собака

✝

В газете за двадцать пятое октября две тысячи второго года (25.10.2002) будет размещена крошечная заметка об аварии, произошедшей в районе шести утра на лесной дороге недалеко от города N". Если быть точными, то на часах в машине светились красным цифры 5:43, а на телефоне Ким Хансоля — 5:44. Можно считать, что он прожил на минуту дольше. В машине — тёмно-синем "Форде" — ехали пятеро; пять лучших друзей-студентов, после коротких выходных, проведённых в родном городе, рванувших в N с утра пораньше, чтобы успеть к началу пар. Пять человек, живых, тёплых и молодых. В заметке будет сказано лишь о четырёх погибших — изувеченных, окровавленных и обожжённых. Пятый — Ким Хансоль — впоследствии станет просто мифом. Человек, который возможно когда-то существовал, а потом исчез или умер. Растворился в утреннем сером тумане двадцать пятого октября две тысячи второго года. Четыре тела — остывших и уже совсем не дружных будут найдены этим же вечером. Ким Хансоль будет благополучно забыт.

✝

Последние полчаса за рулём правит Чихо, и все чувствую себя немного тревожно. Пусть Чихо и водит машину спокойно и уверенно, но его вертлявость и вечная привычка таращиться куда угодно, только не на дорогу заставляют Хансоля вжать голову в плечи и сползти вниз по сидению. Дорога залита пепельно-серой туманной дымкой, свет фар режёт её, словно нож полупрозрачное желе, но в итоге застревает на полпути, неспособный продвинуться дальше ни на сантиметр — слишком вязким и густым оказывается это облако. Три метра впереди — и всё, мир теряется, ограничивается мутноватыми рамками утреннего тумана, за пеленой которого едва различимы тёмные полосы деревьев, растущих по обочине дороги. Ходжун тихо посапывает, забившись в угол на заднем сиденье — лицо уставшее, брови нахмурены, Сангюн щёлкает по кнопкам проигрывателя, переключая треки на диске, и ворчит, мол, угораздило же его попасть в компанию четырёх геев с хреновым музыкальным вкусом. Чихо пытается ткнуть локтем ему под рёбра и удержать руль ровно, Сангюн закатывает глаза и включает радио — Бёнджу улыбается и закрывает лицо руками, когда Чихо начинает с удовольствием подпевать попавшейся в радио-эфире песне женской кей-поп группы. Сангюн вытаскивает из кармана куртки телефон и, сложив руки на груди, абстрагируется от окружающего мира, слишком поглощённый смс-перепиской — Хансоль думает, каким же психом надо быть, чтобы добровольно не спать в такое время, и широко зевает, устало прикрывая глаза, чтобы уже через минуту вновь таращиться в окно, пытаясь различить за стеклом хоть что-то. Уснуть упорно не получается всю дорогу, хотя Хансоль чувствует себя абсолютно выжатым и вообще не понимает, какие силы держат глаза открытыми, а мозг работающим. Ходжун рядом что-то недовольно бормочет спросонья, а потом разлепляет опухшие глаза, которых и не видно почти. Он ёжится, плотнее заворачиваясь в куртку, Бёнджу шёпотом спрашивает его, как спалось, и получает в ответ только тяжёлый вздох. Ходжун упирается взглядом в спинку сангюнового кресла и вновь затихает — Хансоль краем глаза следит за тем, как застывает в каком-то усталом спокойствии его лицо, и вновь отворачивается к окну, подперев ладонью подбородок. Бёнджу тянется между кресел вперёд, делает радио тише, Чихо улыбается ему краем губ и стучит пальцами по рулю, и Хансолю остаётся лишь гадать, что творится у него в голове. Чихо сейчас кажется неожиданно далёким, и осознание этого делает Хансолю больнее, чем он ожидал. Они расстались (распались, разложились, рассыпались) ровно месяц назад — Хансоль и Чихо, лучшие друзья и любовники, которые друг без друга никуда, а друг за другом — куда угодно. Фишка в том, что Хансоль встречается с Бёнджу месяц и один день, и Чихо до сих пор об этом не знает. Хансоль думает, что это неправильно. Думал бы он меньше — жил бы спокойнее. Был бы он без совсем честного и грустного Бёнджу — может быть, стал бы счастливым. Добра Чихо здесь никто не желает. Вообще ничего не желает. Именно поэтому Хансоль считает часы — вечером они встретятся в Старбаксе, займут столик у окна, выпьют кофе, а потом Хансоль вытрет ладонью губы и скажет: — Знаешь, Чихо, я начал встречаться с Бёнджу и только потом расстался с тобой. Чихо допьёт свой кофе, поправит чёлку, положит руки на стол и кивнёт. У Хансоля внутри всё поёт — заунывно и сладко — от мысли о том, какое у Чихо будет лицо. И какой виновато-беспокойный взгляд будет у Бёнджу, как он будет сжимать пальцы на запястье Хансоля, пожираемый совестью. Бёнджу настолько добрый и честный, что лучше бы его такого пристрелить: от него одни головные боли и боли в сердце, желания странные, вроде защитить, а потом выставить виноватым, чтобы он мучился. И получал удовольствие. Хансоль водит пальцем по стеклу и думает, что же с ними всеми не так. Сангюнова голова сваливается на плечо, виском — к холодному окну, за которым весь мир разъедается мутным белёсым газом и кажется, что в любой момент там может мелькнуть бледное страшное лицо, а потом чей-то крик, крупный план и, yeah, фильм начался. Прикосновение бёнджунового виска к плечу отзывается мурашками по всему телу. Он смотрит ласково и преданно и, едва шевеля бледными губами, произносит: — Всё будет хорошо, Хансоль. Хансоль улыбается ему краем рта, а потом ловит взгляд Чихо в зеркале, и от мелькнувшего там сожаления всё внутри болит и корчится. Они расстались (разошлись по разным углам, разлетелись, разбились, как разбиваются любимые чашки и вазы) хорошими друзьями, пообещали друг другу, что это ничего не изменит, и ничего ведь не изменилось, только Хансолю не сидится на месте спокойно. В его понимании всё должно было перевернуться с ног на голову, а потом сальто или прыжок с переподвыподвертом, но не эта тихая и спокойная дружба. Иллюзия отношений, которые ничто не может разрушить. Хансоль сможет. Между глотков кофе — взгляды Чихо и его молчание, тёплая рука Бёнджу у Хансоля на колене, молчаливое "мы справились, видишь?". Мы снесли всё это до основания, покрошили в бетон, выдрали пики железной арматуры. И теперь построим на месте этого что-то новое. Хансоль не верит, что всё проходит бесследно. Что всё налаживается. Что заброшенные дома с жуткими историями об убийствах или бродящих в округе призраках найдут новых хозяев. Пустые мёртвые дома — слишком страшные и неприглядные для того, чтобы существовать в хансолевом мире. Всё ненужное, дряхлое, пыльное — под снос. Чтобы на сухой земле вместо сорняков росли новенькие многоэтажки любви. Детские сады, в которых воспитываются симпатия и живость. Аквапарки нежности и страсти. Кафе счастья и влюблённости. Хансоль представляет, как Чихо допивает кофе — глоток за глотком, взгляд на собственных руках — на указательном пальце правой руки простое серебряное кольцо с гравировкой "господи, спаси и сохрани". Хансоль хочет взять Бёнджу за руку, но чувствует взгляд Чихо, пропущенный через зеркальную поверхность и вымороженный до полного безразличия. Господи, спаси и сохрани от мудаков и ублюдков. Ходжун спрашивает, когда они уже будут на месте, Чихо смотрит на часы — 5:31 — и отвечает, что минут через сорок. Ходжун вздыхает, щурится подслеповато и, вытащив из сумки чехол с очками, цепляет их на нос. Его глаза за толстыми линзами кажутся намного больше, и выглядит это жутковато. Ходжун достаёт из сумки пачку одноразовых салфеток и, страдальчески простонав, сморкается и чешет покрасневший нос. Ходжун скорее умрёт, чем опоздает. Ходжун торопится всегда и везде, торопится на встречи, на автобусы, на пары или домой. Ходжун торопится, сверяется с часами, а времени на то, чтобы жить у него не остаётся. Вытащить его на выходные отдохнуть — самая лучшая идея, искреннее спасибо за неё Сангюну. А то Ходжун скоро сотрётся из реальности, потеряется в офисах, аудиториях или строках программного кода. Станет чем-то вроде ярлыка на рабочем столе, на который внимание обращаешь раз в полжизни. Хансолю бы такую целеустремлённость — желание учиться, работать, чтобы стать лучшим — но, видимо, не судьба. Ходжун отворачивается, прикладывает ладони к стеклу — отпечаток застывает на нём как напоминание о том, что им отсюда никогда не выбраться. Отсюда — из жизни, из круга учёба-работа-дом, из этой чёртовой машины, везущей их навстречу большому городу и большим мечтам. Большим — разбухшим от пыли и грязи. Сангюн открывает глаза, спрашивает, сколько часов он спал и почему они ещё не на месте, Бёнджу отвешивает ему подзатыльник, отвечая, что минут десять не больше. Хансоль разглядывает туман, который кажется живым и мёртвым одновременно, совершенно неподвижным, но в то же время подрагивающим, словно полупрозрачное желе. Свет фар режет мрачное осеннее утро, белые полосы выскальзывают из-под колёс огромными толстыми червями. Бёнджу тянется вперёд между сидений, делая радио громче, Чихо качает головой в такт музыке, шевелит губами, неслышно подпевая. Сангюн растягивает губы в улыбке, оборачивается к Ходжуну, что-то у него спрашивает — Хансоль не может толком расслышать — и тот кивает, тоже улыбаясь. Круг руля неподвижен под пальцами Чихо, под его ладонями, всегда тёплыми и сухими — Хансоль помнит — и, кажется, что они будут ехать вечно по дороге без начала и конца. Что они навечно застряли в синем "Форде", в его тёплом тёмном салоне, в котором кажется совсем тоскливо и безвыходно, потому что снаружи — только туман, туман, туман. Никакого прошлого, никакого будущего — только настоящее, готовое превратиться в бесконечность, движение по спирали или цикл. Бесконечное движение в счастливое никуда. Хансоль трёт лицо ладонями, заглядывает через спинку чиховского кресла, без интереса разглядывая приборную панель и его худые колени. Чихо смеётся, щурится, говорит, что скоро уже приедем, на часах 5:42, и единственное, чего хочет Хансоль — спать. Мимолётное движение впереди — Хансоль вцепляется в плечо Чихо и орёт, то ли "блядь!", то ли "тормози!", Чихо выворачивает руль, сангюновы глаза распахиваются от удивления, Ходжун дёргается, поворачиваясь. На дороге в свете автомобильных фар стоит собака — неожиданно чёткий силуэт, выплывший из тумана. Хансоль ловит всё это за доли секунды: руль под пальцами Чихо вертится, словно колесо прялки, Бёнджу заваливается вперёд, выставив вперёд ладони, Сангюна тащит в бок, а Ходжун врезается носом в подголовник его кресла. Хансоль ловит всё это за доли секунды: жёлтые собачьи глаза, молочно-белую шкуру, толстых огромных червей на чёрном асфальте, отпечатки ладоней Бёнджу на лобовом стекле. Грохот, вспышки и темноту. Он открывает глаза и первое, что видит, заставляет его содрогнуться: Бёнджу лежит на капоте, куртка изодрана, осколки стекла впиваются ему в бёдра и живот. Ходжун лежит, завалившись на сангюново кресло, шея неестественно вывернута, очки зацепились за ухо дужкой и свисают, безнадёжно разбитые и поломанные. У Сангюна на виске струйка крови, и струйка крови от уголка рта по подбородку, словно они в макдаке, словно у них кола, мороженое, картошка фри и лишний кетчуп, который можно выдать за кровь. Бледная ладонь Чихо свешивается вдоль тела, неожиданно худого и маленького, по запястью бегут ручейки крови, кап-кап-кап по обивке сиденья. Выбеленные волосы Чихо — в кровавый красный. Хансоль заставляет себя дышать, каждый вдох болью отдаётся в грудной клетке, он чувствует осколки стекла на своём лице и руках. За окном проступает силуэт перекосившегося чёрного ствола с толстыми крючковатыми ветвями. Хансоль чувствует на губах соль и железо, думает, это томатный сок, это томатный сок, и пытается открыть дверь машины. Тело не держит, и он вываливается на землю, больно стукнувшись плечом о какой-то камень, подвернувшийся корень больно царапает щеку. Хансоль смотрит вверх, туда, где серый туман переходит в чёрное беззвёздное небо и скулит — от боли, от тоски, от ненависти. Щеки касается холодный влажный нос — Хансоль не шевелится — затем горячий язык, и вдруг мир оживает: в нос ударяет запах крови и собаки, в ушах отдаётся гул крови и собственное хриплое дыхание. Земля под спиной холодная — собачий язык словно раскалённый; Хансоль чувствует тяжесть собачьих лап на груди. Собака склоняется над ним — острая злая морда отражается в его глазах, заслоняя небо — и лакает горячую живую кровь, кажущуюся чёрной, с хансолевых губ.

✝

Когда человек умирает, иногда от него кое-что остаётся.