Я - Захария Комсток

ИДЕФИКС — первонач.: мед. термин, означавший болезненно укрепившуюся в сознании явно неправильную, нелепую мысль. 1 31 апреля 1893-го года, Чикаго Макет Колумбии готов. Две недели бурной работы и бессонных ночей дали свои плоды. Результат был, конечно, не идеален, но зато давал ясное представление, чего именно мы хотим добиться. А самое главное — эта штука действительно летала. Когда я рассказал Лютесам о своём видении, я не ждал от них ничего, кроме скепсиса и недоумения. Но, к моему удивлению, оказалось, что то, что я увидел, не было для них таким уж фантастичным. «Летучий атом» — вот ответ Лютесов. Ещё год назад у них был на руках этот проект, тот самый, что отвергло научное сообщество, назвав его «антинаучным». Тогда он был лишь на бумаге, но за эти месяцы они не теряли времени и научили «левитировать» небольшие объекты вроде яблока. Знаю, звучит безумно, и это действительно так, но едва ли это что-то безумней, чем двери в другие реальности. Если честно, я уже даже не пытаюсь разобраться в том, что делают Лютесы. Главное, чтобы они продолжали это делать. Мы уже близко, я это чувствую. Завтрашняя выставка в честь 400-летия открытия Америки решит судьбу Колумбии. Я даже не думал, что мы действительно сможем заполучить место для стенда на столь масштабном событии, но, к счастью, у Чарльза в Чикаго есть дядя, который участвует в организации мероприятия. Площадь для стенда совсем небольшая — чуть больше десяти квадратных метров, и расположение у него далеко не самое удачное, но этого достаточно. Теперь, когда у нас есть своя партия, нам нужно внимание общественности, политиков, бизнесменов. Нужны деньги и народная поддержка. В общем, у нас есть крылья, но нам нужна огромная сила, чтобы их расшевелить. И в этих условиях нам пригодится любая помощь. Но я не теряю веры в то, что мы делаем правое дело. Колумбия не явилась бы мне, если бы я не мог осуществить её план. Моисей водил иудеев по пустыне сорок лет, но всё-таки привёл свой народ в землю обетованную. То, что смог сделать один человек, способен сделать каждый. Вот только нет у меня в запасе сорока лет. 2 Всемирная выставка Стенд был готов ещё в предрассветные часы, так что до официального открытия выставки у нас оставалось время. Лютесы, имея доскональные знания о плане ярмарки и представленных на ней экспонатах, любезно предложили нам с Чарльзом небольшой экскурс. Мы неторопливо шли по улицам, осматривали достопримечательности и беседовали обо всём: о стиле Бозар, об электроэнергии, о политических мотивах выставки. — Не ждал, что Чикаго так быстро восстанет из пепла. Всё-таки американцы — исключительно сильная нация. Я бы сказал «великая», но, боюсь, это прозвучит слишком пафосно. Но если серьёзно, то сейчас здесь творится история, и если начинать менять мир — то только отсюда, — так сказал Чарльз. В общем-то, он прав. Я всё думаю о том, какая огромная мощь во всём этом заложена. В том смысле, что эта Всемирная выставка — это продукт единого труда множества людей самых разных классов и социальных слоёв. Миллионы долларов из карманов богатейших представителей американской элиты, труд тысяч грубых рабочих рук, смелые идеи учёных со всех концов света — всё это нашло своё применение здесь. И здесь вся человеческая смекалка и сила собраны в единый пульсирующий сгусток. Разве вся эта энергия просто берёт и уходит в никуда? Если взглянуть на происходящее шире, то прямо сейчас мы творим слепок эпохи, то, каким наше время останется в памяти потомков. В этом же, в какой-то степени, заключается суть Колумбии. Если убрать в сторону пропагандистские речи о Ковчеге, Великой Миссии, Воли Божьей, то, в конечном счёте, основная идея Колумбии — запечатлеть момент. Законсервировать эпоху: показать, какой может быть Америка — нашим современникам, а также то, какой была Америка — нашим потомкам. Я не думаю, что мы всегда будем смотреть в будущее с тем оптимизмом, что есть сейчас, так что нужно поймать настроение, пока оно есть. Мне хочется верить, что у нас всё получится и в такое время и в таком месте люди смогут через призму всего этого лучше понять нас. Понять, чего мы хотим добиться в Колумбии. 3 Первый день Ещё на рассвете ярмарка была наводнена людьми. Повсюду носились стендисты и рабочие, завершая последние приготовления. У парадного входа столпилась толпа народу, ожидающего возможности волной хлынуть к выставочным центрам. К полудню людское море заполнило собой всё, жизнь бурлила и кипела, и охочие до впечатлений туристы стремились побывать везде, где только можно, и первыми увидеть своими глазами чудеса технического прогресса. Наш стенд был расположен в далеко не самом удачном месте, вдали от центров людской активности, так что основное внимание, естественно, обходило нас стороной. Тем не менее, всего за пару часов наш стенд пропустил через себя около пары сотен человек, съехавшихся сюда со всех концов страны. Также было много приезжих из Европы — с ними как на французском, так и на немецком свободно общались Лютесы, я же взял на себя разговор с соотечественниками. Должен признаться, вещи, о которых со мной говорили, были далеко не самые воодушевляющие. Реакцией большинства посетителей был явный скепсис, а то и вовсе недоумение. В лучшем случае мне задавали вопросы о том, не используем ли мы для подъёма зданий воздушные шары, можно ли будет спускаться на землю и как люди вообще будут там дышать. В большинстве же случаев народ решал, что летающий макет — это какой-то фокус и где-то поблизости хитроумно спрятаны магниты или леска. Либо мне прямо в лицо говорили о том, что город в воздухе — это редкостная глупость. Были и те, кому наши идеи импонировали, но среди этих людей не было ни чиновников, ни учёных мужей, ни предпринимателей. В основном это были либо дети, либо поклонники Свифта. Ближе к обеду к нам пришёл рыжий мальчишка в хорошем костюме, лет двенадцати-четырнадцати на вид. Он спросил, можно ли ему получше осмотреть макет, после чего, с моего позволения, начал обходить модель, скрупулёзно разглядывая каждую деталь. В его поведении смущало то, что в нём читалось не просто ребяческое любопытство — он по-настоящему внимательно, будто с профессиональным интересом, изучал экспонат. Он задавал вопросы Лютесам. В общем шуме я не смог разобрать, что он говорит, но по лицам товарищей можно было понять, что вопросы он задаёт далеко не детские. — Что ты думаешь об этом парне? — спросил я Роберта чуть позже. — Я думаю, его кто-то сюда послал. В любом случае, лучше ему не мешать. Так он проходил вокруг стенда где-то час, после чего поблагодарил нас и ушёл.

***

Шёл седьмой час, мы начали потихоньку собирать вещи. День выдался довольно нервным и изматывающим, так что мы хотели поскорее вернуться в гостиницу и как следует отдохнуть перед новым днём на выставке. Ровно в половине восьмого к нам вновь подошёл тот самый мальчишка и передал мне на руки телеграмму. — От кого это? — Там есть визитка, где всё написано, сэр, — сказал он, после чего развернулся и убежал. Я проводил его взглядом, после чего неспешно развернул конверт и достал оттуда письмо с приложенной к нему визиткой с адресом и во всеуслышание прочитал послание: «ВЫ МЕНЯ ЗАИНТЕРЕСОВАЛИ МИСТЕР КОМСТОК ЖДУ ВАС ЗАВТРА В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ У СЕБЯ В КАБИНЕТЕ ПРИВОДИТЕ С СОБОЙ ГОСПОД ЛЮТЕСОВ ТЧК ФИНК». — Кто такой Финк? — спросила Розалинда. — Я слышал про него. Когда я работал в консульстве, приходилось иметь с ним дело пару раз, но никогда напрямую. Судя по тому, что мне известно, это классический пример «из грязи в князи». За десять лет поднялся от владельца нефтяной вышки до крупного промышленника. Дела ведёт жёстко, не идёт на компромиссы, нещадно поглощает конкурентов. То, что он нас заметил, означает, что он почуял в нашем деле финансовую выгоду... Либо ему интересны лично вы. — Думаешь, ему можно доверять? — Особого выбора у нас всё равно нет. К тому же я думаю, что Финк не из тех, кто примет отказ. 4 На что вы готовы? Приёмная в кабинет Финка была обставлена помпезно: мраморный пол в стиле шахматной доски, молочно-белые стены, электрический свет, итальянские кресла в кофейной обивке, печатная машинка молоденькой секретарши, отделанная позолоченным металлом — все признаки «статуса» на месте. — Добрый вечер. Мы пришли к мистеру Финку. — Вы мистер Комсток? — Да. — А вы, полагаю, Роберт и Розалинда Лютес? — Всё верно. — Проходите, мистер Финк уже ждёт вас. Кабинет был обставлен ничуть не хуже приемной: мебель из красного дерева, широкий стол с аккуратно выложенными на нём кипами бумаг и отполированными канцелярскими инструментами, напротив диван и два кресла в зелёной обивке, в углу позолоченный граммофон, проигрывающий симфонию Моцарта №40, на котором красовалась надпись «Fink Records». У мистера Финка явно была тяга ко всему блестящему, и он не то чтобы пытался это скрыть. За столом напротив большого окна в своём бордовом кожаном кресле, как на троне, восседал сам Иеремия Финк — статный молодой человек в шитой кружевными узорами белой рубашке, с пышными усами и сигарой в зубах. — Прошу, присаживайтесь, — улыбаясь, пригласил нас он. — Хотите чего-нибудь? Сигарету? Я отказался, а Лютесы взяли себе по одной, и, пока они зажигали их, Финк начал: — Итак, как я вижу, вы вчера познакомились с моим маленьким помощником. — Да... Он, правда, нам так и не представился, — сказал я, стараясь держаться как можно более непосредственно. — Джон Фламбау. Смышленый малый, далеко пойдёт... Так вот: как вы могли заметить, он вчера достаточно долго осматривал этот ваш макет. Вы же утверждаете, что он свободно левитирует без посторонней помощи? Он так и не нашёл даже намёка на какие бы то ни было вспомогательные средства для поддержания этой конструкции в воздухе: ни магнитов, ни лески, ни чего бы то ни было ещё. А он осмотрел каждую деталь, можете не сомневаться. Так что у меня всего один вопрос… Как? — Вы что-нибудь слышали про принцип квантовой неопределённости? — спросила Роза. — Нет. Это не имеет отношения к моему бизнесу. — Условно говоря, представьте железную монетку, помещённую в цилиндрическую колбу на равном расстоянии между двумя мощными, равными по силе магнитами. Она зависнет в воздухе, в равной мере притягиваемая и тем и другим магнитом. Два разных состояния, оба из которых в равной степени истинны. Летучий атом, по сути, — это та самая монетка. Он подвешен в пространстве на стыке двух противоположных состояний. Он даже не летает — он просто не падает. — Как мы знаем, всё в этом мире состоит из атомов. Вы, я, предметы, которые нас окружают — всё это собрано из мельчайших частиц. Через изменение атомов мы можем изменять суть вещей. Если мы можем заставить не падать атом, почему то же самое нельзя проделать с яблоком? С этими словами она достала из сумки яблоко и бросила его на стол. На мгновение показалось, что сейчас оно должно упасть по всем законам физики, но в высшей точке броска оно зависло в воздухе, так, словно мы сидели под водой. С лица мистера Финка мгновенно слетела всякая солидность, и он, словно заворожённый, наблюдал, как яблоко парит над столом. — Должен признать, вы смогли удивить меня, мадам Лютес, — произнёс Финк, слегка вращая яблоко кончиками пальцев. — Это далеко не каждому удаётся... Но скажите, почему именно летающий город? Этому изобретению можно придумать сотни куда более практичных применений. — Я полагаю, вам лучше обсудить этот вопрос с Комстоком. Он ваш парень. — Ол райт! Что скажешь, Комсток? — Найти «более практичное применение»? Да, можно, но в этом нет амбиции, нет идеи, — начал я. — Поясню: на сегодняшний день Америка как никогда готова к тому, чтобы занять лидирующее место на мировой арене. Всемирная выставка, которая проходит прямо здесь и сейчас, тому свидетельство. Всё, что нам нужно — это знак, символ, который мог бы ясно выразить всю силу нации. Человечеству всегда был свойственен утопизм. Во всех странах мира есть своё представление об утопии: Эдем, Эльдорадо, Шамбала и тому подобное. И только в наших силах построить настоящую утопию и сделать это своими руками. Представьте, мы вместе можем навсегда изменить историю и судьбу всей страны. Наши имена войдут во все учебники. Ваше имя войдёт в учебники. И будет звучать в устах американцев даже сотни лет спустя. Разве вас это не прельщает? Разве вы никогда не думали о том, что останется после вас? К тому же, не стоит забывать о финансовой выгоде. Основными гражданами нового мира станут представители экономической элиты США, которым потребуются самые разные товары для жизни в летающем городе. И тут на сцену выходите вы. Это будет ваша собственная, полностью контролируемая монополия. Что думаете, мистер Финк? Финк смотрел на меня очень внимательно, словно на своего подопытного кролика, а когда я закончил, он внезапно повеселел и начал громко смеяться, показательно постукивая ладонью по столу. — Что-то не так? — вмешался Роберт. — Да нет, ничего... — сказал Финк, потирая глаза. — Просто забавно: взрослый мужчина, наживший седину, полон амбиций, какие есть не у всякого юнца. Я давно так не веселился. Тут он вновь сделался очень серьёзным, встал и потушил сигарету. — А теперь скажи мне, Комсток, знаешь ли ты, сколько стоит такая власть? На что ты готов ради подобной власти? — На всё, что в моих силах. Финк обошёл меня сзади и упёрся руками в спинку кресла, нарушая границы моего личного пространства, от чего я испытал явный дискомфорт, но постарался выглядеть твёрдо. Все эти ужимки были мне знакомы, и меня ими не смутить. — Ты готов лгать в лицо тем, кто будет верить тебе? — Да. — Ты готов предавать, шантажировать, совершать подлоги, давать и брать взятки, ломать судьбы — делать всё, что могло бы способствовать достижению цели? — Да. Он развернулся, присев передо мной, и смотрел прямо мне в лицо. — Ты готов пожертвовать жизнью? — Да. — Ты готов убивать? — Да. — Даже если это будет чей-то ребёнок? Я молчал. — Отвечай, Комсток! — Нет. Я не детоубийца. Финк молча встал, неспешно вернулся в своё кресло, откинулся и зажёг новую сигарету. — Хорошо, что ты честен. Не люблю, когда в этом кабинете лжёт кто-то, кроме меня... Шучу. Не злоупотребляй этим — это вредно для бизнеса. Ты явно не робкого десятка, Комсток, раз сидишь сейчас здесь. Возможно, у тебя даже есть будущее. Но в борьбе за лидерство одной лишь решительности недостаточно. Я надеюсь, ты это понимаешь. — Прекрасно понимаю. — Ол райт! Я могу вам помогать — при условии, что вы будете мне подчиняться и я получу полный доступ к этим вашим «летучим атомам». Надеюсь, это ясно? — Да. Но использование этой технологии будет под контролем Лютесов. — Хорошо. Но для строительства нового города мало одного лишь энтузиазма, и частного финансирования тут не хватит. Нам нужно одобрение Вашингтона, нужна политическая и народная поддержка. Нужна хотя бы своя партия… Тут я жестом прервал его. Он с интересом посмотрел на меня. — Можете не беспокоиться, о партии я уже позаботился... 5 Пилигрим 7 января 1893-го года, Теннеси. И вот я здесь. Через пару часов мне уже нужно быть в поместье. А пока я сижу в трактире и, неспешно попивая кофе, осматриваюсь вокруг. Здесь было гораздо уютнее, чем в Sinclair. Наверное, потому, что пока ещё было раннее утро. Среди однотипных лиц рабочих моё внимание почему-то привлекла довольно колоритная троица за соседним столиком. Двое были очевидные люмпены: грубые, неопрятные, в поношенном тряпье, скорее всего, подрабатывают где-то механиками. А вот третий был интересен: молодой паренёк, которому на вид не дашь больше шестнадцати, в чистом дорожном костюме, сидит тихий, зажатый, опустив голову вниз и явно что-то обдумывая. Очевидно, что он не из этой компании и, судя по всему, вообще не местный. Забавный мальчишка, напомнил мне себя самого до Вундед-Ни.

***

— Ты думаешь, стоит туда соваться? — решил окончательно убедиться Роберт, пока я собирал чемодан. — А разве у нас есть выбор? Нам нужна своя партия, и лучшего варианта я не вижу. Уотсон обещал меня принять, не думаю, что у него есть причины лгать. В конце концов, Аннабель — его дочь, это даёт мне надежду, что я смогу его убедить. — А если не сможешь? — спросила Роза. — Что ж, тогда буду импровизировать. В любом случае отступать я не намерен. Может, это действительно чересчур радикальное решение. Но правда в том, что какие времена — такие и решения. Возможно, это именно то, что нам нужно. Люди умеренных взглядов вряд ли подходят для такого дела, как строительство летающего города. — Может, ты и прав... Ты уверен, что нам не стоит поехать с тобой? Мы могли бы помочь. — Абсолютно. Это между мной и им. Я буду вам писать, и в случае чего — от Нью-Йорка туда один день поездом. — Зак... Береги себя.

***

С поездкой в пункт назначения возникли проблемы. Таксисты, которые мне попадались, были молодыми парнями, никогда не слышавшими про поместье «Алое Поле». Или делавшими вид, что ничего о нём не знают. Наконец мне попался один старый кучер, которому было известно, где это место находится: — А вам зачем? — Дело одно есть, с тестем собираюсь познакомиться. — Вы не похожи на жениха... А что это за тесть? — Сам пока ещё не знаю. Так вы меня отвезёте? — Я-то могу, я туда почту вожу. Но оно того стоит? Там чужаков особо не чествуют. — А я и не чужак, — сказал я, влезая в повозку. — Ну, ваше право... 6 Добро пожаловать в «Crimson Field»! — Вы сами откуда? — Нью-Йорк. — О как! Далековато ехать. — Да, как-то так. — И что, вы проехали пятьсот миль только затем, чтобы познакомиться с тестем? — Не совсем. Тут всё немного сложнее, есть некоторые семейные дела. — Понимаю. Семейные дела, они такие, лучше не влезать... Внезапно на дорогу вышли двое парней в белых балахонах с ружьями, и кучер остановился. К нам подошёл высокий смуглый мужчина с угольно-черными усами, уложенными «подковой». — Кто это с тобой? — Гость из Нью-Йорка. — Комсток, верно? — Да, это я. — Хорошо, проезжай, Тим. Не создавай нам проблемы, Комсток. Мы двинулись дальше. — Лучше последовать его совету, — заметил Тим. — Рой Гаррисон сам по себе тип не из приятных, да к тому же он тут ещё и начальник охраны. И он очень не любит, когда ему не подчиняются. — А что вообще в этом «Алом Поле» происходит? — Да в том-то и дело, что ничего особенного. Живут себе простые люди на отшибе, не хуже и не лучше, чем в других американских поселениях. Но при этом они раздувают из себя бог весть что: мнят себя рыцарями, носителями истины и всем-всем-всем. Во внешний мир практически не выбираются, детей воспитывают непонятно как. В общем, секта в чистом виде. Но за доставку почты и товаров платят они неплохо, так что работаю с ними. По мере приближения к точке назначения лес становился всё менее и менее густым. Наконец перед нами открылось широкое поле под величественным куполом бледно-пасмурного неба. Дорога огибала большой двухэтажный белый дом, очерченный чёрной решёткой высокого забора. По сторонам и с заднего двора усадьбы проглядывался ряд деревянных хижин и невзрачных чёрных деревьев. Вблизи дом оказался не таким величественным, как могло показаться издали. Как только мы пересекли ворота, стало заметно, что за садом уже давно никто не присматривает, отчего цветочные клумбы, сухие и мёртвые в это время года, поросли сорняком. Стали видны и стены дома — облезлые и посеревшие от времени. И окна, которые, очевидно, долгое время никто не мыл. Стоя на веранде, нас ожидал хозяин дома — невысокий лысый старик с солидными бакенбардами. Отчасти он был похож на своё имение. В его взгляде, жестах, осанке ощущалась аристократическая выправка. Он носил серый ухоженный костюм, родом из лучших времён, когда ещё был повод его носить. Но при этом нельзя было не заметить, что, как бы он ни пытался это скрыть, это одеяние он носит не первый год подряд, а его внешняя статность не могла скрыть общей нескладности, большого красного носа и мешков под глазами. — Добро пожаловать, Комсток! 7 Расскажи мне, что стало с моей дочерью Мы сидели в кабинете мистера Уотсона — небольшой комнатке, освещаемой тусклым светом сквозь мутное окно, прикрытое пыльными тюлевыми занавесками. Практически всю стену справа от нас занимал большой книжный шкаф, большей частью уставленный различными учётными книгами, ежедневниками, папками с записями. Отдельной полкой был выставлен ряд трактатов, посвящённых психологии и физиологии. — Это всё ваше? — спросил я неуверенно. — Нет. Это моего отца, — с этими словами он, явно с целью разрядить обстановку, откупорил выставленный на столе графин. — Виски будете? — Нет, спасибо. — А я пропущу один, пожалуй. Он налил себе совсем немного и тянул время, небольшими, но звучными глотками тянул жидкость. Видимо, обдумывал вопросы, которые собирается мне задать. А я неспешно осматривался по сторонам, стараясь не встречаться взглядом с его глазами. Наконец он бесшумно опустил стакан и произнёс: — Итак, думаю, у тебя есть, что рассказать. — Что рассказывать? — Начнём с того, что случилось с моей дочерью. Ведь именно из-за этого ты сюда и приехал, правильно? — Да, именно так. Я думаю, что всё, что можно было сказать, я уже сообщил в своём письме. Смерть при родах две недели назад. У неё был сильнейший болевой шок, сердце не выдержало. До родов она была полностью здорова, я был уверен, что всё под контролем. Я готов поклясться, что всё у нас в семье было нормально... Простите меня, я искренне сожалею. — Не нужно винить себя. Такое случается, мы ничего не можем с этим поделать. Это не умаляет нашей боли, но это печальный факт, с которым нужно просто смириться. Что ещё? — Я не знаю, что тут ещё можно добавить, сэр. — Прошу, не нужно формальностей. Мы взрослые люди, зови меня просто Джордж. — Как скажете, сэ... Джордж. Можете звать меня Зак. — Договорились. Сказав это, он ещё раз предложил мне выпить, и я не стал отказываться, чтобы не показаться грубым. На этот раз он опустошил бокал гораздо быстрее. — Но расскажи мне, как вы с ней познакомились? — Живя в Нью-Йорке, я служил в одной баптисткой церкви: раздавал листовки, помогал с проведением служб... А Аннабель регулярно приходила к нам на службу. По воскресениям, когда в конце все расходились по домам, она оставалась у нас ещё на какое-то время. В основном читала, иногда общалась с нашим пастором, задавала ему какие-то вопросы, иногда она с каким-то особым детским любопытством разглядывала фрески и витражи, а порой она была очень грустна... Мне стало интересно, я начал с ней общаться, и как-то так, абсолютно естественно и непринуждённо, всё и завертелось. — Интересно... И всё же, почему именно ты? Я, если честно, ожидал, что моя дочь выберет кого-то помоложе... — Я думаю, тут всё дело в родстве душ. Анна рассказывала мне о вас... Я же тоже не городской житель, я вырос и жил в небольшом городке в Южной Дакоте... Ну, вы знаете, один из тех маленьких провинциальных городков, где все друг друга знают по именам. А Нью-Йорк... Это Нью-Йорк. Большой мегаполис с огромными улицами, кучей людей, множеством машин. В такой обстановке чувствуешь себя немного потерянным, чужим в непривычной для себя среде. Я полагаю, она чувствовала то же самое... Две потерянные души в большом городе. — Понимаю. Никогда не любил большие города... Так она рассказывала обо мне? И что именно она говорила? — Много разного. О том, как вы её воспитывали, как проходило её детство, как она бежала от вас... Она говорила, что это было импульсивное, необдуманное решение. Она сожалела о том, что вы вот так расстались, и хотела вернуться к вам, но не знала как. Мы думали приехать сюда сразу после родов, показать вам внучку. Поэтому я здесь... Я чувствую, что мне следовало приехать сюда вместо неё. Её… их смерть сильно подкосила меня. Я не знаю, как жить дальше. Я подумал, что, возможно, смогу найти ответы здесь. — И ты в этом прав. Но позволь задать тебе такой вопрос: как ты относишься к войне Севера и Юга? — Вы хотите знать, насколько я патриот своей страны? — Не совсем. Так всё же, как ты относишься к этой теме? — Я считаю эту войну ошибкой, а победу Севера над Югом — историческим недоразумением. Если говорить лично обо мне, то можете не беспокоиться об моих взглядах на вас и ваше общество. Я вырос в семье, где все мы придерживались традиционных, можно даже сказать, фундаменталистских взглядов на общественный строй. Меня всегда учили тому, что чёрное — это чёрное, а белое — это белое. — Отлично сказано! Если говорить кратко, то именно за это мы и боремся: чёрное — это чёрное, белое — это белое. Мы ещё подробно это обсудим. Я так понимаю, в подобных общинах ты раньше не бывал? — Нет, не бывал. — Значит, нам предстоит ещё о многом поговорить. Пока что запомни главное: некоторые из наших ритуалов и традиций могут показаться тебе странными и даже отталкивающими, но не нужно этого бояться: за внешней непонятностью этих образов скрыты чёткие, логичные идеи. — Хорошо, как скажете. — Мы тут все братья, Crimson Field принимает в своих стенах всех, кто в этом нуждается. Без исключений. Нам не впервой принимать гостей: весной, а особенно — летом к нам приезжают друзья со всего штата, а иногда даже из соседних штатов. Можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Жильё для тебя уже приготовлено, обустраивайся. — Огромное вам спасибо... Знаете, я ведь привёз с собой кое-какие личные вещи Аннабель. Если хотите, можете их забрать. — Не нужно, она их тебе доверяла, так что можешь оставить себе... Только у меня будет к тебе одна просьба. — Всё, что скажете. — Не нужно говорить о том, кем ты мне приходишься. Я хотел бы, чтобы это осталось между нами... Всё-таки дело глубоко личное, понимаешь? — Да, конечно. Я — могила. — Если кто-то спросит — ты мой старый приятель из Нью-Йорка, с которым я давно не виделся. Договорились? — Договорились. — Хорошо? Вопросы есть? Может, хочешь что-то добавить? — Да нет, наверное... Хотя, один вопрос всё же есть: почему это поместье называется «Crimson Field»? — Ох, это долгая история... Я, быть может, расскажу её как-нибудь в другой раз, у нас ещё будет время пообщаться... А теперь прошу меня извинить, мне нужно немного побыть одному. Тебя проводят. Я ещё раз поблагодарил Джорджа за гостеприимство и двинулся на выход. 8 Письмо Лютесам Приветствую. Прошло уже почти две недели с тех пор, как мы виделись последний раз. Как вы там? У вас всё в порядке? Мне повезло, мистер Уотсон любезно позволил мне оставаться в его поселении ровно столько, сколько мне потребуется. Почта в эти места не ходит, так что приходится всё отправлять в через посыльного, который раз в неделю ездит в город, чтобы закупить для общины товаров первой необходимости: медикаменты, мыло, прессу и т. д. Так что не обижайтесь, что я немного затянул с отправкой письма. Община не такая уж и большая. Здесь проживает всего 144 человека, из них чёрных — только 12. Я не знаю, почему такое соотношение. Слышал, что когда-то давно это поместье было разграблено, но подробностей не знаю. Я начал медленно, но верно втираться местным в доверие. Не секрет, что нельзя знакомиться с компанией — нужно знакомиться с теми, кто тебя в неё проведёт. Поэтому я не стал прыгать с места в карьер и начал знакомство с детей. Их тут чуть больше десятка, и в будние дни после полудня и до часу-двух они играют на своей импровизированной детской площадке, очерченной мелками и деревянными колышками, косящими под забор. Я просто сажусь на скамейку под старой ольхой и смотрю, как они играют. Мне даже ничего не приходится делать — детям свойственно любопытство, и рано или поздно, если не мешать, им станет интересно и они сами захотят с тобой познакомиться. А я принимал участие в их играх, делал для них фигурки из бумаги, рассказывал им разные истории. Не знаю, почему, но больше всего им полюбилась история Тома Сойера, я пересказывал её уже несколько раз. Сначала, естественно, им было сложно мне довериться — в закрытом обществе люди всегда испытывают страх перед чужаками, а в детях этот страх воспитывается с малых лет. Но, в конечном счёте, дети есть дети — им всё любопытно, они хотят играть, и никакое «идеологически верное» воспитание этого из них не вытравит. Со взрослыми всё оказалось немного сложнее. Поначалу они косо поглядывали на меня, некоторые подходили ко мне и спрашивали, кто я такой и чего хочу от детей. Я, как и сказал Джордж, говорил, что я его «друг из Нью-Йорка». Если этого было мало, я честно, не вдаваясь в подробности, отвечал, что в результате семейной драмы у меня нет и не будет детей, поэтому я столь трепетно отношусь ко всякому ребёнку. Обычно этого достаточно, чтобы люди не вдавались в расспросы. Вскоре первая волна недоверия сменилась дружелюбием, вот теперь всё больше семей приглашают меня на чай. В конечном счёте, образ добродушного, чуткого к детям мужчины с сединой просто не может не импонировать. Да и не такие уж плохие тут люди. Они, конечно, могут показаться странными, особенно если ты городской житель. Но в целом они вполне нормальные, простые люди, ничем не хуже тех, с которыми я рос в родном городке. Разве что живут здесь в своём особом мире, где Север никогда не выигрывал в войне с Югом, а Джон Бут — национальный герой. Они, вопреки популярному убеждению, довольно редко надевают балахоны — это больше для публики, только по особым случаям и для того, чтобы отпугивать всяких бродяг и случайных заезжих. Я бы даже не сказал, что здешних чёрных каким-то особым образом угнетают. Конечно, их заваливают работой, работой грязной и подчас изматывающей. Возможно, это из-за малочисленности, но их тут не бьют, не истязают и вообще относятся к ним, скорее, равнодушно. Они получают еду и какую-никакую, но постель и крышу над головой в своём бараке. В Нью-Йорке есть бессчетное множество предприятий, где к работникам относятся стократ хуже, вынуждая разного рода мигрантов, цветных и нищих надрываться на тяжелейших работах по двенадцать часов в сутки и больше за сущие гроши. Но почему-то их начальников никто не спешит призвать к ответу. Порой напрягают разговоры с Уотсоном. Он с таким увлечением и фанатизмом рассказывает о фундаментализме, о подлости Линкольна, об истоках белых европейцев, что иногда становится немного жутко. Я думаю, эти разговоры играют для него роль психологической разгрузки: впервые за долгое время встретил человека, неискушённого в вопросах расовой сегрегации и готового слушать. И мне нужно всё это слушать, так как эти знания — неотъемлемая часть моего плана. Но больше всего меня угнетает необходимость лгать насчёт того, что стало с Аннабель, искажать её слова и мысли. Она ведь делилась всем этим со мной, это было для неё сокровенным. И теперь я чувствую себя так, словно проглотил её слова, разжевал и выплюнул. От мысли об этом мне хочется выбить себе все зубы. Но приходится утешать себя идеей, что так надо. А так, в целом, жаловаться не на что, всё идёт как по маслу. Жду ваших писем и надеюсь, что скоро мы увидимся. Комсток 9 Орган Вскоре я заглянул в местную церковь. Это крупное деревянное строение являлось ещё одним свидетельством тому, что когда-то давно Алое Поле знавало лучшие времена. Просторное помещение было отделано исключительно качественным и твёрдым деревом, но по его внешней ветхости можно было судить о том, что это здание куда старше, чем любой из ныне живущих здесь. Наравне с изготовленными на заказ и украшенными резьбой дубовыми лавками были тесно расставлены различные стулья и табуретки, указывающие на то, что это здание, хоть и было выстроено с запасом, не рассчитано на то количество людей, которое ему приходится вмещать сейчас. В противоположном конце помещения невысокий седовласый старик в рясе священника в компании некого молодого человека полировал цветастый витраж, изображающий Деву Марию. Он был настолько увлечён своей работой, что я не сразу решился прервать его. Наконец молодой парень заметил моё присутствие, а следом и старик. — Добрый день! Я так полагаю, вы и есть отец Брэндон? — Да, это я. А вы, должно быть, Комсток, верно? Джордж рассказал мне о вас. Приятно познакомиться. Моё имя Джаспер, — с этими словами он пожал мне руку. — Позвольте представить, мой сын Чарльз, — добавил он, указав на молодого человека с чёрными кудрявыми волосами и короткой бородкой. — Очень приятно, — сказал я, пожимая руку и ему. — Я хотел узнать, нет ли у вас какой-нибудь работы для меня? — Мы с сыном и сами хорошо справляемся с содержанием церкви, но от предложенной помощи мы не отказываемся. Вы разбираетесь в органах? — Играть умею лишь немного, но в механике разбираюсь. — Хорошо. Поможете нам его настроить? В последнее время он немного фальшивит, особенно на высоких нотах. — Да, конечно, с радостью. Орган, про который говорил отец Брэндон, не мог похвастаться большими габаритами — он был лишь немного выше человеческого роста, и мне не составило труда разобраться в его конструкции. Следующие пару часов мы занимались тем, что настраивали регистры и регулировали ход педалей. Параллельно мой новый знакомый расспрашивал меня о Нью-Йорке, как там протекает жизнь и что успело поменяться за последние полвека. Выяснилось, что он сам родился и вырос в этом городе, но был вынужден уехать в начале пятидесятых, когда ему было всего семь, из-за развода родителей. При расставании они делили всё совместно нажитое добро поровну. Так же поступили и с детьми: старший брат остался с отцом в Нью-Йорке, а Джаспер с матерью уехал к родным в Теннеси. Сейчас старший брат работает архитектором и живёт в Чикаго. Братья по-прежнему шлют друг другу письма, хотя почти никогда не видятся. — А ну-ка, Чарльз, попробуй! Чарльз присел и, размяв руки, мягко опустил пальцы на клавиши. И из органа полилась чудесная музыка, мягкими волнами заполнившая собой всё пространство зала. И хотя звучание инструмента не получалось назвать совершенным, нельзя было не оценить того умения, с которым молодой парень играл эту мелодию. Я вслушивался в каждую ноту, и мне казалось, что когда-то давно я уже всё это слышал. — Звучит знакомо... Канон Пахельбеля? — Он самый... — с исполненной умиротворения улыбкой ответил священник. Наконец Чарльз закончил играть и медленно, словно ловя эхо ускользающей мелодии, опустил руки. — Отлично. Звук теперь намного чище, чем раньше. Большое спасибо за помощь, Комсток. — Без проблем. Ты замечательно играешь. У вашего сына талант, Джаспер. — Спасибо. На самом деле этот орган уже давно на ладан дышит: тут надо, как минимум, менять трубы и обновлять мануалы. Но я рад, что у этого старичка всё ещё есть голос. Я бы не променял его ни на какой другой инструмент, будь он хоть из Ватикана. — Хорошо вас понимаю... Так вы дадите мне работу? — Конечно, что за вопрос! Джордж рассказал мне, что у себя в Нью-Йорке ты неоднократно помогал в проведении служб. Я могу доверить тебе вести утреннюю службу? — Разумеется, я рад помочь. — Как насчёт того, чтобы помогать мне по чётным дням? Вторник, четверг и суббота. Идёт? — Да, без проблем. Я могу и больше. — В этом нет необходимости. Я буду платить тебе по полдоллара за каждый день, когда ты будешь мне помогать. Тебя устроит? — Что ты, мне вовсе не нужны деньги... — Я настаиваю. Я убеждён, что всякий труд должен быть вознаграждён. — Ну, если вы настаиваете, я не буду отказываться. — Замечательно. Сегодня понедельник, завтра же и начнёшь. Жду тебя следующим утром. — Большое спасибо, я вас не подведу. 10 Ответ от Лютесов Здравствуй. Можешь не беспокоиться, у нас всё хорошо. Должен сказать, твоя идея с Колумбией здорово вдохновила Розалинду. Она сейчас практически не покидает лаборатории. Я не ждал, что она вновь возьмётся с таким энтузиазмом за проект, который, казалось, отложен в долгий ящик. Деньги, которые мы получили с продажи твоей квартиры, здорово нам помогают. Мы провели первые эксперименты на яблоках: они действительно летают! Пока всё ограничивается несколькими секундами в воздухе и замедленным падением вниз, но уже сейчас видны перспективы дальнейшего развития. Если всё пойдёт по плану, в течение месяца-двух мы сможем сделать этот эффект постоянным. Я всё думаю над тем, насколько же мощный социальный эксперимент ты задумал. В том смысле, что этот замысел, конечно, совершенно безумен, но если мы его действительно осуществим... Голова кружится от мысли, какой это даст простор для изучения человеческого общества. Как люди поведут себя в таком городе? Как изменится их образ жизни в подобной изоляции? Как изменится отношение к религии? Как они будут взаимодействовать с землёй? Каким будет новое поколение, рождённое таким городом? Об этом можно диссертации писать. Привычные нам учебники социологии придётся расширять, как минимум, на пару глав. А лучше сразу отдельную серию книг выпустить. То, что ты наладил контакты с людьми — замечательно, тем более, что ты подружился с их детьми (я полагаю, именно их изоляция как раз и стала тем фактором, что позволил им так быстро к тебе привязаться), но, тем не менее, будь крайне осторожен. Местные, конечно, могут быть приятными и доброжелательными, но людей в закрытых сообществах, тем более связанных общей идеологией, очень легко спровоцировать. Мы не должны спешить: если Уотсон откажет тебе в поддержке, тогда нам всем придётся очень нелегко. То, что ты винишь себя за свои слова — это абсолютно естественно. Я бы, скорее всего, тоже винил себя, но это чувство не должно нас останавливать. Действия, обусловленные необходимостью, не подлежат осуждению. Жизнь — сложная штука, иногда приходится вертеться. Это не делает нас плохими людьми. Главное — в любой ситуации помнить о том, что у тебя есть своё собственное лицо. Будем ждать от тебя новых писем. Рано или поздно увидимся. Удачи. Р. Лютес 11 Пятничное собрание Прошёл почти месяц с тех пор, как я обустроился в общине. Я познакомился практически со всем местным населением и наизусть знал весь распорядок дня и недельное расписание общины. Так, каждую пятницу в пять вечера в церкви происходило общественное собрание, на котором в течение часа зачитывались различные отчёты за прошедшую неделю и распределялись задачи на неделю грядущую. Также в ходе таких заседаний решались важные общественные вопросы, на которых можно было выслушать мнение народа. И сегодня как раз решался такой вопрос, который поднял Джексон Уолш — пахарь, садовод и отец семейства с четырьмя детьми, не считая малыша, который со дня на день должен был появиться на свет. — Нам не хватает места. Ты прекрасно знаешь, в каких условиях нам приходится ютиться, Джордж: двухкомнатный домик, где даже по комнатам разойтись толком не получается. А у нас четыре ребёнка, с которыми мы с трудом умещаемся в таких условиях. Куда прикажешь пятого девать? Джордж, у тебя же есть большой дом, из множества комнат в котором ты используешь, дай бог, две-три. Ты знаешь, я тебя никогда ни о чём не просил, но сейчас я прошу: предоставь нам у себя комнату, пожалуйста, всего одну комнату, чтобы отселить туда старших детей на первое время, пока мы будем растить нашего малыша. — Я не понимаю, в чём проблема, — сдержанно отвечал Уотсон. — Почему бы не сделать пристройку к вашему дому? Скажи — и я с радостью поделюсь с тобой материалами и инструментами. Или надстроить второй этаж. Ты легко мог сделать это в течение лета и осени. — И где мне делать пристройку? На территории своего огорода? Или, может быть, сада? У меня нет ни одного пустого участка земли на моей территории. Строить второй этаж в январе? Ты хочешь, чтобы у моих детей было воспаление лёгких? — возмущался он. — Когда мне было заниматься этим летом и осенью? Я пахал и сеял всё лето, как проклятый, лишь бы заслужить твоё расположение, а осенью уборка урожая. — Слушай, мой дом — это мой дом. Я могу принять любого из вас у себя на день-два. Да даже на неделю! — отвечал Уотсон, слегка повышая голос. — Но как гостей. Почему я должен отдавать вам свои комнаты? — Слушай, я обязательно отстрою второй этаж, но я могу сделать это только в начале весны. Пожалуйста, прими моих детей у себя на пару месяцев. Тебе же ничего не стоит! А я потом обязательно придумаю, как тебя отблагодарить. — Да, Уотсон! — вмешался сосед Уолша. — Соглашайся! Джексон хороший парень, своё слово держит. Да и дети у него умные, попусту шуметь и беспокоить не будут. — Да знаю я, что дети у него умные... Хорошо, я обдумаю это предложение и обязательно сообщу своё решение в ближайшие дни. Договорились? Народ и, прежде всего, Уолш молча закивали. — Ну вот и хорошо! Ещё вопросы есть? Нет? Тогда всем приятного вечера и спокойной ночи! С этими словами он сошёл с трибуны и подошёл к нам с Джаспером. — Пройдётесь со мной? — Да, конечно, — ответил Джаспер.

***

— Немыслимо, просто немыслимо! У меня клянчат мою частную собственность! — произнёс Уотсон, интонационно выделив последние два слова. — Джордж, я знаю, как для тебя важен этот дом, но они правы. Тебе ничего не стоит выделить одну комнату на первом этаже, ты всё равно туда практически не спускаешься, а им было бы приятно. Уолш — славная семья, зря ты с ними так. — Но это мой дом! Ты же знаешь, скольким жертвовали мои отец и дед, чтобы его отстроить. Я же не прихожу к Джексону домой и не кладу ноги на его обеденный стол! Это моя территория, я и так выделил нашим немало места под застройку. Ведь как-то жили вместе последние тридцать лет. — Но время идёт, людей становится больше. И тридцать лет назад у нас ещё не было проблем с многодетными семьями. Приходили либо в одиночку, либо парами, ты же помнишь. — Да, помню... — Мне кажется, тебе стоит хорошенько подумать над его просьбой. Он славный парень. Никому от этого хуже не сделается, только наоборот. Люди будут тебе благодарны. — Хорошо, я это обдумаю... Спасибо. Дойдя до порога дома Джорджа, они пожали друг другу руки. — Спокойной ночи, друг. — И тебе... Джаспер развернулся и зашагал своей дорогой. — Не хочешь зайти ко мне, Зак? — Я... Да, конечно, почему бы и нет... 12 Рассказать, что стало с поместьем? Мы с Джорджем устроились в гостиной, развалившись в мягких креслах, и немного выпили. Дом Уотсона похож на музей древностей: пыльное полупустое помещение, где большая часть мебели завешана тюлем, так, словно здесь шёл затянувшийся ремонт. И сегодня мне предстояло немного узнать о мрачном прошлом этого музея. — Ты, наверное, сейчас считаешь меня сволочью, Зак? — сказал Джордж перед тем, как сделать очередной глоток. — Что ты, вовсе нет, за что мне считать тебя сволочью? Люди пытаются сохранить рамки личного пространства. Это абсолютно нормально. — Дело не только в этом... Хочешь узнать, что стало с этим местом? — Да, мне это интересно. — Только о том, что я тебе собираюсь рассказать — никому. Я не шучу, об этом знает очень узкий круг лиц. Я могу тебе довериться? — Конечно. Про Анну я же никому не сказал. — Тогда слушай. Внимательно. Род Уотсонов — очень старый и твёрдо пустивший корни на этой земле. Мой дед рассказывал мне, что первые наши предки приплыли сюда ещё в колониальный период, задолго до начала Войны за независимость. Вещественных подтверждений этому, к сожалению, уже не найти, но я склонен в это верить. Так получилось, что у нашего рода так и не сформировалось побочных ветвей, но центр всегда был мощным. Наши праотцы пахали землю, работали на плантациях, занимались торговлей — делали всё, чтобы добиться богатства и власти. Мой прапрадед выкупил эту землю, прадед основал тут хлопковую плантацию, дед построил поместье, а отец всё это закрепил, сделав династию Уотсонов сильной, как никогда. Политики, учёные, писатели, художники — все приезжали сюда, о нашей семье знали все. А потом пришла война. Мой отец был выдающимся человеком: сильным, храбрым, гордым. Он погиб смертью героя, зубами вырывая победу для генерала Ли, победу в сражении при Чанселорсвилле. Это было в начале мая, я остался последним хозяином поместья — единственный пятнадцатилетний сын. Мать умерла ещё в начале шестидесятых от лейкемии, так что единственный родной человек, который у меня остался — это моя старшая сестра. Знаешь, что происходило в Теннеси в летом 1863-го года? — Было наступление северян? — Совершенно верно: в июне 1863-го в ходе Тулахомской компании генерал-командующий армией северян Уильям Роузкранс вынудил теннесийскую армию Брэгга оставить укрепления вокруг Туллахомы, в результате чего наша территория осталась за линией фронта, открытая для атак янки. В начале июля они атаковали наши территории ранним утром, пока все спали, и только несколько часовых было на стороже. Подходящие войска вовремя заметили, благо у нас отсюда обзор хороший. Мы заняли заранее заготовленные баррикады и отбивали атаку как могли. Но что мы, в сущности, могли сделать? У нас была лишь горстка людей с винтовками, а у них — целый батальон солдат... Несмотря на это, мы держали оборону целый день вплоть до заката. Могли бы и больше, но они пустили в ход артиллерию, разбив баррикады в труху. Так наше поместье было захвачено. Как и положено людям, не имеющим ни чести, ни воспитания, северяне принялись за грабежи. Из дома тащили всё, что только можно было утащить: деньги, столовое серебро, картины, книги, алкоголь. Всё, что они не могли унести в руках, в частности мебель, они громили. Дали рабам оружие и заставили их глумиться над бывшими хозяевами. Я решил обратиться к их главному — полковнику Джонсону, ирландцу по происхождению. Я просил его... Нет, умолял его приказать своим людям остановить это безумие. Я встал перед ним на коленях, взывая к сочувствию. Я прежде никогда в жизни так не унижался ни перед кем. И знаешь, что он тогда сделал? Я промолчал. — Он плюнул мне в лицо... Он плюнул мне в лицо. А потом ещё пинка сапогом дал... Я вертел в руках пустой стакан, не зная, что сказать. Неужто всё это действительно правда? Он ведь и сам может не понимать, где в его словах реальность, а где — его собственный вымысел. Подобное событие — травма для психики, как-никак. Джордж бормотал себе под нос грязные ругательства, сжимая стакан так крепко, что его верхний край треснул. — Джордж, прошу, успокойся... — Я спокоен, Зак, я совершенно спокоен... — сказал он, поставив стакан на столик. — Будешь? — спросил он, покачивая графин с алкоголем. — Не, спасибо... С меня, пожалуй, хватит... — А я выпью... — произнёс он, отхлебнув из горла. — Хочешь знать, что они сделали с моей сестрой? — Я догадываюсь. Наверное, нет. — И правильно. Отмечу лишь, что, когда они двинулись дальше к Чаттануге, они забрали её с собой. Ходили слухи, что она в итоге вышла за кого-то из этих уродов замуж, но мне куда легче думать, что она просто умерла. 13 Девушка с иконы — Скажи, Зак: как, по-твоему, должен чувствовать себя человек, оставшийся последним в своём роду? — Я не знаю, правда, не знаю. — Вот и я не знаю. Я думал над этим. Я, наверное, должен испытывать скорбь, злиться, но за последние пять лет, с тех пор, как Аннабель сбежала, я так извёлся, столько слёз выплакал, что сейчас я не чувствую ничего. Я ненавижу себя за это, но это правда. — Это абсолютно нормально, здесь не в чем себя винить... Анна рассказывала мне, что ты делал из неё чуть ли не культ, и это её пугало. Возможно, именно из-за этого она и сбежала. Почему тебе это было так нужно? — Я... я не стал бы называть это культом. Я просто хотел... раскрыть её талант. — Какой талант? — В Аннабель... в её образе было что-то особенное, не находишь? — Не знаю. Возможно. — Вспомни её черты лица, её образ: на первый взгляд, в них нет ничего необычного — белая девушка со слегка округлым лицом, каштановыми волосами и голубыми глазами. Но, тем не менее, в ней был какой-то особый магнетизм. Держу пари, ты это тоже чувствовал. — Да... И чувствую до сих пор. — Я не знаю, откуда это исходило: может, это особые пропорции лица, этакое своеобразное «золотое сечение», может, дело в голосе, а может, это что-то более глубинное, затрагивающее наше подсознание. В её образе определённо было нечто иконическое, я это точно знаю. С такими чертами лица изображают святых. А её внешняя хрупкость и слабость лишь усугубляют этот эффект: мужчина рядом с ней мог почувствовать себя защитником, охотником... Рыцарь хрупкого образа... Я видел в ней лидерскую жилку: потенциал, который можно было либо раскрыть, либо не раскрыть. Можешь считать это отцовской гордыней, но я убеждён, что в определённых условиях она могла бы сделаться культовой личностью, ей могли бы поклоняться. Я не хотел, чтобы ей поклонялись, но я хотел видеть в ней лидера, достойную наследницу рода Уотсонов... — скандировал он, всё сильнее и сильнее повышая голос и размахивая руками, а затем резко замолк, словно проглотил язык. Словно внезапно увидел себя со стороны. — И, похоже, я перегнул палку... Я смотрел на сидящего передо мной аляповатого мужичка с нелепыми бакенбардами, именуемого в определённых кругах «Великим Драконом», и не понимал, как мне к нему относиться: сочувствовать или презирать. Я мог его понять, но не мог простить. Я думал о том, поступил бы я так же с собственной дочерью, будь я на его месте. — Она не ненавидела тебя, Джордж. Ты её отец, как бы то ни было. — Спасибо, Зак. — Я всегда готов тебе помочь с чем угодно, только скажи. — А ты уверен, что тебе самому не нужна помощь? Я промолчал, не зная, что ответить. Я чувствовал, что этот разговор надо заканчивать. — Завтра у вас, как обычно, собрание? — решил я сменить тему. — Да, как всегда. — Я хотел бы на нём присутствовать. У меня есть один важный вопрос, который я хотел бы поднять. — Конечно, без проблем. Ты же мой друг из Нью-Йорка, верно? — Да, конечно. Спасибо. Я вышел из гостиной в коридор. — Я пойду, наверное. Увидимся завтра. — Да, увидимся. Спокойной ночи. 14 Совет пяти Каждую субботу в семь часов вечера в гостиной Джорджа происходило собрание «управляющей верхушки» Алого Поля, также известное как «Совет пяти». В этот совет входили: Джаспер Брэндон — пастор. С ним мы хорошо поладили, и я знал, что, в случае чего, могу рассчитывать на его поддержку. Правда, он также лучший друг Джорджа, и если у нас возникнет спор — это может стать проблемой. Рой Гаррисон — начальник «службы безопасности» и главный надсмотрщик за чернокожими. Неприятный тип, который в равной мере совмещает крутой нрав и скверный характер. Детей нет, не женат. Ко мне испытывает недоверие, граничащее с презрением. Голосовать явно будет против меня. Пытаться с ним договориться бессмысленно, он меня и слушать не захочет. Генри Робертс — главный врач. Хороший парень: добродушный, интеллигентный. Я успел пару раз побывать у него в гостях и сыграть с ним в шахматы. Есть жена и двое детей. Детям я нравлюсь, и жена относится ко мне довольно доброжелательно. Я практически не сомневаюсь, что он проголосует «за» — у него попросту нет причин быть против меня. Джим Дэшвуд — «казначей» общины: он тот, кто разрешает земельные споры, координирует распределение запасов между людьми, а также следит за посадкой и сбором урожая. Исключительно расчётливый и дипломатичный человек, который зачастую присоединяется к той стороне, за которой видит перевес. Договориться можно, но сложно. И, наконец, сам Джордж Уотсон — глава общины. Именно его поведение для меня было наиболее непредсказуемым. Я мысленно прикидываю свои шансы и не могу дать чёткого ответа, как он отреагирует на моё предположение. Но, так как мы с ним много общались весь этот месяц, я всё-таки надеюсь на то, что он проголосует скорее «за», чем «против». По большей части, исход собрания зависит именно от него. Также стоит упомянуть Чарльза Брэндона, с которым мы сидели рядом, поодаль от основного действия, и наблюдали. Джаспер понимал, что уже довольно стар, поэтому готовил своего сына к тому, что со временем ему предстоит стать новым пастором и членом «Совета пяти». Мне оставалось лишь, скрестив пальцы, ждать момента, когда мне дадут высказаться. Сегодня вечером мне предстояло играть самую сложную роль в своей жизни, и я должен был сыграть её идеально. — ...Также я хотел бы сделать небольшое объявление. Я решил выделить Уолшам комнату у себя дома. Взамен я ничего требовать не стану. Надеюсь, возражений ни у кого нет? — Я не понимаю, зачем делать такие большие поблажки, — вмешался Рой. — Если давать людям слишком много свободы — они начинают наглеть. — Я думаю, Джексон много работал и заслужил небольшое поощрение. К тому же он честный человек, и я надеюсь, что грядущим летом он отработает мою любезность сторицей. — И всё равно я считаю, что подобное решение чересчур либерально. — У кого-то ещё возражения есть? Нет? Отлично, тогда двигаемся дальше. У нас сегодня ещё хотел выступить Комсток, верно? — Верно. Вы позволите? — Да, приступай. Перед тем, как произносить свою речь, я распаковал и аккуратно выложил на стол перед собой папку бумаг, после чего, слегка прокашлявшись, начал: — Итак, я думаю, ни для кого тут не секрет, что наша организация переживает не лучшие свои времена: люди боятся нас, люди отказываются понимать и принимать наши позиции в отношении национальных и расовых вопросов, нас загоняют в угол, нас становится всё меньше. Я долго наблюдал за всем этим, я видел разные слои общества: я жил в маленьком городке, я жил в большом городе, я служил в армии, я был консулом, я видел учёных и священников, я видел политиков и народные партии, я видел нищих и представителей финансовой элиты. В общем, мне есть, что рассказать, — сказал я и с ироничной ухмылкой развёл руки, в этом месте все одобряюще усмехнулись. — Я всё это видел и обдумывал национальные и культурные вопросы нашей страны не один год подряд. И мне кажется, я нашёл тот самый ответ, который поможет нам найти себя в условиях нового времени. — И что же это за ответ? — саркастично поинтересовался Рой. — «Основатели». Чтобы обрести значимое место на политической арене Америки, где Конфедерация уже давно стала лишь историей, наша организация должна перестроиться, при этом сохранив те идеалы, которые были провозглашены ещё в шестидесятых. Когда-то государственный аппарат США применил свою силу, чтобы подкосить нас. Теперь, когда с той поры минуло много лет и о нас практически забыли, у нас есть шанс обратить эту же самую силу себе во благо, чтобы разрастись ещё больше. Это называется «эффект неожиданности». «Основатели» — это, прежде всего, идея, основанная на том, что наши возможности будут куда шире и сами мы будем действовать гораздо эффективнее, если сменим белые балахоны и колпаки на костюмы и галстуки. А наши голоса будут звучать громче, если будут доноситься из Капитолия. Высшая цель, которая поставлена перед Основателями — это создание своего собственного независимого города-государства. Знакомьтесь, Колумбия! — воскликнул я, раздавая своим собеседникам листы, на которых были подробно изложены программа и политические взгляды партии, а также особенности политического устройства города. Про то, какой именно это должен был быть город, я, естественно, упоминать пока не стал, так как и без того шагал по тонкой грани от того, чтоб быть признанным сумасшедшим. — Это ключевая деталь нашей программы: личный пример, наглядно иллюстрирующий то, чего мы все хотим добиться в своей борьбе. Мы своими руками можем отстроить тот маленький мирок, который станет для Америки доказательством того, что мы можем создать лучшее будущее. Для всех нас. Вся Америка — наша Колумбия... Наше Алое Поле. — И как ты планируешь этого добиться? — заинтересованно спросил Джордж. — Частное финансирование, народная поддержка, связи с другими правыми партиями. Я знаю, как это звучит, я знаю, что это кажется безумием. Но задумайтесь: любое великое начинание есть ничто иное как безумие в чистом виде. Когда-то давно наш клан начинал с того, что в этом самом штате собрались и заключили договор семеро смелых мужчин, которым хватило духу сказать «Нет!» лжи «Великого Освободителя». То, что могли сделать они — может сделать каждый. Я не прошу вас разом вступить в ряды Основателей, но я прошу дать мне возможность поделиться своими взглядами с людьми Алого Поля. На этом я замолкаю и смиренно жду вашего вердикта. — Это не просто кажется безумием — это и есть безумие, — сказал Гаррисон. — А ещё это оскорбление нашего общества. Комсток явно считает, что мы без его помощи не справимся, и как бы то ни было помогать или потворствовать ему с его «Основателями» — значит расписываться в собственной беспомощности. Я голосую «против». — А я проголосую «за», — оспаривал его док Робертс. — Я думаю, ты ошибаешься насчёт Захарии: он славный парень, совершенно не высокомерный. Я не уверен, что «Основатели» — это именно то, в чём мы нуждаемся, но, как мне кажется, если мы дадим ему попробовать, никому хуже не станет. — Я, пожалуй, поддержу Гаррисона и тоже проголосую «против», — неожиданно выступил Дэшвуд. — Уж прости, Комсток, но мне не по душе такой авантюризм — это не моё. — А ты что скажешь, Джаспер? — поинтересовался Джордж. — Я думаю, что Комсток — добрый, разумный человек. Он бы не стал что-либо предлагать, не имея на то веской причины. Да и идеи «Основателей» не противоречат идеям ни клана, ни общины. Другой вопрос — действительно ли необходима реализация подобного проекта? Уверен ли ты, что это именно то, чего ты хочешь, Комсток? — Да, вне всяких сомнений. — Тогда я доверюсь твоему мнению. А также мнению народа: на мой взгляд, в подобной ситуации решающее слово должно быть за самими людьми. Я проголосую «за». — А что скажешь ты, Джордж? — спросил я. — Я думаю, что это довольно неожиданный шаг с твоей стороны: предлагать нечто подобное. Я не против того, чтобы ты помогал общине, но я, как и большинство из здесь присутствующих, не уверен, что это именно та помощь, в которой община нуждается. Я не хочу модернистских идей в нашем сообществе, мне нравится всё, как есть. С другой стороны, у меня нет веских причин тебе отказывать, да и Джаспер тебя поддержал. Я согласен с ним в том, что у народа также есть право судить. Так что давай решим так: сегодня первое февраля, я дам тебе месяц на работу с партией, а первого марта, в зависимости от реакции людей, будем решать, что со всем этим делать. — Вы совершаете большую ошибку, — недовольно пробурчал Гаррисон. — Вот это мы и решим спустя месяц. — Благодарю, — ответил я. — Заседание окончено, всем спасибо, — провозгласил Уотсон. На выходе из гостиной меня поймал Чарльз. Он выглядел очень воодушевлённым, на его лице сияла улыбка. — Ты отлично выступил, Зак. Слушай, у тебя есть сейчас время заглянуть ко мне? Мне кажется, нам есть, что обсудить. — Да, конечно. Почему бы и нет? 15 Первые в партии — Знакомься, Зак, моя жена Омелия, — сказал Чарли, указав на невысокую светловолосую девушку в цветастом фартуке, с очень мягкими, почти детскими чертами лица, которая, судя по виду, была на два-три года младше своего мужа. — Очень приятно, — ответил я. — Мне тоже, сделать вам чаю? — Да, пожалуйста, дорогая. Мы прошли в дом. Здесь было очень уютно: в углу стояли маленькая печка, на которой грелся чайник, кресло и две раздельные кровати (для двуспальной здесь просто не было места) были украшены вязаными покрывалами, стены украшали гобелен с цветами, вышитый нетвёрдой рукой ребёнка, и гербарий, размещённый в ряде рамочек. — Это вы вместе собирали? — спросил я, указав на сухие листья и травы. — По большей части, она. Небольшое хобби, у нас тут целый альбом таких есть. Кстати, обрати внимание на гобелен. Моя жена с детства увлекается вышиванием, это одно из её первых творений. — Красиво. — Да ладно вам, вы мне льстите, — смущённо и с долей иронии произнесла Омелия. — Нет, мне правда нравится. — А где твой отец, Чарльз? — Он живёт там, наверху, — ответил он, указав на вертикальную лестницу, ведущую на второй этаж. — Но обычно после субботнего заседания он имеет обыкновение заходить к Джорджу в гости, так что нас не будут отвлекать. Мы присели за стол, и хозяйка поставила нам чай в симпатичном гравированном чайном сервизе, стилизованном под британский. — Итак, о чём ты хотел со мной поговорить? — начал я. — О твоём выступлении и о твоём плане с «Основателями». Но сначала, я думаю, следует также ввести Омелию в курс дела. — Да, без вопросов... Затем мы вкратце пересказали ей суть последнего заседания и дали ей ознакомиться с бумагами, которые я раздавал всем участникам. — Интересная задумка, — сказала Амелия. — Я, правда, слабо представляю, как нечто подобное можно реализовать, при этом оставшись целым и невредимым, но в масштабности замысла тебе не откажешь. — Так вот, Зак, — вступил Чарльз. — Я хочу сказать, что полностью разделяю твои взгляды. Нашему сообществу уже давно нужна хорошая встряска. Уотсон на неё не способен. Он мог это сделать когда-то, когда ещё держал здесь всё в кулаке и действительно был главой общины, лидером. Но после того, как его дочь пропала без вести пять лет назад, он размяк. Теперь он просто гниёт заживо: всё ждёт, пока кто-нибудь придёт и скажет, что мы нужны отечеству. И нам предлагает делать ровно то же самое. А я так не хочу, мне двадцать пять лет, и я не хочу сидеть и ждать у моря погоды, которая, может быть, никогда и не наступит. Я молод и полон сил, чёрт возьми! — воскликнул он. — Я хочу действовать, я хочу сам стать той переменой, которые рассчитываю увидеть вокруг себя. У тебя есть огромный потенциал: у тебя есть опыт и седина на висках, но при этом ты не размяк и не захилел. Тебе ведь сорок, верно? Подавляющее большинство людей в этом возрасте и вполовину не так энергичны и амбициозны, как ты. Ты новое лицо здесь, ты человек с иным мировоззрением и новыми идеями. Я думаю, сложно представить кого-то, кто подошёл бы на роль «того, кто приносит перемены» лучше, чем ты. В общем, я хочу сотрудничать с тобой. Я могу помочь тебе. Я — авторитетное лицо в общине, сын пастора, к моему мнению прислушаются. А там уж я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы «Основатели» не стали пустым звуком. — А твой отец не будет против? — поинтересовался я. — Мой отец — очень чуткий и понимающий человек, — отрезал Чарльз. — У нас с ним исключительно дружеские отношения, и он доверяет моему чутью. Он может оспаривать моё мнение, но он не станет меня останавливать, если убедится в твёрдости моих намерений. А к тебе он и вовсе относится очень тепло, я думаю, он всё поймёт. — Что же, тогда добро пожаловать на борт, брат! — сказал я, крепко пожав ему руку. — А что скажешь ты, Омелия? — спросил Чарльз. — А что я? Я туда же, куда и ты. Так было и так всегда будет. Тем более, что мне интересно понаблюдать за тем, что выйдет из этой затеи. — Прекрасно, тогда предлагаю выпить за это, — сказал Чарли и, достав вино с верхней полки, методично разлил кроваво-красную жидкость по бокалам, так, чтоб у всех было поровну. — Теперь вы официально первые двое членов моей партии, — провозгласил я. — За вас! — За «Основателей»! — ответил Чарльз. — Да, за «Основателей». Музыка: Pink Floyd — Money The Brothers Four — Five Hundred Miles Pachelbel — Canon in D major (Organ) Johny Cash — I Walk The Line