собака

Tityo – Come Along.mp3

Нора у корней огромного серого ясеня — место, где можно спрятаться, скрыться и замереть. Подгнивающая листва едва слышно шуршит под лапами, но этот звук оглушает — лес молчит, лес недвижим, лес мёртв. Остывшие трупы деревьев чернеют в косых лучах тусклого света, пробивающихся между переплетённых ветвей. Чёрная земля холодит живот и липнет комьями к белой шерсти вместе с сухими травинками и листьями; лес молчит и наблюдает. Очень хочется спать, но это "хочется" больше ничего не значит. Это пережиток прошлого, когда ещё были воля и сознание. Сейчас осталось только животное "надо". Надо, чтобы тело не отказало, не потеряло возможность перемещаться от истощения. Надо, чтобы выжить. Если закрыть глаза, в голове мгновенно всплывают картинки. Разные. Общего в них только то, что это когда-то происходило, эти места и люди существовали. Что с ними сейчас — хрен знает. Невозможно понять, как давно случались эти встречи, улыбались эти лица, вырастали прямо перед носом фонарные столбы на поворотах. Всё это когда-то было, но в другом мире. Сейчас остался только мёртвый тихий лес, глубокая нора между корней и узловатый ясень, подпирающий ветвями серый гипсокартон неба. Что такое этот гипcокартон, вспомнить так и не получается, но в носу щекочет, словно от пыли. Красно-рыжие волосы до плеч, чёлка, падающая на глаза, узкие глаза, исчезающие совсем, когда Сангюн улыбается. Да, этого человека зовут — звали — Ким Сангюн. Он студент, кажется, будущий юрист (что это?), он красивый и громкий. Он заполняет голову до краёв. Из ноздрей каплей крови вытекает концентрированный Ким Сангюн. Воспоминания — чужие, светлые воспоминания. Сангюн застёгивает рубашку на все пуговицы, поправляет волосы, улыбается, широко растягивая губы. Протягивает телефон — на экране фото какой-то девушки. Говорит, что женится на ней, как только закончит универ. А потом они уедут в Америку. У него совершенно счастливое лицо, и, наверное, Америка — это классно. Ким Сангюн вытекает тонкой струйкой слюны и крови из чёрной пасти. Капли падают на листья и расплываются тёмными пятнами по земле. Картинки сменяют одна другую в бесконечном слайд-шоу. А потом имя исчезает — стирается из памяти, оставляя улыбчивое красивое лицо безымянным. Тепло чужой широкой ладони расплывается между лопаток, и не заскулить от вдруг нахлынувших ощущений просто не получается. Всё человеческое стирается слишком быстро, оставляя после себя только непонятную пустоту. Там было место для ещё чего-то, точно было. Кровь пачкает белую шерсть, а потом капли замирают — застывают рубиновыми блестящими бусинами. Всё человеческое — рано или поздно — умирает.

✝

Пачка чипсов летит Хёнхо в лицо — Сехёк никогда не жаловался на косоглазие — и падает на кресло с грустным шорохом. Донсон за рулём ржёт, говорит, что они два идиота и вообще так с едой нельзя, но в следующий момент затыкается — Сандо набирает горсть чипсов и заботливо запихивает ему в рот, на, бро, подавись. Хруст чипсов заполняет салон, пока Донсон усиленно работает челюстями, и Сехёк тоже перехватывает пакет, запускает в него ладонь, загребая побольше. У них ещё час времени до прибытия в N, спать не хочется, а занять себя решительно нечем, и это, в общем-то, лишний повод пороть чушь и дурачиться. Сехёк отвлекается всего на секунду — Хёнхо ловит его голову в захват и ерошит волосы с такой силой, словно хочет содрать скальп. Отбиться от него — та ещё задача, но Сехёк тычет ему под рёбра локтем и высвобождается под вопль отползающего к окну Хёнхо. У Сехёка лицо красное как томат, дыхание тяжёлое, а задетая гордость нестерпимо ноет. — Эй, правда, не поубивайте друг друга, — смеётся Сандо, забираясь на сиденье с коленями и поворачиваясь к ним; его улыбчивое, ушастое лицо нависает над Сехёком, и в том, как оно лучится доброжелательностью, есть что-то жуткое. Им надо приехать хотя бы за полчаса до открытия мастерской, чтобы успеть разгрести завалы и напиться кофе — мозг до часов десяти утра у них у всех работает одинаково плохо, а после ночи в машине ещё и спину хрен разогнёшь. Донсон давит газ, машина проносится сквозь туман, разрывая его на куски, словно тонкую матовую плёнку. — Заглянете вечером на пиво? — его голос приглушает играющая по радио песня женской кей-поп группы — популярный хит двух-трёхгодичной давности. Сехёк качает головой. — Как ты ещё думать об этом можешь после вчерашнего марафона? Донсон посмеивается и барабанит пальцами по рулю, подстраиваясь под ритм песни. Сехёк прикрывает глаза, думает, с чем надо первым делом разобраться по приезду. Кофе — без сахара, пересмотреть заказы — зелёная папка лежит на столе с правой стороны, у синего "BMW" — сменить тормоза. Когда закончится смена, побродить по городу или на самом деле заскочить к Донсону, чтобы выпить и, наверное, покурить кальян. Домой хотелось бы не возвращаться. Дома пусто, дом делится на одного со слишком большим остатком, пустые полки и мелкие пылинки переваливаются через край, и Сехёк чувствует себя слишком маленьким для этого места и слишком маленьким для того, чтобы вместить в себя целую жизнь, которую ещё прожить как-то надо. Как-то — это без человека, с которым со старшей школы вместе, рука об руку, лицом к лицу и все дела. Донсон тогда сказал, что девушки имеют свойство уходить, исчезать, заканчиваться, как заканчивается пиво или порно, в этом нет ничего страшного, и подсунул Сехёку ещё один стакан. Со всем можно свыкнуться, но пока — только пока — Сехёк не хочет. Не хочет свыкаться и отпускать. А вот забыть на пару вечеров — вполне. Идиотский Хёнхо захватывает внимание не хуже личной драмы, Сехёк смеётся, Сандо дожёвывает чипсы, широко улыбаясь (кажется, ещё немного шире, и его губы встретятся с ушами), Донсон придерживает руль одной рукой и пытается вытащить из кармана куртки мобильный. Это случайность, Сехёк просто вовремя подымает взгляд и орёт "собака!", Донсон вздрагивает, вертит руль в сторону — машина петляет, шины визжат истерически по асфальту — и тяжело выдыхает, когда вновь выравнивает движение. — Я испугался, знаешь, — смеётся он, но по голосу слышно: на самом деле испугался. Сандо закатывает глаза и, кажется, пытается перекреститься, Хёнхо таращится в окно, выглядывая оставшийся позади собачий силуэт. — Может, это волк был? — говорит он задумчиво, поворачиваясь обратно и глядя на Сехёка. Ответить тот не успевает. Наверное, это злой рок или что-то вроде того, думает он, когда машина на полном ходу срывается в канаву. Поворот выскакивает перед ними внезапно, словно дорога в одно мгновение оборвалась. Слышится скрежет железа и звон стекла, а ещё кажется чьё-то поражённое "блядь!", Сехёка с огромной силой вдавливает в сиденье Донсона, и последнее, что он видит — это белая псина с ярко-жёлтыми глазами, застывшая на краю дороги.

✝

В воздухе пахнет кровью — густой и тёплой, тёмный силуэт машины кажется бесформенной кучей железа. Передняя дверца распахнута, человек на водительском сиденье лежит грудью на руле, голова разбита. Смерть зафиксирована в 6:18 утра тринадцатого ноября две тысячи пятого года. Его сосед смотрит широко распахнутыми от удивления глазами. 6:18 — мигает красным светом. Подушки безопасности похожи на лопнувшие куски мятной жвачки. Мятная жвачка со вкусом крови. На заднем сиденье двое, светловолосый пацан остаётся без внимания, только выпавший из-за ворота футболки крестик поблескивает в темноте, а другой, кажется, ещё дышит. Правая бровь выбрита, левая — рассечена, дыхание на самом деле есть — едва уловимое, но всё-таки. У него холодные губы, кровь стекает из рассечённой брови по глазу и вниз по щеке, минует подбородок и капает на слабо вздымающуюся под футболкой грудь. Лес молчит, ветви деревьев склоняются на машиной, похожей на огромный железный гроб. Рык рвётся из пасти, рождается, клокочет в горле, словно жар в жерле вулкана. Кровь на вкус — горячая и густая. Но мёртвая.