Я - Захария Комсток

Мы вспоминаем красные маки, В полях что растут — доблести знаки, Будто кричат небесам о крови Героев, что вечно будут живы. Мойна Михаель 1 — Как вы представляете себе Америку в будущем? Так я начал свою речь. На первое заседание Основателей мы созвали пятьдесят шесть человек. Добровольно из них пришло лишь чуть больше половины, с остальными приходилось договариваться. Я не питаю иллюзий: будет хорошо, если из присутствующих на следующее собрание придёт хотя бы половина. Впрочем, на собрания молодых партий редко кто приходит по собственной инициативе. Всё начинается с малого. — Какой вы видите Америку, скажем, в 1983-ем году? Чья это будет земля? Какие на ней будут соблюдаться законы? Кто всем будет управлять? Я думаю, ответы у вас будут самые разные, потому что мы все разные люди, по-своему уникальные. Но я также уверен в том, что, вне зависимости от ваших взглядов на Американское завтра, нас всех связывает общее убеждение, что интересы американских граждан в США во все времена должны ставиться выше интересов чужаков. Будь они хоть врагами, хоть друзьями. Но сейчас до простого американского гражданина становится всё сложнее и сложнее донести эту истину, держава всё меньше и меньше становится похожа на народный организм. А всё почему? Правительство? Инородцы? Нет, друзья мои, не только это. Всё куда проще — деньги! Во главе всего простая человеческая жадность. Даже капля власти может извратить человека. За пару голов скота, несколько аршинов земли и толику внимания можно убить человека. А за народное обожание и золото можно развязывать войны, ломать судьбы, истреблять народы. Сегодняшняя Америка — это большой рынок, а мы — товар. Когда человек находится в постоянной погоне за благосостоянием и толстым кошельком, для чего-то живого места в его душе не остаётся, а то, что раньше было бесценно, обретает стоимость. Я знаю это на личном опыте. Торгуют всем, цена есть у всего, что можно и что нельзя потрогать. Нацию точно та кже можно использовать как разменную монету: для этого не нужно давить людей пачками – достаточно устранить самых сильных её индивидов. Что? собственно, последние полвека мы и делаем, активно уничтожая наиболее значимых носителей национального сознания. Если всё будет идти по тому же курсу, что сейчас, в течении ста лет мы дружно скуём себя единой великой цепью добровольного рабства на заводах, в офисах, компаниях. И, главное, никто не будет нас к этому вести — мы и сами радостно обернём себя этой цепью. И тогда нам не то что национальная, нам даже личностная уникальность не понадобится. Вам хочется такого будущего? — Нет, — неуверенно произнёс один, а за ним потянулись все остальные. — Но есть и другой путь — путь, который несут «Основатели». Мы хотим освободить себя от того бреда, который творится в современном обществе, создав своё собственное, независимое от влияния внешнего мира. Колумбия — это наш оплот свободы, анклав, призванный запечатлеть в себе наследие, которое нам оставили Отцы-Основатели в чистом, не искажённом чиновничьим аппаратом виде. Мы не слабы, мы не меньшинство. Да, нас мало, но всякое великое начинание начиналось с малого. Когда-то давно группа нищих, ободранных колонистов, которых родная им земля некогда бросила, как дурных детей, прошла сквозь бурный океан в дикую, неизведанную землю, в поисках лучшей жизни. В землю, которой через сотни лет предстояло стать США. Мы с вами – потомки тех колонистов... Итак, вопросы есть? 2 Управление людьми для чайников — Количество наших последователей растёт, — докладывал хорошие новости Чарли. — На следующее собрание обещали прийти более сорока человек. Ты смог заинтересовать людей. Как у тебя так получается? — По большей части, это вопрос опыта. Во-первых, очень помогает опыт выступлений в церкви. Ты наверняка замечал, насколько живо выступает твой отец. В повседневной жизни он просто пожилой человек. Интересный, умный, но внешне особо ничем не выделяющийся, верно? — Ну да, видимо, — ответил Чарли, глядя на меня слегка недоумевающе. — Но когда он выступает перед паствой — это совершенно другой человек. С него слетает вся старческая усталость, он словно становится лет на десять моложе: он энергичен, его голос звучен, он улыбается сам и воодушевляет народ. Он вкладывает в это дело душу, а это, как ты и сам хорошо знаешь, ещё и огромное вложение духовных и физических сил. Если ты выступаешь на сцене с полной самоотдачей — люди это чувствуют. И тогда они тоже оставляют в актовом зале частичку себя. — Кстати, ещё в первую неделю после твоего взятия на работу отец говорил мне, что считает, что у тебя есть талант оратора, и ты можешь далеко с этим пойти. — Хорошо, если он действительно прав, сейчас мне такой талант нужен... Знаешь, я был в разных церквях и множество служб повидал. Это может показаться парадоксальным, но чем больше паства, тем проще ей управлять. Когда у тебя есть толпа из сотни и более человек, талантливый оратор может творить с ней чудеса. Я был свидетелем таких выступлений, их в моей жизни было совсем немного, но наблюдать за этим одно удовольствие: когда всё сделано правильно и подано нужным образом, тогда люди встают со своих мест, они поют вместе с хором, они доходят до катарсиса. Пастор становится для толпы самым настоящим дирижёром настроений. — Для пущей наглядности я поводил руками, словно у меня была соответствующая палочка. — Мы ещё пока не можем устраивать «людских волн», но если на следующее выступление действительно придёт сорок человек, мы сможем перейти к более неформальной обработке. — А что же второе? — Опыт в политике. Ты знаешь, я пару лет работал в консульстве, я тогда активно рвался к повышению, занимался самообразованием: штудировал различные книги и пособия по политике и социологии, наблюдал за коллегами, которые стояли выше меня на карьерной лестнице. Из этого периода я вынес для себя много интересных вещей. К примеру, я с уверенностью могу сказать, что здравый авантюризм притягивает людей. Людям нравятся звучные слоганы и в меру безумные идеи. Лучше всего, когда основной смысл движения можно уложить в одно предложение. Посмотри на любую революцию или войну – им всегда сопутствуют ёмкие и ясные лозунги и яркие плакатные образы. Взять, к примеру, ту же французскую революцию: одна только «Марсельеза» чего стоит! А «Свобода на баррикадах»? — Однако, позволю себе заметить, эта революция для Франции завершилась не самым лучшим образом. — Это уже вопрос немного другого плана. Основная мысль, которую я пытаюсь донести: всякая массовая идеология — это, в определённой степени, шоу-бизнес. Для нас сейчас главное создать яркий образ, который будет привлекать зрителей, необходимо довести людей до нужной кондиции. Мы пока ещё не идентифицируем себя как члены партии. Нам нужно что-то, что бы нас объединяло: одежда одного цвета, символика... — Скажи, Комсток, зачем тебе всё это? — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, зачем тебе вообще всё это? Ты не похож на человека, которого интересуют власть и революции. Зачем тебе «Основатели»? Зачем тебе Колумбия? Просто, чтобы потешить свою жажду авантюры? Чтобы обрести влияние? Или ты действительно видишь себя этаким пророком, несущим людям истину и просвещение? — Наверное, в какой-то мере, я могу называть себя пророком, — произнёс я, скрестив руки на груди. — Вот только я не из тех людей, которые видят в этом причину для радости. Для меня пророчество — это бремя, от которого я был бы не прочь отказаться. Не я выбрал для себя такую судьбу. Я как пророк Иона: я очень, очень долго томился в чреве гигантской рыбы. И теперь я чувствую, что пришло для меня время сделаться рыбаком. У меня есть свои, глубоко личные мотивы для того, чтобы идти по этому пути. Быть может, однажды я расскажу тебе о них. Но не сейчас. — Понимаю... Извини, что спросил... — Чарли немного замялся. — По поводу символа для «Основателей»: зайди к Омелии, она как раз хотела кое-что тебе показать. 3 Три Золотых Дара Как и предложил мне Чарльз, я заглянул в гости к Омелии. Она любезно предложила мне чай и через десять минут выставила на стол чайник, а также некий синий свёрток, намекавший на новую вышивку. — Я подумала о том, что раз у нас теперь есть своя партия, нам нужно что-то вроде герба. Прежде, чем показать свою работу, я бы хотела дать немножко предыстории, чтобы ты лучше понял мой замысел. Ты знаешь миф об Атланте и золотых яблоках? — Слышал. Напомнишь? — Конечно. Аталанта — это знатная греческая охотница, которая не желала выходить замуж. И с женихами она обходилась жестоко. Тех, кто приходил к ней свататься, она звала на поединок в беге, давала безоружным мужчинам фору, а сама брала копьё и если... точнее, когда догоняла — разила насмерть. — В общем, типичная феминистка, — заметил я, усмехнувшись. — Точно, — улыбнулась Омелия. — Один юноша, чьё имя было Гиппомен, тоже приходил к ней свататься. И был бы он очередным мертвецом, но он понравился Афродите. И чтобы уберечь его, она помогла ему выиграть. Знаешь как? — И как же? — В том то и дело, что она это сделала очень нестандартным образом. Она не стала давать ему сверхскорость или силу, чтобы выиграть. Вместо этого, она дала ему золотые яблоки. В забеге Гиппомен их просто бросал под ноги Аталанте, заставляя ту притормаживать, чтобы поднять очередное яблоко. Их блеск настолько увлёк её, что она отвлекалась от забега, позволив заведомо обречённому Гиппомену победить. — Герои Библии, по правде говоря, также падки на всё золотое, особенно жители Царства Божьего. И какой вывод ты из этого сделала? — Я думаю, в качестве символа, нам нужно что-то в духе тех золотых яблок: что-то яркое, способное привлечь внимание. Но не так, чтобы это была просто красивая погремушка, а чтоб оно несло в себе смысловую нагрузку. Я проштудировала историю Отцов-Основателей и очень чётко увидела, что у каждого из них была своя особая роль, с которой он ассоциируется. Вашингтон дал нам победу в войне с Британией, Джефферсон отвечал за декларацию независимости, а Франклин — тот, кто скрепил подписью три ключевых документа, давших начало американской государственности... И вот, что у меня получилось... С этими словами она развернула свёрток: это оказался герб, на котором поверх светло-синей ткани были вышиты золотистыми нитями три символа. Cлева ключ, справа свиток, посередине меч – и все они перекрещивались в центре. — Ну, как тебе? — Это прекрасно. У тебя определённо есть талант... — сказал я, взяв герб в руки и внимательно его разглядывая. — Я так понимаю, меч означает силу, свиток — закон, а ключ — знание? Замечательно. Я думаю, мы можем это использовать. — Спасибо, бабушкина книга греческих мифов мне помогла... — ответила она, слегка покраснев от смущения. — Знаешь, я думаю, этот символ может пригодиться нам и в будущем. Когда ты поднимешься, если это случиться, и у тебя будет много последователей, ты сможешь вложить в эти символы всё, что захочешь. Сможешь сочинять про них любые небылицы: вплоть до того, что сами Отцы—Основатели спустились с небес на сияющих крыльях и передали их тебе лично в руки. — Три золотых дара, значит? А что, неплохо... — сказал я, ухмыляясь. — Спасибо за идею. — Мне будет приятно, если ты упомянешь, что это моя работа. Хочешь ещё чаю? — Да, с удовольствием. 4 Искусство речи К концу второй недели у нас в партии уже было более сорока человек. Мы практически приблизились к пятидесяти — а это, не считая детей и чёрных, практически половина общины. Также, дабы убедить ещё больше людей в серьёзности своих намерений, мы решили не ограничиваться территорией общины. В эту субботу мы организовываем собрание «Основателей» в ближайшем городке, на которое приглашены местные. У нас большие планы. За это время мы на славу поработали над имиджем партии. В первую очередь, не без значительной помощи Омелии, для всех наших мы сшили запас синих наплечных повязок, указывающих на принадлежность к Основателям. Некоторые пытались противиться идее их ношения, но, в конечном счёте, мне удалось убедить людей, что так надо. Также с Чарльзом съездили в город в нескольких милях отсюда и с помощью местной типографии сделали листовки с символикой партии в количестве трёхсот копий: первая треть - для общины, вторая - для жителей городка, а третья – про запас. В своей партийной программе и схеме ораторского выступления я не пытался придумать чего-то нового. По большей части я просто пользовался старыми, проверенными методами, многие из которых были описаны ещё Макиавелли. Как и многие влиятельные американские политики, в своих выступлениях я нередко прибегаю к софистике и трактую цитаты из Библии и речей Отцов-Основателей на нужный партии лад. Неважно, как далеко я отошёл в своём толковании от заданного изначально смысла — главное, чтобы прозвучал авторитетный источник, и прозвучал убедительно. Это составляет примерно треть моего обычного выступления. Другая треть — это формирование образа врага. Чем ярче краски — тем лучше, главное не переусердствовать и всегда держать при себе пару исторических фактов, выражающих суть условных противников. Точнее, чьих-то субъективных толкований исторических фактов, пропущенных через третьи руки. Со временем, мы рано или поздно начнём рисовать злостные карикатуры. Последняя треть — это в меру романтизированное изложение перспектив, риторические вопросы и общение с аудиторией. На первых порах лидер должен быть близок с простым народом. Но, тем не менее, хранить определённую дистанцию. Не вести за руку — а лишь слегка подталкивать в нужном направлении. Также за кулисами остаётся множество мелких, но важных деталей: это постановка голоса, близкая к баритону, это выверенная структура речи, это мимика, это правильная осанка и верные движения рук и головы, придающие оратору нужную твёрдость во внешнем виде, это стакан подогретой воды с содой перед каждым выступлением, чтобы прополоскать горло. Как и у любого набирающего влияние сообщества, у нас появились первые противники. Пользуясь служебным положением, Рой Гаррисон собрал команду «краснорубашечников» - десять человек, крайне консервативного и правого толка, которые выделяют себя ношением красной одежды. Что самое интересное, одежда не была красной изначально – её кто-то красит. Надо будет выяснить, кто именно. Пока что их немного, но со временем они могут породить раскол в Алом Поле. В любом случае, надо будет думать о том, как решать вопрос с ними. Пока что будем тянуть время и постараемся не лезть в открытый конфликт. Рой — слишком крупная фигура, чтобы ссориться с ним на виду у всех. Сегодня 14-е февраля, следующие две недели обещают быть очень сложными для всех нас. 5 Долой Основателей! Собрание в городе прошло вполне удачно. На первый раз собралось тридцать пять человек. Из них треть – наши люди из общины, призванные создать массовку и заинтересовать горожан, если не самим ораторским выступлением, то хотя бы количеством собравшихся. И это набивает нам цену: по ходу в публику подтягивались новые люди. Кто-то уходил своей дорогой, но большинство оставались до конца. Более пятидесяти листовок успешно удалось раздать. Теперь о нас знают, и на второе собрание придёт хотя бы половина присутствовавших зрителей, а также появятся новые лица. Пока мы с Чарльзом ехали обратно, я сидел и делал пометки в своей записной книжке, обдумывая наше следующее выступление. Мой напарник же делал наброски для возможных плакатов, явно думая о чём-то стороннем. Через какое-то время, поняв, что у него ничего не получается, он отложил листы и карандаш в сторону и обратился ко мне: — Зак, я тут думаю... Знаешь, я чувствую, что нашей партии чего-то не хватает. — Что ты имеешь в виду? — Я не хочу сказать, что что-то не так с самой партией. Ты всё умело организовываешь, то, что мы расширяем территорию — также очень правильный шаг. Но мне кажется, что нам не хватает сплочённости, обстоятельства недостаточные. Я имею в виду, что нам всем нужен какой-то толчок извне, встряска. — Я понимаю, о чём ты. Я думаю, мы ещё недостаточно окрепли для потрясений. Я не хочу конфликтов. Нужность партии может быть доказана не только агрессивной полемикой... — Господа, а что за костёр у вас там разжигают? – прервал нас Тим. — Какой костёр? – недоумевал Чарльз. Мы глянули вдаль и убедились, что в небе со стороны поместья действительно идёт столб дыма. Я почему-то сразу почувствовал, что ничем хорошим это не кончится. Мы попросили извозчика прибавить ходу. Приехав, мы соскочили с повозки и быстрым шагом направились к источнику дыма, расположившемуся напротив особняка Джорджа. Вокруг странного костра собралось плотное кольцо из людей, и мне потребовалось некоторое усилие, чтобы их растолкать. В лицах, которые я разглядел, читалось лишь недоумение и непонимание, что сейчас происходит. И тогда я увидели причину столпотворения: в центре кольца стояли краснорубашечники, огородившие собой костёр из партийных листовок и синих повязок и ткани. Перед костром была выставлен крупный картонный плакат, на котором алой краской было написано «Долой Основателей!». На верхушке костра догорал герб Основателей. Тот самый, который сшила Омелия. Она стояла недалеко от нас и наблюдала за всем этим. Ей хотелось выглядеть непоколебимой, но по глазам было видно, что лишь огромным волевым усилием она сдерживает слёзы. Заметив нас, она бросилась к Чарльзу. — Прости, дорогой, это всё я виновата... — Что ты! Ты ни в чём не виновата... – говорил он, прижимая её к себе – Расскажи мне, что случилось? Она рассказала, что всю ночь вязала синие повязки и днём захотела прилечь вздремнуть. Попросила соседку миссис Уолш присмотреть за домом, где у них на первом этаже теперь, помимо всего прочего, был приёмный кабинет Основателей, а сама пошла наверх. И пока она спала, к соседке пришли краснорубашечники вместе с её мужем. Джексон и убедил её, что вещи партии им нужны для некого важного дела. Они незаметно обшарили дом, забрав всё, что смогли найти. И теперь всё это догорало на костре. — Мистер Гаррисон, зачем вы сжигаете эти вещи? — спрашивал один из сыновей Уолша, вставшего поодаль начальника охраны. — Я им этого не приказывал, сынок. Сознательные граждане нашей общины сами обернулись против того, что нас разрушает, неся тем самым пользу всем нам, — спокойно, с ноткой высокомерия, отвечал Рой. Я закатывал рукава своего пиджака, готовясь набить Гаррисону морду, но мою руку придержал Чарльз. — Нет, Зак. Они нас провоцируют. Не надо. — Ничего, я ещё сделаю, – пыталась подбодрить меня и себя Омелия. Я отступил назад, понимая, что они правы, и лезть в драку — самое глупое, что можно сейчас сделать. Но меня всё равно трясло. «Что мы за партия такая, если даже с подобным слизняком разобраться не можем?» — думал я про себя. Ситуация кажется безвыходной: не вмешаться – значит проявить слабость, вмешаться — последуют ещё большие проблемы. Тут я заметил Джаспера. Он был очень зол, и быстрым, решительным шагом подошёл вплотную к Рою, так, что тот едва его заметил. — Какого чёрта ты творишь?! – воскликнул он, после чего резко отвесил Гаррисону оплеуху в лицо. Начальник охраны явно оторопел от такого поворота событий и не знал, что делать. Он никак не ждал, что старик-проповедник может ударить кого-то, а тем более такого, как он. — Я не приказывал им... — Рассказывай эти сказочки кому-то другому! Ещё раз увижу, что ты или твоя банда делает что-то подобное — ты у меня пулей вылетишь из совета! Это я тебе обещаю. О посте начальника охраны в этом случае можешь даже не мечтать. Ты меня понял? Рой молчал, не зная, что ответить. Он привык, что ему подчиняются, а теперь у него выдернули почву из под ног. Хоть он и был ростом на голову выше старика, в данной ситуации всё выглядело так, будто строгий отец отчитывает непослушного ребёнка. И делает это на глазах у кучи людей. — Я спрашиваю ещё раз: ты меня понял? — уже спокойным тоном пристыдившего обвинителя спрашивал Джаспер. — Да, понял... Не обращая более на него внимания, Джаспер развернулся к собравшимся и сказал: — Слушайте всё сюда! То, что произошло сейчас — недопустимо! Мы не можем позволить раздора в общине, а тем более, чтобы кто-то унижал и запугивал остальных. Я лично буду следить за тем, чтобы подобных конфликтов больше не повторялось. Я также прослежу за тем, чтобы Рой и его братия возместили Основателям всё, что сейчас сожгли. А теперь расходитесь, здесь не на что смотреть.

***

Позже я поймал Джексона Уолша по дороге домой. При виде меня он стушевался, решив, видимо, что я хочу его избить. — Нет, прошу... Я извиняюсь! Я не хотел, я совсем не хотел! — пролепетал он, нервно выставив вперёд руки. — Так, а теперь успокойся и внятно объясни, почему ты это сделал, — сказал я предельно ровным тоном, показывая, что готов на мирный диалог. — Рой сказал мне, что если я этого не сделаю, Уотсон отселит моих детей обратно к нам. Прости, Зак. Ты мне друг, но семья дороже. — Что ты сейчас сказал? — Ты мне друг... — До этого! — Джордж отселит детей обратно к нам. — Рой не уточнил, помогает ли Джордж краснорубашечникам? — Нет, не уточнил... Но у Гаррисона есть некоторое влияние на Уотсона, так что это вполне реальная угроза. — Понятно. Спасибо, можешь идти домой... Я понимаю, почему ты это сделал, но, пожалуйста, впредь не позволяй кому бы то ни было грозить твоей семье. Особенно таким, как Гаррисон. 6 Всё так и не так — Где сейчас Омелия? — Она наверху, с отцом, восстанавливает то, что краснорубашечники не успели пожечь. — Хорошо. Я думаю, нам есть, что обсудить. — Что обсуждать? Нам плюнули в лицо, нас втоптали в грязь и оскорбили мою жену. Что тут можно обсуждать? — Я не совсем согласен. Конечно, то, что с нами сделали — неправильно. Но, вместе с тем, произошедшее правильно с той точки зрения, что раз они открыто выступили против нас, раз они начали жечь нашу символику – это значит, что мы их напугали. Это хорошо, потому что это означает, что у нас появилось влияние, а значит, мы всё делаем правильно. То, что они сделали с нами — мерзко, но это часть процесса. Огня без дыма не бывает. Мы должны продолжать бороться. — И как ты планируешь вести эту борьбу? Хочешь устроить здесь гражданскую войну? — Я надеюсь, что до этого не дойдёт. Но, если это окажется необходимым — то да... Я сейчас разговаривал с Джексоном, он рассказал мне пару интересных вещей... После этого я пересказал ему диалог с мистером Уолшем. — Чёрт, я так и думал, что этот старый идиот как-то во всём этом замешан! — Почему ты так уверен, что Уотсон помогает краснорубашечникам? — Это логично. Думаешь, Джордж по одной лишь доброй воле позволил тебе просто так взять и нести на территорию общины новаторские взгляды? Подумай сам: стал бы он открыто оспаривать мнение моего отца, особенно в вопросах жизни общины? Они лучшие друзья уже более тридцати лет, они основывали это место вместе. К тому же подобное «великодушие» с его стороны выставляет его в лучшем свете, демонстрируя его номинальную добродетельность и широту взглядов. Он не ждал от тебя, что ты сможешь сделать из «Основателей» что-то серьёзное. А теперь он испугался и явно хочет вернуть общину в статус-кво. Ему и так комфортно в своём застойном соку, естественно он не хочет что-то менять. — Да, согласен, это логично. И что ты предлагаешь делать? — Я думаю, нам нужно показать всем, насколько Уотсон не легитимный управленец. Проще говоря, добиться его отставки. — С другой стороны, мы можем с ним договориться, — оспаривал я. — Не вижу в этом смысла. Джордж — упёртый осёл. Даже если ты найдёшь с ним компромисс, Уолш прав в том, что Рой имеет на него влияние. Уже лет пять как Уотсон здесь ничем не управляет. А вот Гаррисон, наоборот, за это время поднялся. Членом совета он стал три года назад. Я же регулярно присутствую на собраниях и вижу, как он во множестве вопросов ненавязчиво подталкивает Джорджа в выгодном себе направлении. Даже мой отец не всегда это замечает. — Проще говоря, он — «серый кардинал». — Именно. — И мы ничего не можем с ним сделать? — Боюсь, что нет. Он привык держать всё под контролем. Но ты — другой. Ты человек извне. Он не понимает тебя, а значит, не может контролировать. Не думаю, что есть шанс с ним договориться. — Ему меня не запугать. Я видел слишком многое для того, чтобы бояться. Чарльз достал из кармана фляжку. — Будешь? — Да, спасибо… — сказал я, отхлебнув немного. — Вообще, я стараюсь не пить. Но сегодняшний день получился какой-то совершенно безумный. — Это точно, — сказал он, сделав пару глотков — Уотсон, Гаррисон, краснорубашечники... Мне кажется, мы близки к тому, чтобы вляпаться в некоторое дерьмо. — Именно поэтому мне и нужна твоя помощь. Я не справлюсь один. — Я готов идти за тобой, но я хочу, чтобы ты был со мной откровенен... — Нет проблем! Можешь спрашивать меня о чём угодно, я отвечу! — Я давно хочу задать тебе один вопрос... Расскажешь, кто эти люди, которым ты постоянно шлёшь письма? — О, вот как... Расскажу, конечно. Это Лютесы. Близкие мне люди из Нью-Йорка. Они учёные, брат и сестра, Роберт и Розалинда Лютес. — Учёные? И что они изучают? — Физика... Ну, не совсем физика в её классическом, ньютоновском понимании, а особый тип этой науки. Я полагаю, о квантовой физике ты никогда не слышал? — Нет. Возможно, где-то краем уха, а так не знаком. — Вот и я не был знаком... Да и после знакомства, не могу сказать, что всё понял. Если кратко, то классическая физика — это наука, определяющая некоторые постоянные, незыблемые законы. Земля круглая, яблоки падают на землю, всякое действие рождает противодействие и так далее. Верно? — Верно. — А квантовая школа изучает непостоянное и настаивает на неустойчивости, изменчивости абсолютно всего вокруг нас. В их понимании, яблоки далеко не всегда должны падать. Я думаю, что ты рано или поздно познакомишься с Лютесами, и они объяснят всё это гораздо лучше, чем я. Скажу лишь, что это они во многом вдохновили меня на идею с Колумбией, это наш общий проект. — Интересно. И всё же объясни: ты религиозный человек, они люди науки. Откуда мог возникнуть столь необычный союз? — Я и сам порой этому удивляюсь, если честно. Я думаю, дело в том, что во многом мы с ними оказались родственными душами. Мы оба по-своему безумцы и авантюристы, у нас общие амбиции и мы в равной степени «не от мира сего». Мне думается, особая прелесть нас и нашего союза заключается в некоторой неправдоподобности. В какой-то степени, мы дополняем друг друга. Там где они видят символ математический, я вижу символ поэтический. Они не особо коммуникабельны, а я, наоборот, плотно вплетён в социум. Они просчитывают, а я действую. А ещё мы одинаково любим музыку. Вагнер, Чайковский, Верди... Скажи, ты ведь так великолепно играешь на органе. Неужели ты никогда не слышал живого исполнения этой музыки? — Нет, никогда... Я мечтаю послушать вживую Вагнера. Я думаю, он мой кумир. — Ох, друг мой, это целый мир, который я хочу тебе показать! Огромный, прекрасный, удивительный! Первое, что мы сделаем, как только мы вырвемся из этого болота — это сходим в оперу! — Да, ты прав! К чёрту! К чёрту это место! — Абсолютно! Мы сами пишем свою судьбу, дружище. И сами меняем мир вокруг себя. Я надеюсь, что больше не увижу уныния в твоих глазах! — сказал я, дружески похлопав его по плечу. — Ни за что! — ответил он, счастливо улыбаясь. — Это прекрасно, друг мой... А теперь прости, но мне пора идти. Надо хорошо выспаться. Завтра у нас будет трудный день, у нас много работы. У меня есть план. — Что за план? — Увидишь. 7 Красильщица На следующее утро, до наступления рабочего дня, я заглянул в рабский барак. Я решил, что раз Рой и его кранорубашечники позволили себе жечь наши вещи, то я точно так же могу позволить себе переманить на свою сторону того, кто красит им рубашки. Первым делом я решил поговорить с местными чернокожими. Даже если никто из них не красит вещи (учитывая статус Роя, я в этом сомневаюсь), они, по крайней мере, должны знать того, кто красит, так как они посещают дома всех людей в округе. Барак был исключительно грязным и неухоженным местом. Двенадцать кособоких, сколоченных на скорую руку кроватей с грязными соломенными матрасами были выставлены в два ряда по обе стороны помещения. Вместо пола голая земля, деревянная крыша местами прогнила и протекает, один умывальник и туалет на всех. А ещё в воздухе неприятно попахивало какой-то кислятиной. Отличные жизненные условия, ничего не скажешь. Я застал рабочих за завтраком. Найти среди них красильщицу оказалось не так сложно: я сразу определил её по красным пятнам краски на пожелтевшей от времени белой рубашке. Невысокая, щуплая девчонка с короткими тёмными волосами. — Эмм... Доброе утро! — обратился я к ней. — Есть минутка? Мне нужно с тобой поговорить. — Э... Да, есть, конечно... — сказала она немного удивлённо. — Я буду снаружи. *** Она стояла прямо передо мной. По ней было видно, что ей очень неловко. Она явно приучена к мысли, что если белый господин зовёт на личный разговор — это ничего хорошего не сулит. — Итак, у тебя есть имя? — Фицрой... Дейзи Фицрой. — Это хорошо. Моё имя Захария Комсток. — Я слышала о вас. Вы из «Основателей», верно? — Да, что-то вроде того. — Чего вы хотите? — Ты та, кто красит форму краснорубашечникам? — Да, это я. — Я хочу, чтобы ты работала со мной. Нам нужны новые люди и помощь с восстановлением сожжённых вещей. — Я могу работать с вами. Но прежде вам следует обсудить этот вопрос с мистером Уотсоном — он мой хозяин. — Хорошо, я это с ним обговорю. Так ты согласна? — Почему вы спрашиваете? — В смысле? — Я всего лишь рабыня, — я заметил нотку сарказма в её голосе. – К чему вообще интересоваться моим мнением? — Да, у нас разный социальный статус. Да, мы не равны. Но я не вижу в этом причины обращаться с другим человеком, как с мусором. — Простите, я просто... Я не против того, чтобы помогать вам. Омелия добрая женщина, она не заслужила того, что с вами сделали. Мне жаль, что так получилось. — Кому вообще пришла идея выкрашивать рубашки в красный цвет? — Мне... Ну, то есть, как мне... В общем, Рой и его друзья сидели и спорили, что должно стать символом для их объединения, а я в этот момент чистила их стол и подносила выпить. Их спор всё никак не кончался, а у меня впереди ещё было много работы, так что я, как бы между делом, сказала, что красный – идеальная природная противоположность синего. Почти как белый и чёрный. Меня, конечно, сразу заткнули. А через пять минут у Роя появляется «гениальная идея» выкрашивать их рубашки в красный. — Неплохо. А ты, похоже, грамотная девушка, да? — Умею читать... Немного. — Это хорошо... Можешь идти, заканчивать завтрак. Я скоро вернусь. *** Я застал Джорджа на кухне за приготовлением завтрака. — ...О, привет, Зак! Кофе будешь? — Да, спасибо, — ответил я, перехватывая кружку. — Что привело тебя сюда в столь ранний час? — Дело есть. Дейзи Фицрой. Я хочу, чтобы она работала со мной. Помогала Основателям. — Вот значит как? А почему именно она? — Она помогала Рою и я хочу с ним поквитаться. К тому же лишняя пара рук никогда не повредит, тем более она производит впечатление достаточно грамотной девчонки. — За сколько ты рассчитываешь её купить? — спросил Джордж, отставляя свою кружку в сторону. — В смысле? — с недоумением покосился на него я. — В прямом. Дейзи — дочь ниггеров, которых когда-то приобрёл мой отец. Это моя законная собственность. Пойми меня правильно, Зак, я не могу отдать её бесплатно. Тем более, она ещё молодая и работящая. Так сколько ты готов отдать за Фицрой? — Ну... Я не особо в курсе нынешний расценок на людей... Долларов пятьдесят, наверное? — Этого мало. Сто долларов — это минимум, за который я готов её отдать. Чужому человеку я бы отдал за двести, но тебе как зятю готов сделать хорошую скидку. Так ты согласен? В его голосе чувствовалась некоторая ехидность и высокомерие. И несложно было понять, почему. Он пытался сунуть мне палки в колёса. Я мог вручить ему эти злосчастные сто долларов, но это были практически все мои сбережения. А затем мне бы пришлось влезть в долги, чтобы тянуть все оставшиеся полмесяца. Я не собирался так унижаться, тем более перед ним. Нужно было озвучить аргумент, который убедил бы его отступиться. И он у меня был. — Слушай, Джордж, заканчивай этот цирк. Я знаю, что ты помогаешь краснорубашечникам. И, я полагаю, ты так или иначе приложил руку к их вчерашней акции. — Как... Ты доказать-то это можешь? — спросил он. — Вещественных доказательств нет. Но я знаю, как минимум, пару людей, готовых засвидетельствовать в мою пользу. Народ сильно напряжен после вчерашнего. Думаешь, подобное обвинение пройдёт тебе даром? Даже если не будет скандала, тебе уже не будут полностью доверять. Ты хочешь этого? Он ничего не говорил, лишь глядел на меня слегка шокировано, словно я только что его предал. Я не получал удовольствия от того, что делаю, но в тот момент его лицо налилось такой яркой краской, что я с трудом сдержал напрашивающеюся ухмылку. — Ты знаешь Джаспера. Он не успокоится, пока вы не возместите нам всё, что сожгли. Я же предлагаю следующее: дайте мне Фицрой — и я прощу вам все долги. Идёт? — Тащи сюда ручку и бумагу — будем делать расписку, — сказал Джордж подавленным голосом, видимо, мысленно сосчитав до десяти. Дрожащей рукой (как и у любого «просохшего» алкоголика в стрессовой ситуации), он выписал мне документ. — Спасибо, Джордж. С тобой приятно иметь дело, — сказал я с долей сарказма. — Ты с ней осторожнее, Комсток. Фицрой – девка гордая. Один раз она уже пробовала бежать. Кто знает, может, побежит ещё, — произнёс Джордж, будто намекая на что-то. — Ясно, — окликнул я из коридора, почти не обращая внимание на его речь. И ушёл, не прощаясь. 8 Срыв Сегодня у мистера Уолша счастливый день: у него благополучно родилась двойня — мальчик и девочка. И пока семья встречает новорожденных, я сижу у себя дома и смотрю на отброшенный в стену стул, перевернутый стол и битые чашки. Я отвратителен. Конечно, я не желал зла ни Джексону, ни тем более его семье. В какой-то мере я даже рад за него. Я думал, что смогу держать себя в руках, но когда я пришёл домой, я просто перестал себя контролировать. Я в очередной раз вспомнил всё, до мельчайших подробностей. Я никогда не просил от жизни многого. Я не герой и не воин. Я никогда не был тем, кто рождён для великих свершений, хотя родители, вроде бы, говорили мне обратное. Но всё-таки, меня занесло сюда: в место, где я не должен был быть, чтобы сделать нечто, о чём ни один здравомыслящий человек и не подумал бы. Как говориться: «Хочешь рассмешить Бога...» Внезапно раздался стук в дверь, от которого я вздрогнул, выпав из состояния подавленного транса. Я быстро поставил стол и стул и сгрёб наиболее крупные осколки под комод. И затем открыл дверь. — Добрый вечер, Зак, — сказал Джаспер. — Могу я войти? — Да, конечно, — ответил я, пропуская его. — Присядь, — пригласил он за стол. — Нам нужно поговорить. По его тону было понятно, что он не для дружеской беседы пришёл. — Хорошо... Может, стакан воды? — Нет, спасибо. — Так в чём проблема? — Джордж сказал мне, что сегодня утром ты пытался его шантажировать. — Я... — Не перебивай меня, пожалуйста. Я дам тебе слово... Ты разозлил его, Зак. Он всерьёз обсуждал со мной возможность выгнать тебя из общины. Но я не хочу делать поспешных решений и не хочу, чтобы вы ссорились. Тем более ты — его зять. Я верю в то, что разумные люди могут решить любой спор словами. Так что я пришёл сюда, потому что хочу выслушать твою версию и попробовать нам всем вместе найти какой-то компромисс. — Он рассказал тебе про Анну? — Джордж исповедуется мне каждую неделю. У него нет от меня секретов... Я искренне сочувствую тебе. И я хочу понять тебя. Понять, что тобой движет. — Джаспер, я... Колумбия... Я просто хочу оставить им что-то. Я хочу, чтобы хоть на земле, хоть на небе, но было место, где мы могли бы быть вместе... Я столько хотел бы ей сказать... — Но неужели Колумбия — это то, что тебе действительно поможет? Я думаю, что близкие нам люди остаются с нами. Не только в наших сердцах, как принято говорить, но и во всём, что связано с нами. Они всегда где-то рядом. — Я думаю, ты прав. И, возможно, именно это и есть то, что толкает меня вперёд. Я полагаю, что у каждого человека в этой жизни есть определённый долг. Колумбия — это мой личный долг. Это то, что я должен завершить, нравится мне это или нет. Она отдала свою жизнь и кровь ради меня. Кем буду я, если не отдам ей столько же? — Не знаю, я не в праве тебя судить. Я верю, что ты пойдешь до конца. Вопрос лишь в том, как далеко ты зайдёшь и не будешь ли ты жалеть о содеянном. — Я не знаю. Но это мой путь. Джаспер прервал разговор громким и долгим сухим кашлем. — Извиняюсь. Можно немного воды? Я налил ему стакан, после чего он жадно отхлебнул. — Прошу прощение, побаливаю немного... Слушай, Зак, Джордж не плохой человек. Он просто запутался. Он видит в тебе угрозу не потому, что презирает тебя, а потому что он слишком сильно привязан к этому месту и этим людям. Он видит в тебе угрозу, а я должен убедить его, что он ошибается. — Я не хочу конфликта. Я просто взял то, что считаю по праву своим. Я уж не буду говорить про то, что сама торговля людьми остаётся вне закона уже более тридцати лет... Слушай, а почему ты всю свою жизнь провёл здесь? Я имею в виду, что с твоими знаниями и талантом, тебе бы открыла двери любая церковь в стране. Неужели ты никогда не думал о такой возможности? — Думал, конечно, и не раз. Я скажу так: может где-то ещё моя жизнь была бы сытней и проще, органная музыка была бы чище, и я не носил бы поношенную рясу. Но моё место здесь. Я здесь уже более тридцати лет. Я повидал тут всякое: и радости, и горести. Эти люди — моя семья. Все, кто жил и живёт здесь — я знаю каждого из них по именам. Многие пасторы могут похвастаться тем же? Я ничего не ответил, он отхлебнул ещё. — Чарльз собирается оставить это место. Он планирует уехать в Чикаго, встретиться с дядей. Я не стану его держать и буду очень рад за него, если он найдёт себе место в большом городе. А мой дом здесь. — Я тебя понимаю... Извини, что я так с Джорджем. Просто мне с ним сложно. Я думаю, мы с ним в разных измерениях. — Он просто старый, одинокий человек. Ему тоже непросто. — Слушай, я согласен с тобой в том, что мы разумные люди и можем разрешить этот спор словами. Я готов помочь, но и мне нужна твоя помощь. — Рад это слышать. Если ты согласен, завтра после службы обсудим план действий. Думаю, нам придётся как следует всё обговорить... Внезапно, вставая из-за стола он резко закашлялся и упёршись руками в стол согнулся в хрипе. — Что с тобой? — забеспокоился я, подойдя к нему. — Ничего страшного... Больное сердце у меня... Не волнуйся, мне просто надо прийти домой, принять лекарство и поспать. Это пройдёт, не в первый раз. — Ты уж поосторожнее. — Годы дают о себе знать, от них не отвертишься... Слушай, а зачем ты занавесил зеркало? — спросил он, придя в себя и обратив внимание на необычную деталь моего интерьера. — А, это... Просто мне тяжело в него заглядывать. Иногда я себя не узнаю. — ...Однажды тебе всё равно придётся туда заглянуть. — Возможно. Но сейчас я не готов. 9 Раскол На следующий день ранним туманим утром я, как всегда, шёл на работу, обдумывая, что могут сказать мне Джаспер и его сын после службы и что должен сказать им я. Естественно, мне придётся пойти на определённые уступки. Но, если я хочу добиться своей цели, мне нельзя просто взять и идти вперёд напропалую так, словно за мои необдуманные действия мне ничего не будет. В главном я им, естественно, уступать не стану, но... Неожиданное отклонение от повседневной нормы. Из туманной белизны мне навстречу шагает Чарльз. И это странно, потому что в это время он уже в церкви вместе с отцом. Подойдя ближе, я понимаю, что всё совсем не так: его глаза красные, лицо бледное, пиджак нараспашку и сам он выглядит довольно измотано. — Боже, Чарльз, на тебе лица нет... Что случилось? — Папа... Он умер. — Как? От чего? Я только вчера его видел! — Он умер этой ночью. Сердце... Он даже не проснулся. — Он принимал лекарство? — Да. «Не помогло?» — уже хотел спросить я, но вовремя осёкся, осознав, какую страшную глупость я чуть было не проговорил. Только в этот момент я очень ясно осознал, что нахожусь не в меньшем шоке, чем он. Подобные вещи приходят неожиданно. Как утренний снег на голову. — Держись, друг, — сказал я вместо этого, прижимая его к себе. — Что нам теперь делать? — вопрошал он неведомо кому, уткнувшись лбом мне в плечо. — Сейчас это неважно... Не бойся плакать при мне, я всё понимаю. *** На похороны проповедника пришла вся община. Все, включая детей, никто не остался в стороне. Это был последний раз в истории «Алого поля», когда оно было по-настоящему единым. Первым слово взял, как и полагается, глава общины: — Дорогие друзья... Братья и сёстры. Сегодня мы провожаем в последний путь нашего общего друга Джаспера Грегори Брендона. Он был особенным человеком, светлым человеком, умным, проницательным. Он видел людей насквозь и умел в каждом найти что-то хорошее. Это редкость в наши дни. Он был прекрасным другом, мужем, отцом. Нам будет очень, очень его не хватать... Вместе с ним мы когда-то основали эту общину, вместе с ним мы прошли через многие трудности. Теперь ты можешь спасть спокойно, дорогой друг. Пока я жив, я обещаю, что с нашим наследием ничего не случиться... И я никому не дам попрать наши труды. Никому. Дальше были другие люди и другие речи. Многим было, что рассказать. Были соболезнования, благодарности, просьбы о прощении, истории из жизни. Но я практически ни во что из этого не вслушивался. Я смотрел только на Чарльза. Ему, как новому священнику, досталась роль ведущего обряд погребения, на что он сам добровольно вызвался, хоть его и пытались отговорить. Всё это время он стоял молча, практически неподвижный и двигал только руками, то потирая ладони, то выгибая пальцы на руках. В какой-то момент, его руку взяла в свою Омелия, и их пальцы очень плотно сжались вместе. Ей было не менее сложно, чем ему. Я думал о том, чувствует ли он то же, что чувствовал я? В конце концов, такие ли мы разные? Он лишь немного старше меня. Не считая моей столь убедительной маски, мы оба по-своему лишь маленькие люди родом из провинциальной Америки, на которых жизнь взвалила тяжкий груз. Я думаю, нам стоит держаться друг друга. *** На следующий день после похорон Чарльз пригласил меня к себе. Вопреки моим опасениям, Чарльз был готов действовать, и даже сильнее, чем раньше. — Как ты, Зак? — Я в порядке. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь. — Бывало и лучше. Но я справлюсь. — Если нужна моя помощь — только скажи. — Именно поэтому я и позвал тебя. Ты же помнишь о том, что после смерти отца его место в совете должно было отойти мне? — Да, помню. — Теперь оно твоё, — сказал он с грустной улыбкой и пожал мне руку. — Что ты имеешь в виду? — Я отказался от места отца в твою пользу. Теперь ты член совета. — Зачем, Чарльз? Это же твоё наследство. Думаешь, люди тебя поддержат? — Уже поддержали. Я провёл внеочередное собрание, где всё разъяснил и более половины общины согласились с моим решением. Думаю, мы даже могли бы сказать Рою спасибо, его поджоги сильно сплотили нас как партию. — Получается, я теперь полноправный член общины? — Не только. Теперь «Основатели» абсолютно независимы, ты можешь сам влиять на жизнь «Алого поля», покуда ты не действуешь против Уотсона. — Спасибо. Ты даже представить не можешь, как много это для меня значит... Знаешь, я был готов к тому, что ты откажешься от участия во всём этом. Я бы, наверное, даже не стал с тобой спорить... Но я рад, что ты со мной. — Не стоит. Всю свою жизнь он был для всех примером. А теперь люди видят, что мы делаем всё, что в наших силах, чтобы не унывать, и они берут пример с нас с тобой... Мы должны стать для них хорошим образцом. 10 Честно про Свободу — Приветствую вас, друзья мои. Сегодня я хочу поговорить с вами о свободе. Как вы все знаете, Свобода — дама многоликая, ей дано множество объяснений, её природа на протяжении столетий трактовалось самым разным образом. Но есть одна положение, на котором сходится подавляющее большинство трактовок: Свобода — это то, что нужно заслужить. Франция отвоевала свою свободу, срубив монархии голову, Америка отстояла своё право зваться нацией в войне на уничтожение. Как вы можете видеть, свобода творится далеко не путём мирного хозяйства. То, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого — это бред. Будь это правда так, мы бы до сих пор считались Британской колонией и платили налоги. Всё гораздо проще: у кого-то она есть, а у кого-то нет. Индейцы спасовали перед кремневыми ружьями и штыками, африканцы сдавались в рабство практически без боя. Они не заслужили свободы. То, что их пустили в оборот — это не жестокость. Это дезинфекция. Очищение человечества от наиболее слабых представителей генофонда. Они сами позволили так с собой поступать. Нас пытаются убедить в том, что мы грешники, заставить нас почувствовать вину за то, что считалось нормой жизни и культуры на протяжении поколений. Но факты говорят о том, что мы не более грешны, чем волки, которые насыщают себя и своих детей, уничтожая наиболее больных и слабых членов стада. Я хочу, чтобы каждый, присутствующий в этом зале, понял одну простую вещь: Свобода — это не Святой дух, который спуститься к вам с небес на сияющих крылышках. Это не поцелуй ангела и не благородная муза. Свобода — это рыба, которое вы выложите на стол перед своими жёнами и детьми. Рыба, которое можете добыть только вы сами. Я хочу, чтобы вы поняли: легко нам не будет. Но «Основатели» и не ищут лёгких путей. Свобода пишется кровью. Я готов заплатить эту цену. Готовы ли вы? На этом пути я не приму оправдания слабостям, но если вы последуете за мной, я научу вас быть рыбаками. На этом всё. Спасибо за внимание. *** После собрания я неожиданно для себя встретил Джорджа. — Хорошая речь, Зак, — сказал он. — Думаю, ты не заметил, но я всё это время сидел на последнем ряду. — Что тебе нужно? — У тебя есть немного свободного времени? Мне нужно с тобой поговорить. — Да, время есть, а что такое? — Придём ко мне домой — увидишь. 11 Рыбаки Мы снова, как и при первой нашей встрече, сидели у Джорджа в кабинете. Только на этот раз это был ранний вечер. После того, как я отказался от его предложения выпить, Джордж зажёг светильник, достал из кармана ключ, пошарил в столовом ящике на замке и подал мне старую фотокарточку. — Скажи мне, что ты видишь на этой фотографии? Я внимательно осмотрел фото. На первый взгляд, всё было в порядке: на фотографии статный, одетый в хороший костюм мужчина с ровными короткими усами и аккуратной щетиной, положивший руку на плечо маленькому мальчику, лет двенадцати на вид. Они беззаботно улыбаются, выставив вперёд правые руки с оттопыренными большими пальцами. Эта пара производит приятное впечатление счастливых отца и сына. Но затем я обращаю внимание на странную тёмную кучу, которая высотой мужчине по пояс и которую я сначала принял за гору земли. И развернувшееся передо мной зрелище, приводит меня в ужас, от которого меня всего передёргивает. То, что я принял за землю, оказывается кучей мужских тел. Здоровых, совершенно голых чёрных мужчин, которые влезли друг на друга, сформировав что-то наподобие живой пирамиды. Они все в грязи, все так плотно прижаты друг к другу, что под определённым ракурсом это похоже на оргию. Я нахожу лицо одного, который повёрнут в сторону фотографа. В его глазах я читаю лишь тупое повиновение. Повиновение скотины, ведомой на убой. Я чувствую, как к моему горлу подкатывает ком. Я неловко переворачиваю фотографию так, что она при этом чуть не вываливается у меня из рук. На обороте написано: «Ричард Уотсон, август 1861». — Э-м... это ты на фотографии?... — Да, мне здесь тринадцать лет. Это я и мой отец. — Джордж... Это... Зачем? — Потому что мы могли. Мой отец сделал эту фотографию незадолго до начала гражданской войны. Он хотел, чтобы я был сильным и всегда помнил о том, что мы здесь хозяева и в наших руках власть. Власть не только над телом, но и над душами. — Что это значит? — Видишь ли, мой отец был профессором физиологии. Его всегда завораживал мир подсознательного, того, что мы прячем в глубине души. О чём он, кстати, хорошо пишет у себя в дневниках, — Джордж указал на книжную полку с трактатами и записями. — Когда я был совсем маленьким, он много путешествовал по Америке и собирал знания ведущих экспертов в этой области. Было даже время, когда он на полгода отправился в Европу. — Какое это имеет отношение к фотографии?! — было начал возмущаться я. — Терпение, Комсток! Я специально начал издалека, чтобы ты лучше вошёл в моё положение. Итак, мой отец не верил в силу кнута, как средства контроля. Он был убеждён в том, что, даже если бы не было Линкольна, привычная система всё равно должна была дать трещину. Нельзя всё время держать людей в страхе, рассчитывая, что они не перестанут бояться. Вдумайся, всего за какие-то два века мы, методом селекции и непомерных нагрузок, взрастили целое поколение рабов, которые оставались трудоспособны практически в любых условиях, были устойчивы к побоям и абсолютно неприхотливы. Своими же руками мы создали себе практически безупречных врагов, которые упорны, выносливы и превосходят белого человека практически по всем физическим параметрам. Но мой отец видел и другой вариант. Всю свою жизнь он стремился доказать, что разум сильнее, чем жажда воли или грубая сила. Он стремился к тому, чтобы поучение оставалась в мозгу, а не на теле. Хотел превратить послушание из принудительного акта в постоянный рефлекс, которому тело будет неукоснительно следовать. У него был жёсткий свод правил, касающихся как рабов, так и надсмотрщиков и даже хозяев. К примеру, он сократил половину рабочего штата и практически вывел из обращения кнуты, заменив их дубинками. Кнут, как он был убеждён, формирует безопасную дистанцию, которая делает надсмотрщиков трусливыми, и они начинают слишком полагаться на оружие. Отними у такого инструмент — что от него станется? Надсмотрщики должны были быть готовы скрутить взбунтовавшегося работника при любых обстоятельствах. Хоть голыми руками. Отец также доплачивал им за то, чтобы они ходили обнажёнными по пояс и носили боевую раскраску. Как он рассказывал, надзиратели вскоре сами отказались от доплаты. У него было ещё множество правил, касающихся самых разных аспектов поведения, но общая суть выражена в словах, которые он вынес в начале свода: «Когда тело кричит — разум слушает. Когда разум слушает — тело повинуется». Он зашёл очень далеко. Та фотография, что ты видишь, была сделана одним августовским утром. Посмотри на неё внимательно — ты не найдёшь на ней ни единого надсмотрщика, ни одного кнута или ружья. Мой отец просто собрал этих рабов и дал им команду раздеться догола и залезть друг на друга. Потому что он мог. Никаких споров и обсуждений — они просто взяли и сделали это. Молча. Он специально позвал меня, чтобы я смотрел на это. Он хотел, чтобы я видел, какая нам дана власть. Чтобы я увидел его триумф научной мысли. Чтобы я помнил и хранил всё это. Конечно, сейчас эти техники не применяются и практически забыты. Но я всё помню и держу в голове. Я верю, что однажды настанет день и в это поместье вновь придёт жизнь, и рабы будут как раньше пахать эти земли. Мы начнём всё сначала. Америка взрастила нас, и она не может просто так взять и выкинуть нас из собственной истории. — Джордж... Ты... Ты показывал всё это своей дочери? — Да, показывал. Ей было четырнадцать. Я был младше её на год, когда мой отец, в свою очередь, показал это мне... Отцу лучше знать. Сейчас я понимаю, что это было импульсивным решением, но тогда в моей голове всё было предельно ясно. Я хотел показать ей наследие, которое ей придётся нести. Показать, что мы и есть «рыбаки». — Теперь и мне всё ясно... — пробормотал я в ответ. Затем я бросил фотографию под ноги, резко вскочил и наступил на неё. А потом схватил обоими руками стул и со всей силы ударил им по столу Джорджа. Стул был из хорошего дерева, поэтому, вопреки моим ожиданиям, у него отломилась только ножка. То, что осталось от него, я швырнул в шкаф с книгами, от чего они посыпались на пол. — Пошёл ты, Уотсон! — проорал я в сердцах, развернувшись к выходу. — Какого чёрта ты творишь?! — кричал он, вскакивая из-за стола. — Не смей за мной ходить, мразь! — сказал я ему, распахивая дверь на выход — Видеть тебя больше не желаю!.. Счастливо оставаться! 12 Ещё одно письмо Лютесам Приветствую. Прошу прощения, что долго не писал, у меня была очень, очень трудная последняя неделя. Я очень надеюсь, что хоть у вас всё в порядке, потому что у меня не особо. Я чувствую, что Уотсон пересёк черту. Я думаю, он хочет сломить меня. *дальше следует краткий пересказ нашей последней встречи* Произошедшее с трудом укладывается у меня в голове. Наверное, только сейчас я осознаю, насколько мерзкий это человек. Он вырос в семье, где считается естественным подавлять и ломать волю других людей. Для него это норма жизни. И Аннабель он хотел сделать копией себя самого. Я просто рад тому, что она не похожа на него. Но дело не только в Джордже. Обстановка в общине накаляется. Я не хотел устраивать конфликт, но, похоже, именно к этому всё и ведёт. Смерть Джаспера многое осложнила. Он был для общины как генерал Ламарк, а теперь его нет. Алое поле раздробилось на два лагеря, практически никто не остаётся в стороне. Основатели, конечно, в большинстве, но к краснорубашечникам тоже присоединилось немало людей. И, честно скажу, эти господа меня нервируют. Учитывая то, что они уже с нами сделали, можно только догадываться, на что они пойдут дальше. За эту неделю я окончательно понял, как сильно не люблю красный цвет. В этой ситуации радует перевес в совете. К моему удивлению, на нашу сторону встал дипломатичный Джим Дэшвуд, тот, что «казначей». Объяснил он это тем, что, хоть он и не поддерживает идеи Основателей, грубые методы краснорубашечников ему нравятся ещё меньше. Видимо, численный перевес тоже сыграл свою роль. Док Робертс сказал, что мысленно с нами и будет поддерживать нас на собраниях, но как врач он обязан хранить нейтралитет. Джордж продолжает делать вид, будто хранит нейтралитет, хотя его интересы очевидны. Знаете, с каждым днём я всё больше осознаю, насколько сильно на меня повлияла ваша машина. Дело не только во внешних изменениях. Я чувствую, что та власть над измерениями, которую она даёт, стала для меня как наркотик. Порой я испытываю довольно ощутимую «ломку». В такие моменты мне вновь хочется вернуться в прошлое. Хоть я умом и понимаю, что это не принесёт мне ничего, кроме очередной боли и разочарования, мне всё равно безумно хочется попробовать. Это не проблема, конечно, просто личное наблюдение (вдруг вам понадобится). Я прекрасно осознаю, что если мы всё сделаем, как надо, и каждый из нас сыграет отведённую ему роль — у нас обязательно всё получится, рано или поздно. Чем раньше, тем лучше, конечно. Время ускользает, и я не хочу терять ни секунды. Я надеюсь, что скоро всё это закончится и мы наконец увидимся. Хочется уже поскорее убраться отсюда. Кроме того, я хочу познакомить вас с Чарльзом. Он славный парень, уверен, он вам понравится. Искренне ваш, Комсток. 13 Осуждённая — Идём за мной, Уотсон хочет тебя видеть — сообщил мне Рой сразу же, как только я открыл ему дверь. — С чего это ему вдруг хочется меня видеть? — Фицрой, — ответил он так, словно не услышал мой вопрос — Она пыталась бежать сегодня ночью. Её будут наказывать. Всё уже готово, ждут только тебя. — Что значит «все ждут меня»? — Сам увидишь. Пока я шёл за ним, я пытался проанализировать сложившуюся ситуацию. У Фицрой не было никакой мотивации к побегу: все эти дни она прилежно выполняла свою работу, Омелия относилась к ней хорошо и даже хвалила, а я сам порой подкидывал ей по четвертаку за труды. Так что для меня было очевидно, что вся эта «экзекуция», которую они собираются устраивать — не более чем жалкая профанация. Когда мы пришли на место и я увидел, как много людей собрались посмотреть на это зрелище, я лишь окончательно убедился, что Джордж решил сделать из этого публичное шоу с целью выставить меня в дураках. Среди толпы я заметил Чарльза и Омелию, которым происходящее не нравилось так же сильно, как и мне, и одно это дало мне некоторое облегчение. Все пришедшие собрались в кольцо вокруг «столба позора» — места, где наказывали провинившихся рабов. К нему сейчас была привязана обнажённая по пояс Дейзи. Привязана она была так, что я видел только её спину, но которой даже спустя два года были видны следы от шрамов, которые остались от прошлого побега. Она сжалась в страхе, готовясь к побоям. — Итак, как я вижу, Комсток уже здесь! — звучно провозгласил Джордж — Я полагаю, Рой тебе уже сказал про Фицрой? Её взяли с поличным прошлой ночью. Но, так как она твоя девка, сами наказать её мы не можем. Это должен сделать ты. С этими словами он дал мне кнут. — Ты ведь служил в кавалерии, верно? Думаю, тебе не нужно рассказывать, как этим пользоваться. Приступай. Конечно, я бы мог потребовать, чтобы её освободили, но тогда Джордж обернул бы это против меня, выставив меня слабым, малодушным и «выгораживающим своих». С другой стороны, подыгрывать ему я тоже не собирался. Надо было действовать хитрее. — Вы же понимаете, что я не могу наказывать кого-то, не имея на руках доказательств вины. У вас они есть? Джордж попытался принять беспристрастный вид, но его лицо выдавало плохо скрываемое раздражение. — Не понимаю, зачем это вообще нужно. Она же просто безграмотная дура, мы просто зря тратим время... Но, как скажешь, вот сумка с вещами, которая была изъята у неё при побеге. — сказал он, указав одному их охранников передать вещественное доказательство. Я взял у него холщовый мешок и внимательно осмотрел его содержимое: сухари, спички, ножик, железная кружка, холщовая накидка, бывавшие в употреблении бинты и прочие мелочи. Сложно к чему-то придраться. Я просмотрел все эти вещи один раз, второй... Я видел, что терпение Джорджа готово лопнуть в любую секунду, медлить было нельзя. И тут меня осенило. — Вы уверены, что это всё, что у неё было с собой? Вы точно всё проверили? — Да, абсолютно. Так что? Будешь и дальше откладывать? — Я могу доказать, что она невиновна. — И как же? — Лицо его побледнело. — Я не вижу тут нужной для побега обуви. То обноски, что у неё сейчас но ногах, совершенно не годятся для этого. Как вы могли заметить, на дворе февраль, сугробы ещё даже не начали таять. А учитывая, тот факт, что в её ситуации, она не смогла бы бежать по дороге, ей пришлось бы идти через лес. Я вас уверяю, уже через пару километров, она бы отморозила себе конечности и не смогла бы идти дальше. Так что максимальная опасность такого «побега» — это обморожение самой беглянки. Мне кажется, это не тот случай, который заслуживает серьёзного наказания. — То есть ты хочешь сказать, что не веришь в то, что она уже бежала один раз может сделать это опять? — процедил сквозь зубы Джоржд. — Я верю в то, что люди могут исправляться. А Фицрой была прилежной и послушной работницей, чему последние две недели была свидетельницей Омелия. Ведь так? — обратился я к ней. — Да, я целиком и полностью подтверждаю это, — отозвалась она — Пожалуйста, отпустите её! Ей же всего шестнадцать, она ещё ребёнок! К моей радости, я заметил, что людям стало интересно наблюдать за ходом спора. Они начали сомневаться. — Я тут решаю, отпускать или нет! — взвился Уотсон — То есть ты не доверяешь моему суду?! — Я просто говорю о том, что не нужно делать поспешных решений. Вполне возможно, один из ваших охранников заметил Фицрой идущей по улице ночью и с перепугу принял её за беглянку. Вы ведь вчера работали с ней допоздна? — вновь обратился я к Омелии. — Да, так всё и было, — быстро подхватила Омелия. — А говоря о вещмешке, могу заметить, что девочка могла просто хранить там припасы. Юные девушки склонны носить с всё собой, это не делает Фицрой беглянкой. Я был доволен, услышав из толпы одобрительные смешки. Я их подкупил, Джордж здесь больше не командует. — Полагаю, конфликт исчерпан? Джордж уставился на меня, покраснев как рак и гневно выпучив глаза. Я вырвал у него из рук контроль над ситуацией, и он больше не знал, что делать. — Нет... Нет, не исчерпан! Если ты не можешь этого сделать, значит, я это сделаю! Он схватился за плеть и начал вырывать у меня её из рук. — А ну отдай! — кричал он. Я не выдержал и одним сильным толчком повалил старика на землю. В моей руке был плотно сжат кнут. И, глядя на Джорджа, лежащего на земле, мне пришла в голову совершенно дикая мысль. Я внезапно осознал, что это идеальный момент для удара посильнее. В моей голове вырисовывались очень чёткие и явные картины того, как я это делаю. Может, мне даже удалось бы рассечь ему щёку или выбить глаз. Конечно, если бы я это сделал, началась бы массовая потасовка, а Рой или кто-то из его парней, скорее всего, пустили бы мне порцию картечи в грудь... Может это именно то, что мне нужно... Пока я об этом думал, Джордж уже поднялся на ноги. Вся его напускная важность развалились в труху. Его любимые серые брюки и пиджак сейчас были все в грязи и снегу, а сам он просто был полностью разбит. Мне даже стало его немного жаль. — Дайте мне поговорить с ней наедине, — сказал я, обращаясь уже к толпе. — Мы можем разрешить этот конфликт... И, Бога ради, накиньте на неё что-нибудь. Мы же не варвары. *** Мы с Дейзи зашли в сторожку, которая по совместительству была местной «тюрьмой» и располагалась неподалёку от места «суда». Я дал ей свою жилетку. На её узеньких плечах она смотрелась немного комично, но всё-таки она сидела на ней и даже немного ей шла. — А теперь не торопясь и по порядку расскажи мне, что они с тобой сделали. — Мистер Комсток, я не знаю... Ночью к нам пришёл Рой, сказал, чтобы я собрала свои вещи и вышла из барака. Я не хотела с ним спорить. Когда я это сделала, там меня уже ждали его парни. Они схватили меня, продержали здесь всю ночь, а затем утром вывели к столбу. — Это всё? — Да... Я не делала этого. — Я знаю, что не делала. Не бойся, я с ними разберусь. — Но почему они... Я никому не сделала ничего плохого. — Ты тут не при чём. Этот раздор между мной и Уотсон. Тебя просто использовали как пешку. — Эти люди... Они смотрели на меня. Они хотели увидеть, как меня бьют... Опять... — бормотала она, с трудом сдерживая слёзы. — Это не люди, Фицрой. Это толпа, — ответил я, утирая ей глаза рукавом. — Скажи мне, когда ты бежала первый раз, как это случилось? — Простая девчачья глупость... Я думаю, вы слышали про дочь мистера Уотсон, Аннабель? — Да, что-то слышал. — Она бежала отсюда, когда ей было четырнадцать. Два года назад я верила, что смогу так же... Я мечтала объездить всю Америку. Глупо, не правда ли? — Нет, совсем нет. И что было дальше? — А дальше меня поймали. После пропажи дочери главы патрули стали куда активнее. Мой побег заранее был обречён, тем более, что я совсем не знала местности за пределами общины... Так что я здесь. — Фицрой… Когда мы выберемся отсюда, я обещаю, ты станешь свободным человеком, у тебя будут все необходимые документы и деньги на первое время. Ты сможешь осуществить свою мечту. — Что вы... Что вы, мне вовсе не нужно... — пролепетала она, чувствуя себя крайне неловко. — Ш-ш... — успокоил её я, показательно приложив палец к губам — Просто следуй моим указаниям и всё будет хорошо. Понятно? — Да. — Сейчас ты выходишь отсюда и идёшь прямой дорогой обратно в барак. По пути ни на кого не смотришь и не оглядываешься. Джорджа с Роем я возьму на себя. Ясно? — Ясно... Скажите, почему вы это делаете для меня? Я же никто. — Я тоже был никем. Я думаю, мы можем быть полезны друг другу. А я не привык разбрасываться теми, кто может быть мне полезен. А теперь иди. — Спасибо вам, мистер Комсток. *** Я вернулся обратно к столбу. Толпа застыла в ожидании, пока я скажу своё слово. Джордж снял к тому времени с себя пиджак и кое-как обтёрся платком от грязи. Он выглядел совсем жалко. Не как лидер и важный человек, а как пробитый жизнью старик. Если бы я увидел его таким неделю назад — не узнал бы. «А ведь в другой реальности я бы мог к этому моменту сдирать с неё кожу», — неожиданно подумал я, глядя на столб, и от этой мысли меня передёрнуло. Вопреки моим ожиданиям, первым слово взял на себя один из краснорубашечников: — Какого чёрта ты себе позволяешь?! — выкрикнул мне кто-то из их группы. — Я позволяю? Я позволяю себе быть разумным и справедливым! — резко отрезал я. — Это то, что отличает нас от дикарей — мы можем решать проблемы рациональными методами! Я знаю, вы хотите меня осудить за мягкость, но прежде, чем это сделать, задумайтесь на секундочку: прямо сейчас, в эту самую минуту по всей стране орудуют сотни и тысячи цветных преступников. Воры, бандиты, насильники — вот с кем нам действительно надо бороться, вот против кого мы были созданы. А не с этой хрупкой шестнадцатилетней девочкой, которая не держала в руках ничего опаснее ножниц. Чего мы с вами стоим, если даже она может нас смутить? В ответ неловкое молчание. — Сегодня я — член общины и участник Совета пяти — был последним, кому сообщили о том, что мою работницу собираются бить плетью. Но в следующий раз я этого не потерплю. Отныне ни один суд в этом месте не будет проходить без моего участия. И я обещаю вам, в следующий раз, когда вы захотите кого-то осудить, вам потребуются весомые доказательства. Ни сказав ни слова, Джордж заковылял прочь. — На этом всё, можете расходиться по домам. Здесь не на что смотреть. *** После случившегося я не хотел никого видеть, но мои планы нарушил Рой, который поймал меня у самого порога. — Думаешь, это всё, Зак? — начал он давить меня, подойдя практически вплотную. — Думаешь, что теперь умный самый? — Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы ты и твоя банда оставили меня в покое. — В покое значит? Нет, так не пойдёт. Помнишь, что я сказал тебе при первой встрече? «Не создавай нам проблем, Комсток». Но ты, тем не менее, создал проблему. И теперь проблемы будут у тебя. — «Проблемой» я являюсь только в твоём понимании. Я просто делаю то, что должен. И ты мне не нужен. А теперь пошёл вон. — Очень важным стал? Ладно, пусть так. Но запомни, — тут он перешёл чуть ли не на шёпот, — как только мы разберёмся с тобой, проблемы могут возникнуть у Чарльза. Как тебе такая идея? Он явно не ждал, что я нанесу ему удар, а если и ждал, то явно не думал о том, что я умею бить или что у меня отложилась в сознании армейская выучка. Так что я резко ударил ему под дых, а когда он согнулся, обхватил ему шею и прижался к его уху. — Пока что я тебя терплю, Рой, — цедил я сквозь зубы ему на ухо. — Но если ты тронешь парня, Богом клянусь, я тебя уничтожу. С этими словами я его отпустил. В какой-то момент он был готов замахнуться и ударить в ответ. — Ну давай, ударь меня посильнее! У тебя одна попытка! Но вместо этого, он опустил кулак, а затем ехидно ухмыльнулся. — Нет, не здесь. Он развернулся и пошёл своей дорогой. — Ты ещё пожалеешь об этом, — крикнул он на прощание. 14 Желание летать Этой же ночью мы с Чарльзом делали ночную уборку в молельном доме: я мыл витражи, а он протирал полы. Так что у нас было полно времени для разговоров самого разного толка. — Знаешь, какой сегодня день? — спросил меня Чарльз. — Двадцать пятое февраля? — Уже за полночь, так что двадцать шестое. Всего два дня до конца месяца... Мы ведь добились того, чего хотели? — Я думаю, что да. — Ты уже решил, что будешь делать, когда всё закончится? — В общем, да. У нас появилась пара союзников в городе. Так что, я думаю, следующим нашим шагом должно быть расширение партии. Мы поедем по штатам, будем встречаться с людьми, найдём партнёров. У нас есть чёткая цель, есть определённый механизм работы и внятная концепция. Мы не пройдём незамеченными. — А ты слышал о Всемирной выставке в Чикаго? — Да, кое-что слышал. А что? — Мой дядя входит в круг организаторов выставки. Я сообщил ему о том, что стало с отцом. Он в ответ пообещал, что, если я приеду в Чикаго, он готов принять меня в любой момент и обеспечить всем необходимым. Я думаю, он может замолвить за нас словечко и дать нам, пусть маленькое, но место на выставке. Ты хоть представляешь, каких огромных масштабов это мероприятие? Это наш шанс представить Колумбию всему миру! — Идея хорошая. Я думаю, мы можем это использовать. Правда, не стоит надеяться, что наше видение Колумбии примут сразу и без вопросов. Политическая подоплёка проекта остаётся довольно спорной для множества людей. Но есть ещё один момент, делающий этот проект ещё более спорным и сложным. Я пока что об этом никому не говорил, ты будешь первый. Я надеюсь, что ты пока что будешь держать это в секрете. То есть, никому, даже Омелии. Хорошо? — Да, конечно, я умею хранить тайны. — Тогда слушай. Колумбия — это не просто город. Это утопия, которую я хочу поднять в небеса. — Что ты имеешь в виду? — Я знаю, что это звучит безумно, но Лютесы знают, как заставить город взлететь. И сейчас они близки к разгадке этой тайны. Мы не просто хотим построить анклав, мы хотим изменить мир. — Но... Зачем? — У меня свои причины. Было время, когда судьба отобрала у меня всё и я шёл по жизни, не ведая пути. Как во тьме. Это страшно Чарльз, это по-настоящему страшно. Но теперь я нашёл причину жить и сам вытягиваю себя из трясины. Когда-нибудь я расскажу тебе больше. Но сейчас не время. — Ты очень странная личность, Зак. Необычная. За эти пару месяцев, что ты здесь, я так и не смог найти ответ на вопрос: «Кто ты?». Но я вижу, как ты меняешь всё вокруг себя, как ты вдохнул жизнь в это болото. Я готов идти за тобой. Я хочу оставить это место, отправиться во внешний мир и жить в нём жизнью, в которой мой отец мог бы мной гордиться... Я хочу быть похож на тебя. — Поверь мне, моя судьба — это не тот жребий, который бы ты пожелал своим детям. Просто поверь. 15 Алое поле Этим же утром меня разбудил стук в дверь. Джордж стоял передо мной на пороге в поношенных брюках и старом клетчатом свитере. Мне почему-то пришла в голову мысль, что свой старый пиджак он больше никогда не наденет. — Я знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, Зак. Наши отношения не заладились, я знаю. Но сейчас я не хочу войны. Возможно, мы видимся в последний раз, так что я хотел бы сейчас пройтись с тобой и поговорить начистоту. Я думаю, нам многое нужно обсудить. — Куда ты хочешь меня отвести? — О, это особое место, о котором знаю только я и Джаспер... знал. — И что от меня нужно? — Я просто хочу поговорить. Никаких краснорубашечников, никаких конфликтов, никакой лжи. Только ты и я. И наш разговор. — Хорошо, я пройдусь с тобой. Дай мне пару минут, я должен переодеться... Я закрыл дверь. Я понимал, что идти с Джорджем — это риск. Тем более, что после вчерашнего, он, скорее всего, немного не в себе. Но я хотел дать ему шанс. Мне не хотелось завершать отношения с тестем на подобной ноте, каким бы ублюдком он не был. Я решил, что честный разговор может быть полезен нам обоим. К тому же, даже если он каким-то образом попытается застать меня врасплох (во что я мало верил) — это всё равно лучше, чем если бы он вломился ко мне в дом ночью, как поступили с Фицрой. Тут я хотя бы буду готов. Я хотел поставить точку в этом конфликте раз и навсегда. Кстати, о Фицрой. Вчера вечером она приходила ко мне и сказала, что хочет как-то продемонстрировать свою благодарность. Она предложила прийти утром и навести у меня дома порядок, тем более, что женской руки ему явно не хватает. Я объяснил ей, что долго оставаться здесь не собираюсь, но она настояла. Так как у меня действительно был лёгкий бардак (осколки, например, я так и не убрал), я не стал с ней спорить, тем более, что видел, что она искренне хочет помочь. Она должна была подойти через четверть часа. Так что я решил себя обезопасить и оставил на столе записку, написанную максимально крупным и чётким почерком: «Фицрой, как можно скорее передай это послание Чарльзу. Чарльз, Джордж решил показать мне некое «особое место», о котором знал твой отец. Ты знаешь, о чём он? В любом случае, сейчас 9:45. Если я не вернусь через час — собирай людей. Комсток». Затем, поразмыслив немного, я решил прихватить с собой на всякий случай хорошо наточенный нож для конвертов, который заткнул за пояс сзади, скрыв под подолом пиджака. *** Мы шли с Джорджем через лес. Густой и крайне неприветливый лес, в который явно давно не ступала нога человека. Джордж шёл по этой дороге, как у себя дома, а я раз за разом спотыкался о корни и отталкивал от себя ветви. Наконец-то мы вышли в некое поле, в центре которого был холм, а на холме возвышался чёрный крест. — Что это такое? — спросил я. — Увидишь. Нам туда, — сказал он, указав на крест. Поле было покрыто слоем снега, достающим по щиколотку. Из под белоснежного снега то тут то там торчали какие-то странные цветы, от которых в это время года были только тонкие стебельки и головки, черные, как уголь. На фоне такого же чёрного креста и свинцово-серого неба, эти цветы выглядели как маленькие паломники, пришедшие на поклон. Когда мы поднялись на вершину холма, я смог внимательнее рассмотреть крест. Он был, как минимум, раза в полтора выше человеческого роста. А ещё он не был чёрным — он так обгорел. — Так что же? Ты скажешь мне, что это? — Зак, помнишь, ты спрашивал меня, почему это место зовут «Алым полем»? — ...Ну, припоминаю. — Ответ прямо у тебя под ногами. — Что ты имеешь в виду. — Присмотрись к этим цветам повнимательнее. Как думаешь, что это? — Понятия не имею. Я не флорист. — Это маки. Именно здесь почти тридцать лет назад я и пятеро моих товарищей, заключили клятву, которая гласила, что мы и ни один из нас никогда не забудем того, что с нами сделали северяне и какую жертву принесли наши отцы и деды ради нашей родины. Алое поле начиналось здесь, мы вшестером его основали. С тех пор, все, кто тогда стояли со мной здесь, либо ушли от нас, либо умерли. Мы с Джаспером были последними. А теперь я остался один. — Почему именно здесь? — А разве ты не понимаешь? Красные маки — алая кровь. Есть поверье, что маки растут на земле, где прошла война, где было кровопролитие. Лучше земли, чем эта, для подобных цветов не придумать. Кроме того, само это место особенное. В нём есть что-то дикое, выходящее за рамки нашего рационального бытия. И летом воздух здесь особенно густой, сытный, пьянящий. Когда я был моложе, я дышал им полной грудью. Сейчас я так уж не смогу. Жалко, что ты не приехал к нам весной. Ты бы мог оценить это место во всём его великолепии. — ...Да мне, в общем, и так неплохо, — ответил я неуверенно. — Скажи мне, Зак, почему ты приехал сюда? — спросил он так, словно не услышал меня. — Я ищу ответы. Мне хочется понять смысл своего существования. — И как продвигаются поиски? — Вполне неплохо. Я думаю, я приближаюсь к цели. Но ещё так много нужно сделать... — И тебе нужны для этого мои люди? — Они не «твои люди», Джордж. Каждый из нас сам делает выбор. — Я их взрастил, я им дал эту землю и пищу. Они мои люди. Но «Основателей» я отвергаю даже не из-за этого. Ты нарушаешь естественный ход вещей, Зак. Ты вторгаешься на территорию, в которой не имеешь понятия. Наша организация не встала на ноги в один день, это была долгая и трудная работа. Но мы поднялись, потому что сознательные люди приняли нас. А сейчас ты пришёл и ломаешь рабочий механизм. Ты не понимаешь нашу суть. Мы не просто шайка парней в белых балахонах, мы защитный инстинкт народа, мы его душа, мы его оголённый нерв. Мы та сила, которая найдёт себе выход в любом виде. Поверь мне, настанет день, и миллионы наших последователей будут маршировать по улицам Америки. Может, это случиться не завтра, не через год и не через тридцать лет, но это обязательно случиться. Это неизбежно. — Возможно. Но у меня свой путь и свой план. — Всё, что ты делаешь — это подгоняешь рост дерева. Такое дерево не может дать хороших плодов. — Пускай так. Но я готов пойти на такой риск. Я делаю только то, что должен делать. — Значит так всё и закончиться, и ничто тебя не остановит? — Всё, что я хочу от тебя — это чтобы ты не стоял у меня на пути. Твоя жизнь мне не интересна. — Видимо, нам с тобой не договориться. Мне жаль, что так получилось. С этими словами он встал перед крестом на колени. — Что же... Комсток, помолишься со мной? Я не знал, что ответить. — Да... Да, почему нет? — только выдавил я из себя и сел рядом. — Господи! Когда мы спотыкаемся на пути к добру — поддержи нас! Когда мы падаем — подними нас! Когда мы тяжело придавлены несчастьем — освободи нас!.. Он ещё несколько минут читал довольно странную молитву, которой я не слышал ни у себя в приходе, ни где-либо ещё. Я же делал вид, что втянут в этот процесс, но на самом деле больше всего мне хотелось убраться отсюда куда подальше, обратно в мир рационального. Это место нездорово и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это. Беспокойство сменилось паникой, когда я сначала услышал за собой шаги, а затем, когда попытался встать, почувствовал, как мой затылок поцеловался с дулом двуствольного ружья. — Ну, здравствуй, Комсток, — голос Роя я узнал сразу. — Нам обязательно всё сводить к такой пошлости? — спросил я Джорджа, подняв руки, абсолютно спокойно, скорее потому что был в шоке и не вполне осознавал ситуацию. — Все трагедии заканчиваются одинаково, — заметил Джордж. — Хех... Тут, скорее, трагикомедия. — Кончай свою болтологию, пошёл! — прервал меня Рой, толкнув в затылок. *** Они стояли передо мной, я был загнан в угол, прижат к какому-то старому дереву, на самом краю поля. Они просто смотрели на меня. Видимо, проверяли, не вооружен ли я. Не знаю, как долго длился этот момент, но в какой-то миг у меня возникло желание спросить: «И что теперь?». И в ту самую секунду, как у меня появилась такая мысль, Рой резко ударил мне прикладом по лицу. Я отшатнулся назад и, лишь схватившись рукой за ствол дерева, не упал. Кажется, он перебил мне нос. По крайней мере, воздух я глотал ртом. Затем он ударил по животу. Тут я не устоял и упал перед ним на колени, специально погрузившись лицом в снег. Я почувствовал, что Рой готовится к следующему удару по спине. Я вспомнил, что взял с собой нож и, делая вид, будто я пытаюсь прикрыться рукой от приклада, быстрым движением вытащил его и воткнул Гаррисону в ногу, чуть повыше ступни. Лезвие вошло не слишком глубоко, но достаточно, чтобы он взвыл и схватился за рану. Воспользовавшись секундным замешательством, я кое-как поднялся и бросился наутёк. В мою сторону была произведена пара выстрелов, но, очевидно, сделанных навскидку. Сейчас им не до меня. Я бежал сквозь чащу, надеясь запутать следы. Я бился лицом о ветки, отталкивался от деревьев, спотыкался. Я сбросил с себя пиджак, потому что он всё время цеплялся за сучья. Я задыхался и потел, ища выход из этого жуткого лабиринта. Всё время мне казалось, что я слышу за собой шаги. А затем моя нога предательски зацепилась о некий корень. Я упал вперёд и ударился головой о дерево, после чего я потерял сознание. Не знаю, как долго я пролежал вот так, но в себя меня привели их голоса. — Это его пиджак, а значит он где-то поблизости! За мной! Я ощупал лоб и понял, что разбил его в кровь. Попытался подняться на ноги, но резко был поставлен на место острой болью в ноге. Судя по всему, у меня было растяжение или даже вывих. С такой ногой не то, что бежать — ходить проблематично. Так что всё, что мне оставалось делать — попытаться спрятаться где-то поблизости. Я заполз под кусты, стараясь заметать следы на снегу, и стал ждать. Я затаился, практически задерживая дыхание. Пальцы коченели, одежда промокла практически полностью. Когда я подумал, что хорошо бы попробовать ползти дальше, пока я не потерял сознание от обморожения, меня со спины схватили за шиворот. Рой пинками выкатил меня на небольшой открытый участок, где я и споткнулся. Он колотил меня ногами, бил по лицу, тыкал в меня прикладом. Я чувствовал, что он даже не намерен добивать меня пулей, он просто хочет забить до смерти. — Эй, Рой, отвлекись на секунду, — неожиданно прервал его Джордж. — Чего тебе? — недовольно пробурчал он, оглядываясь. В руках у Джорджа был револьвер. И как только начальник охраны встретился глазами с дулом, он незамедлительно пустил ему пулю в лоб, пробив голову насквозь. Затем он кинул револьвер мне. Я уж было потянулся за ним, но он лишь произнёс: — Даже не пробуй, это была единственная пуля. — Но... В чём смысл? — попытался я произнести максимально чётко со своей разбитой губой. — Этот хмырь хотел занять моё место после того, как меня не станет. Лучше уж никто, чем он... — он подобрал двустволку — Если бы мы просто убили тебя, у людей возникли бы вопросы. А так ситуация предельно ясна: вы с Гаррисоном решили выяснить отношения, началась драка, обернувшаяся перестрелкой, Рой погиб первым, ты чуть позже. Одним камнем двух паразитов. — Не очень реалистично. Стрелок из меня так себе. — ответил я, сплёвывая кровь. — Простой люд проглотит. — А Чарльз — нет... — С Чарли я разберусь. — сказал он, направляя на меня ружьё. — Анне бы это понравилось? — А вот это уже не твоего ума дела, — отрезал он, взводя курок. Я закрыл глаза, надеясь на быструю смерть. — Никого ты не убьёшь, Уотсон. — окликнул нас голос Чарльза. Он и мистер Уолш с ружьём вышли из-за чащи. Всё-таки Фицрой доставила ему записку. — Как вы здесь оказались? — Джордж повернулся к ним. — Думаешь, отец не показывал мне это место? К тому же за пределами имения вашу пальбу не услышал бы только глухой. — Это уже неважно. Вы только всё усложняете. — сказал он, наведя на них ствол. — Я не хочу вас убивать. Но если вы встанете у меня на пути, мне придётся это сделать. — Мистер Уотсон, прекратите! — сказал Уолш, блефуя оружием в дрожащих руках. — Это нужно остановить. Пожалуйста, просто сложите оружие и сдайтесь. — Мне жаль, Джексон. Джордж ударил его по лицу прикладом, повалив на землю, а затем он навёл ружьё на безоружного Чарльза. Из последних сил я опёрся на здоровую ногу и повалил на лопатки Джорджа, прежде чем тот надавил на спусковой крючок. Он пальнул мимо. Я навалился на него и стал раз за разом бить его по лицу, разбивая физиономию в кровь. Удар. Удар. Удар. Я ору на него: — Она твоя дочь, ублюдок! И ты оставил её! Оно того стоило?! Получил то, чего хотел?! Скажи мне! Скажи мне! Удар. Удар. Удар. Я оставил ссадины на костяшках пальцев. Удар. Удар. Удар. Его морда превращается в кровавое месиво. — Зак, остановись! — окликнул меня Чарльз. — Хватит! Я прихожу в себя. Я измотан, у меня кружится голова, но я нахожу в себе силы встать, чтобы подбодрить Чарльза. — Я в порядке! Я в полном порядке... — с трудом произношу я. И, сделав пару вялых шагов, я падаю на землю и теряю сознание. 16 Пилигримы — Зак, я давно хотела спросить тебя... Почему баптизм? — задаёт мне вопрос Аннабель. — Что ты имеешь в виду? — Я хочу сказать, что у тебя было множество вариантов. Ты бы мог сделаться католиком, например. Почему же ты выбрал именно баптистскую купель? — Это сложно объяснить, Анна. Наверное, дело в отношении разных церквей к человеку. В «классическом» христианстве человек — это раб божий и, соответственно, основная задача человека — беспрекословное повиновение божиему замыслу. «Кто не со Мною, тот против Меня» — помнишь? — Да. — А баптизм утверждает за человеком право на свободу воли. Право сделать свой сознательный выбор и встретиться лицом к лицу с его последствиями, право совершить ошибку и поплатиться за неё. И право начать жизнь заново, с чистого листа. Я думаю, это то, что в тот момент мне было нужнее всего. — Я понимаю. Я думаю, что чувствую то же самое. — сказала она, прижимаясь ко мне. — Давай мы оба попытаемся забыть собственное прошлое. Оно для нас не таит ничего, кроме боли. — Я согласен. Пусть так и будет... — ответил я, поглаживая её волосы — Пусть так и будет... *** Я проснулся в постели. В окошко над моей кроватью бил яркий свет утреннего солнца, до боли слепящего едва открывшиеся глаза. Я попытался подняться, чтобы его занавесить, но резкая щемящая боль в животе заставляет меня ещё сильнее растянуться в постели. — Ты лежи, Зак, лежи... — слышу я немного взволнованный голос Чарльза. — Окно... Ради Бога, закрой! Чарльз прикрыл его тюлевой занавеской, и в комнате стало чуть темнее. Я оглянулся и понял, что лежу в кабинете лечебницы. Я попытался оценить своё состояние: на моей руке повязка, голова перебинтована, а на ноге гипс. И это только то, что я заметил из под одеяла. И только затем я увидел, что подле меня за прикроватным столиком сидит Розалинда. — Доброе утро, — сказал я так, словно мы виделись только вчера. — Здравствуй, Зак, — ответила она. Судя по её выражению, моё состояние сейчас печалило её куда сильнее, чем меня самого. — ...Мисс Лютес, я уверяю вас, Уотсон за это ответит. — Я всё понимаю, Чарльз. Пожалуйста, оставьте нас наедине. Нам нужно серьёзно поговорить. — Да, конечно. Если что-то понадобится — я буду за дверью. С этими словами он вышел. — Когда вы приехали? — Час назад. Мы выехали, как только узнали, что с тобой сделали. Роберт сейчас разбирает наши вещи. Он подойдёт чуть позже. Ты хоть представляешь, сколько времени ты был без сознания? — Без понятия, если честно. — Почти неделю. Сейчас третье марта. — О, Господи-и... — выдавил я, закрыв лицо руками. — Ты был близок к смерти, Зак. Ты бредил. Док Робертс с трудом вытащил тебя обратно в мир живых. — Я упоминал Анну? — Да. Я сказала им, что не уверена, о какой именно Анне идёт речь. Что с этим делать — решай сам. — Пусть для них это останется лишь бредом. — Пусть так. — Как вы себя чувствуете? — Нормально, если можно считать происходящее нормой, конечно. — Простите меня. — Не нужно, Зак. Меня куда больше беспокоит твоё состояние. Ты был на грани, тебя чуть не убили. И не просто убили бы, а сделали это исключительно жестоко, по-звериному. И это не выдержка из криминальной хроники. От этого нельзя отстраняться и делать вид, будто ничего не случилось. Я хочу, чтобы ты осознал всё, что происходит с тобой здесь и сейчас. Потому что, если мы пойдём дальше, всё будет ещё сложнее. Я хочу сказать, что мы всё ещё можем отступить, пока не стало слишком поздно. Мы можем вернуться в Нью-Йорк. Сменить имена, если потребуется. Никто больше не услышит ни о Комстоке, ни о Лютесах. — Поверь мне, Роза, я уже всё давно обдумал и осознал. Ещё в те дни, когда пытался что-то изменить в своей судьбе с помощью вашей машины. Я сделал свой выбор. Я обречён в любом случае. Скорее всего, я не доживу даже до сорока. Но за то время, что мне отведено, я хочу выжать максимум. Я иду на это не потому, что я очень сильный или отважный, а потому что мне больше некуда идти. Но вы не должны следовать за мной. У вас есть все необходимое для блестящего будущего. Я вам не нужен. Если вы решите оставить меня, я не стану задерживать вас ни на секунду. Почему же вы всё ещё со мной? — Потому что мы нужны тебе. Но дело не только в этом. Робертом, во многом, движет азарт исследователя и амбиции. Я слукавлю, если скажу, что меня это совсем не интересует, но всё-таки для меня это не главное. Я много думала о произошедшем с нами за все эти месяцы, пыталась это проанализировать. О тебе, о Анне, о Роберте. Я чувствую, что всё это часть некой большей картины, пазла, который нам пока что не удаётся разгадать. И я чувствую, что Колумбия — часть этого пазла. Я хочу ответов, я хочу понять нашу ситуацию и, возможно, лучше понять себя... Ты правда веришь в то, что она реальна? — Я не верю, я знаю это. Пойми меня правильно, я сейчас не говорю о каком-то религиозном просветлении. Речь идёт о жизни, как таковой. Для меня религия — это наука о жизни. Бог — это не бородатый старик в небесах. Да я не думаю, что кто-либо, пройдя через то, через что прошёл я, смог бы воспринять его так. — Я не думаю, что у кого-то ещё на твоём месте остались бы силы для веры. — Я гляжу на Бога как на движущею силу, силу, которая вращает механизм вселенной. Силу, являющейся первопричиной всему. Как и всякая энергия, эта сила не может быть однородной, она амбивалентна. Она одновременно даёт утверждение и находит ему опровержение. Она даёт и забирает. Она строит Эдем и даёт инструмент, чтобы разрушить его в мгновение ока. Она уничтожает Землю и вместе с тем даёт одному человеку право доказать, что человечество имеет право на жизнь. Она делает нас слабыми и одновременно даёт шанс доказать, что у нас есть право на искупление. Эта сила находится в постоянной диалектике с собой и человек, тем более — пророк, есть ничто иное как часть этой вечной диалектики. Я знаю, что всё, случившееся со мной, не может быть просто так. Задумайся, Розалинда: красота и боль, рождение и кровь — в одном моменте сплелось всё. Ничто не просто так. Это не то, через что можно перешагнуть и пошагать дальше, словно ничего не случилось. Я понимаю, что я не один такой. Миллионы людей по всему миру проходят через то же самое прямо сейчас. Они теряют близких. Они просыпаются по утрам с желанием не проснуться и единственный вопрос, который застыл у них на устах: «Почему?». Вопрос, который остаётся без ответа. Единственная разница в моём случае — у меня есть ответ. И он находится там — в небесах. Это моя финальная точка, ключ к пониманию всего, что со мной произошло. Это моя диалектика с Богом. Диалектика с судьбой. Знаешь, что сказал мне Роберт, когда я решался, перейти ли грань между измерениями? — Нет, не знаю. — «Почему мы должны стоять перед судьбой на коленях?» — так он сказал. Я хочу понять, где лежит грань между волей человека и предначертанным. Где нам дано выбирать и где повиноваться. Мы с вами можем стать строителями нового мира, создать сдвиг, который переменит всё. Изменить судьбу, изменить жизнь, изменить личность — это то, что дано нам изменять... Нам и никому более. — Я не так уверена, как Роберт, в том, что судьбу можно изменить. Но я понимаю тебя и твою позицию. Я думаю, что мы все в разные моменты жизни ходили по этой земле, как пилигримы: одинокие, потерянные, сбившиеся с пути. Возможно, Колумбия — это тот приют, которого мы так давно ищем. Место, где нам суждено остаться. Я пойду с тобой, — сказала она, взяв меня за руку. — Спасибо... — я почувствовал, как на мои глаза наворачиваются слёзы. — Вы моя единственная надежда в этом мире... — Ты спи. Я буду здесь. 17 Осуждённый Прошла ещё неделя. Я уже мог ходить, практически не опираясь на костыль. Чарльз сообщил о произошедшем остальным лидерам организации. Он настаивал на смертной казни, но, памятуя былые заслуги и статус Уотсона, суд решил ограничиться изгнанием. Краснорубашечников расформировали. Мне же было приписано как можно скорее покинуть общину. На словах, ради моей же безопасности, но, держу пари, на деле я просто мозолил им глаза. Я решил в последний раз встретиться с Джорджем. Не потому, что я очень хотел его видеть, а потому что я хотел окончательно закрыть эту главу своей жизни, навсегда распрощавшись с общиной. — Здравствуй, Комсток, — сказал он, приглашая меня за маленький столик, который стоял у него в камере. Его лицо было забинтовано. — Ну, здравствуй, — ответил я, присаживаясь. — Зачем пришёл? — Хотел попрощаться. Хотел, чтобы ты увидел, что я всё ещё жив. Надеюсь, ты счастлив, потому что завтра я уеду отсюда навсегда и больше никогда не вернусь — Вот значит как? И что же ты намерен делать теперь? — Работать. Партия сама себя не построит. У нас ещё куча дел. — Думаешь, что получил то, что хотел? — На данном этапе, да. У меня теперь есть паства, есть союзники. Я на шаг ближе к цели. — Понятно... Небось, гордишься собой, как ловко ты всё провернул? Как умело ты всех обвёл вокруг пальца? — Что ты хочешь этим сказать? — Не строй из себя дурачка. Ты просто используешь этих людей, пока они тебе нужны. Как только необходимость в них отпадёт, ты всадишь им нож в спину. — Уж не тебе меня судить, Джордж. Ты ничего обо мне не знаешь. Тут он рассмеялся. — Думаешь, я такой слепой и ничего не вижу? Знаешь, я много думал о том, что произошло между вами и Анной, и я понял одну вещь. Хочешь знать, какую? — И какую же? Просвети меня! — Ты убил её, Комсток. Я не знаю, как, не знаю, случайно или намеренно, но ты точно её убил. Она прошла пятьсот миль от Теннеси до Нью-Йорка. Разве это похоже на описание девушки, которая умирает при родах? Она могла стать матерью, но ты убил её. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты — пустота. У меня из носа пошла кровь и начала капать на стол. Я медленно обтёр кровь ладонью, встал и подошёл к нему вплотную. Я схватил его одной рукой за шею, а другой начал растирать кровь по закрывающим лицо бинтам. Он начал стонать и брыкаться, пытаясь меня оттолкнуть, но от этого я только сильнее сдавливал ему шею. — Если бы ты только знал, сколько раз я пытался её спасти... Если бы ты знал, через что я прошёл... — презрительно цедил я сквозь зубы, вжимая его в стену. — Если бы ты только знал, ты бы откусил себе язык, тварь! — Что у вас там происходит? — окликнул нас очнувшийся от полуденного сна охранник. — Ничего особенного, господин начальник. — ответил я, резко отпустив Джорджу шею, — Просто выясняю отношения с тестем... Он припал к столу и хрипел, глотая ртом воздух. — Я ухожу. Но я хочу, чтобы ты знал, что ты не смог меня сломить. Я хочу, чтобы ты знал: Колумбия будет построена, и она поднимется в небеса. Я верну Анну к жизни, мы снова будем вместе. Вот только ты этого уже не увидишь. Ты умрёшь здесь, на земле. Ты издохнешь, как собака, в изгнании, в одиночестве. Я вышел, не задерживаясь ни на секунду: — Прощай, Джордж, — сказал я, громко хлопнув дверью. 18 Партнёры — Создать партию в одиночку за месяц? Это впечатляет. — сказал Финк, делая очередную затяжку. — И сколько у вас сейчас человек? — Около пятисот. — Ол райт. Итак, давай конкретно: что именно тебе нужно и что ты планируешь делать дальше? — Прежде всего нам нужны деньги. Нам нужно создать партии имидж: нам нужны массовые акции, нужна пропаганда, нужно внимание СМИ. Чтоб каждая собака в США слышала об Основателях. — Это ясно, дальше. — Мне нужно место в Сенате. И нужно, чтобы несколько моих людей заняли место в Палате представителей. Если мы хотим зайти так далеко, нам нужно признание на правительственном уровне, нам нужно влияние. — Это непросто, но ничего невозможного нет. Связи решают всё. Так, что: твоя следующая цель Капитолий? — Да, именно так, я не намерен медлить ни секунды. — Что ж, это похвально, мне нравятся твои амбиции... Я думаю, мы можем быть полезны друг другу. Считай, что мы партнёры. — Спасибо вам, мистер Финк, — сказал я, крепко пожимая его руку. — Держись меня — и всё у тебя будет хорошо. Музыка: Neil Diamond — America Boney M. – Rivers Of Babylon Bruce Springsteen — Born in the U.S.A. Johnny Cash — Give Me That Old Time Religion