слов, а я не знал, что сказать. Я привык лгать, я привык смотреть людям в лицо, произнося ровно то, что они хотят услышать. Казалось бы, ещё одна ложь ничего не изменит. Но когда я желал выговорить эту успокаивающею ложь, мой язык словно наливался свинцом. — Я не могу, Анна, — едва слышно произнёс я сквозь слёзы. — Не могу… Она встала и положила ребёнка обратно в колыбель. Остановившись около двери, Анна вновь повернулась ко мне и сказала: — Я тоже не могу. *** Этим же вечером мы вместе сидели за столом гостиной. На столе был накрыт ужин, но после произошедшего днём ни у кого из нас двоих не было желания притрагиваться к еде. Сначала я просто водил глазами по комнате, рассматривая широкий дубовый стол, исторические полотна на стенах, пламя, горящее в камине, лакированное чёрное пианино в дальнем углу комнаты, на котором отражались блики огня и круглый столик с вазой с цветами напротив музыкального инструмента. Я ждал, когда она что-то скажет, но она, похоже, была растеряна не меньше меня. И тогда я впервые за несколько дней решился заговорить первым. — Анна… — нерешительно произнёс я, слегка подавшись вперёд и взяв её за руку. — Я хочу сказать тебе кое-что, только прошу, не перебивай меня… Ты знаешь, как мне порой сложно начать говорить, особенно в подобных ситуациях. Я знаю тебя, а ты знаешь меня. Никто не знает меня лучше, чем ты. Ты знаешь, что я бы никогда не хотел сделать тебе больно. Мы должны держаться друг за друга и помогать друг другу, помнишь? Дни, когда тебя не было рядом — одни из самых тяжёлых в моей жизни. Я не хочу, чтобы и в твоих глазах угас свет. Я хочу, чтобы мы были одной семьёй. Если не хочешь называть девочку своей дочерью, я постараюсь это принять, обещаю. Но я хочу, чтобы мы втроём были вместе. Всегда. Я не требую твоего обожания и не призываю к твоей жалости. Я просто хочу, чтобы ты поняла меня… Пойми меня… — Зак... Что с нами стало? — Ещё не поздно всё исправить, — говорю я, привстав со стула перед ней, крепче сжимая её руку. — Ты и правда так думаешь? — Я верю в это. И с этими словами я поцеловал её. — Ты удивительная, — прошептал я, почти не отрываясь от её губ и утирая её слёзы. Я слился с ней в новом затяжном поцелуе, расплетая её мягкие каштановые волосы. Внезапно в воздухе раздался какой-то скрип, похожий на скрип мела о грифельную доску. Анна вздрогнула и довольно ощутимо прикусила мне губу. От неожиданности я упал на неё, и мы вместе свалились на ковёр напротив камина. Я почувствовал лёгкий привкус крови во рту. — С красивой женщиной и упасть приятно, — произнёс я, слегка усмехнувшись. Я был над ней, а она лежала прямо подо мной. Она смотрела на меня с некоторым удивлением и в то же время любопытством, ожидая, что я буду делать дальше. И я уже не мог остановиться. Я потянулся к ней за новым поцелуем, одновременно высвобождая из под тирании давящего корсета её вздымающеюся грудь. — Зак, ты уверен, что сюда никто не заглянет? — Абсолютно, дорогая! Ни одна живая душа сюда не войдёт, пока я не скажу… Я спешно стянул с себя пиджак и отбросил его в сторону, пока она снимала с себя накидку и ослабляла юбку. Огонь согревал, в жилах бурлила кровь. — Иди сюда, — нежно произнесла она, потянув меня за ослабленный галстук, и я сразу же подался вперёд, сорвав и его. Я опустился к её тонкой шее и принялся осыпать её поцелуями. Я знал, что это была слабость Анны, то, что её возбуждает, и не мог отказать ей в таком удовольствии. В тот момент я как никогда чувствовал свою силу и власть. — Постой… Да постой ты! — внезапно она рукой отодвинула меня назад. — Ты это слышишь? — Что такое, дорогая? — с недоумением произнёс я, остановившись. — Неужели ты это не слышишь? — с полным тревоги голосом спросила она. — Эти крики… И как только она сказала это, я тоже это заметил. Непонятно откуда, словно бы прямо в голове. Звучали очень знакомые женские крики, и они становились всё громче и громче, и громче… — Это как будто… — с ужасом произнесла она. Крики, с которыми женщина рожает. Я в панике вскочил с места и бросился к пианино. Не было сомнения, это опять разрывы воздействовали на наш разум. Нельзя было терять ни секунды. Я откинул крышку и с ужасом осознал, что не понимаю, где какая клавиша, я их просто не узнаю. С ещё большим ужасом я понял, что не помню, о какой именно приводящей мозги в порядок ноте Розалинда говорила. Я начал последовательно слева направо перебирать их, продавливая каждую по несколько раз, смотря, сработает ли. Вторая… Четвёртая… Седьмая… — Что ты делаешь, Зак?.. — с непониманием обратилась ко мне Анна, встав с пола. Девятая… Тринадцатая… Шестнадцатая… Крики становились всё громче, всё плотнее закрадывались в мой мозг. — Не волнуйся, я всё исправлю! — крикнул я. Девятнадцатая… Двадцать третья… Двадцать седьмая… — Что ты делаешь?! — разгневалась она в ответ, приближаясь ко мне. Анна паниковала. Тридцать первая… Тридцать четвёртая… Тридцать шестая… Эти крики, эти чёртовы крики… Бьют по мозгам… — Не мешай, твою мать! Тридцать седьмая… Тридцать девятая… В этот момент Анна схватила меня за плечо и развернула к себе. И я увидел в ней не мою Аннабель Комсток. Я увидел её. Ту Анну, что умерла в тот роковой день. Она почти касалась меня своим вздутым пузом. Её пальцы и белая сорочка, особенно ниже пояса, были измазаны густой тёмной кровью, стекающей вниз по ткани. — Почему ты не слушаешь меня?! — с гримасой боли крикнула эта кошмарная Анна мне в лицо. С громким воплем ужаса я оттолкнул её от себя, и она упала назад, опрокинув столик с вазой. На секунду я отвёл взгляд, не глядя на неё, и инстинктивно нажал очередную сороковую клавишу. Я сразу узнал её по звуку. Это была «средняя си». Внезапно я осознал, что крики прекратились. Я медленно перевёл взгляд на жену, и это вновь была моя Анна. Она лежала посреди осколков вазы и рассыпанных цветов, её сорочка промокла от воды. Она приподнялась на колени, и я хотел помочь ей — протянул руку, но Анна со всей силы ударила по ней. — Не трогай меня, урод! — сквозь слёзы взвизгнула она, вскочив на ноги. — Анна, я просто хотел… — Пошёл ты, Комсток! — ответила Анна, быстрым шагом направляясь к выходу. — Пошёл ты! Видеть тебя больше не желаю! Она вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Этот хлопок прозвучал для меня словно выстрел. Я был абсолютно ошарашен и нем. Минуту я стоял как вкопанный. Мне хотелось побежать за ней, объяснить произошедшее. Но я чувствовал, что никакие объяснения не помогут, я абсолютно не знал, что сказать. Наконец её шаги в коридоре стихли и я, совершенно опустошённый, сел за пианино. Несколько секунд я молча пялился на клавиши, словно они могли дать ответ. Затем я начал сразу всеми пальцами бить по ним. Удар… Удар… С каждым разом всё сильнее, всё громче, всё яростнее. Непроизвольно рука сжалась в кулак, и я начал молотить по клавиатуре, выбивая клавиши из пазов. Несколько отлетели и вывалились на пол. Я бил руку до синяков, до крови, пока на клавишах не отпечатались ярко-красные пятна. А затем, взвыв, не столько от боли, сколько от разочарования, закрыл лицо руками. — Почему, Анна? — обращаю я вопрос в пустоту. — Почему?.. 30 Пламя, омывающее горы Наступили первые дни весны. Программа «Культурного убежища» набирала обороты. Сегодня была официально назначена «первая волна очищения». По домам ходили люди Финка, собирая у народа запрещённую литературу, а некоторые и сами несли на костры порочащие наше славное общество книги. А на плечи «пожарных» возляжет уничтожение макулатуры и охрана покоя на улицах города. Гюго порождает диссидентские настроения — сжечь его! Марк Твен стремится пристыдить белых людей за их превосходство — сжечь его! В топку! Ничто не должно нарушать отлаженной работы смазанного социального механизма какими бы то ни было ненужными деталями. Я стоял на пьедестале, а передо мной расстилалась большая центральная площадь Эмпории. Люди столпились вкруг огромной горой из сотен потрёпанных и местами изорванных книг. Полиция спешно заканчивала последние приготовления, обильно опрыскивая макулатуру керосином, а «пожарные» готовились устроить огненное шоу. Их громоздкие чёрные броне-костюмы были похожи на клетки для тела. В воздухе витал запах солярки и серы. И мне предстояло произнести речь. — Граждане Колумбии! Сегодня наступил славный день для нашего города! Я знаю, что многие из вас пока ещё привыкают к происходящим переменам, но я хочу, чтобы вы в полной мере осознали всю необходимость этих перемен. С тех пор, как мы совершили Сецессию из состава США, мы движемся к перерождению в качестве граждан не просто иного государства, но нового мира. Для того, чтобы мы в полной мере осознали наш путь и нашу особую судьбу в новом общемировом порядке, должно произойти не просто физическое, но духовное и интеллектуальное перерождение. Моисей водил свой народ по пустыне сорок лет, а мы за двадцать родим новое поколение с новыми ценностями и иным образом мышления. Так что примите этот благостный очищающий огонь, и пусть он согреет ваши души! Я дал сигнал «пожарникам»: — Приступайте! Вспышка — и вот книги горели пламенем. Передо мной разворотился высокий столп огня, подобный тем, что описывает Священное писание. Пламя, подобное стене, пламя, которое поглощает всё, к чему прикасается. Пламя, топящее в себе сотворенные людьми горы. И огонь горит ярко. 31 Отрывок из музыкальной пьесы Альберта Финка Акт 4. Июль для Комстока Америка сбилась с прямого пути, - Свои корни забыла страна. Ей нужен новый духовный лидер, Который пробудит её ото сна. Кто бы, кто бы это мог быть? Кто путы невежества мог разрубить? Мы очнулись, мы нашли того, Кто смог круг цикличный сломить! И вот теперь настал Июль для Комстока и для Колумбии! Америка вновь на подъёме! Уверенно движемся мы к своей цели, Мы - нация победителей! Мир, встречай своих освободителей! Июль для Комстока и для Колумбии! Отцы-основатели с нами! Июль для Комстока и для Колумбии! Мы наведём порядок в стране! Июль для Комстока и для Колумбии! Взгляни на нас, мир! Тебе не долго стоять в стороне! Июль для Комстока и для Колумбии! Зима для Белого дома и Пекина! Июль для Комстока и Колумбии! Колумбия! Колумбия! Долгожданный наш час! Давайте, граждане Америки! Давайте пустимся в пляс! "Я родился в Вашингтоне. И меня прозвали гордо - Роном!" "Будь умнее, не будь трусом и предателем! Присоединяйся же к Основателям!" Июль для Комстока и для Колумбии! Все маршируют в ряд! Июль для Комстока и для Колумбии! Мы заряжаем снаряды! Америка вновь на подъёме! Прогресса не остановить! Июль для Комстока и для Колумбии! Мы начинаем войну! И нам суждено победить!