Ее звали Мадлен

1883

      Маленький Густав весело взбежал по лестнице. Его светлые волосы разметались по покрасневшему от бега лицу, голубые глаза блестели. Костюмчик его был отглажен и сшит по последней моде.       – Папа! Папа!       На его требовательный крик возле двери выглянул серьезный юноша лет двенадцати. Он не выглядел ребенком, нет-нет, он был пусть и не слишком еще взрослый по лицу, но по глазам... о, что это были за глаза! Он был действительно серьезен.       – Густав, отец занят. Зачем ты кричишь? Ты же знаешь, мама нездорова, тебе не следует ее беспокоить. Я скоро пойду с тобой погулять, хорошо? А ты пока помоги на кухне мадам Жоли, она печет твой любимый яблочный пирог. Ты же хочешь поесть яблок?       – Бегу!       Мальчик помчался вниз. Жак тяжело вздохнул. Когда-то и он был таким же рассеянным мальчуганом, веселым, беспечным, совершенно неприспособленным к жизни. Но все изменилось, когда умерли Мари и Марк.       «Господи, нельзя думать о смерти в такой день! Это может повредить ребенку!» – с ужасом подумал юноша и поспешно перекрестился.       Он вошел в гостиную, притворив за собой дверь на лестницу. Юноша всегда поражался, как напоминает эта комната ту, другую, из детства, из их первого дома – дома в подземельях. Жак так и не понял, почему отец предпочитал жить там, но он был достаточно умен и верил на слово матери.       Почему-то в голову упрямо лезли тревожные мысли, и юный Жак Люсиль не мог их прогнать.       «Вздор! Вздор, решительно вздор! Все будет хорошо, это не первый ребенок, мама выдержит... Отец запретил даже думать о смерти, он сказал, что все будет хорошо!»       Дверь скрипнула, и Жак повернулся.       – Погуляй с Густавом, – тихо произнес Эрик. Маска скрывала его лицо, лицо, к которому юный Жак так и не привык до конца. В голосе мужчины слышалась сталь, но он был встревожен, и Жак это видел – руки у Эрика тряслись.       Юноша кивнул и поспешно вышел на лестницу.

***

      На щеках Кристины были следы слез. Она не выглядела такой юной, как прежде, теперь у нее был груз забот, забот, состаривших ее преждевременно. Прошло всего четыре года, но прежней Кристины не видел более никто.       – Эрик, пожалуйста... Эрик, скажите мне, что он жив... наш ребенок...       В ее голосе звучало отчаяние матери. Кристина лежала в кровати, такая бледная, такая усталая, такая встревоженная. В ее глазах застыла мольба.       – Эрик, почему Вы молчите? Эрик, что не так? Эрик? Отчего убежала эта дура Марта? Эрик!       – Нет, малышка жива. Пока еще жива.       С губ Кристины слетел вздох облегчения. Эрик стоял к ней спиной, наклонившись над колыбелью.       – П-п-посмотри на нее, Кристина. Посмотри на нее!       Безо всякой нежности он поднял ребенка на руки и подал матери. Мужчина, вероятно, ожидал, что она вскрикнет, ахнет или как-то иначе покажет свою реакцию на этого ребенка, но девушка молчала. На руках у Эрика была малютка, но малютка не прехорошенькая, а ужасная. Ее глаза не были голубыми, они были желтыми, как у отца. Носик был хорошеньким, и это правда, но кожа была желтая, сморщенная, некрасивая. Лицо было копией лица отца.       – Мне следует ее убить, да? Она не должна жить! Она будет обречена на такое же существование, как и я! Она умрет сейчас, и это будет справедливо! Господи, почему ты дал мне такое дитя? Неужели этого мало, Господи?       В голосе Эрика зазвучало отчаяние. Кристина поспешно заговорила, и голос ее был тверд.       – Эрик, дай мне ее. Дай мне моего ребенка!       Мужчина повиновался. Девушка прижала малютку к себе, нежно, так, как прижимала бы любая мать свое дитя.       – Эрик, это моя дочь. Это наша дочь. И мне все равно, как она выглядит. Эрик, я люблю тебя, и я люблю ее. Разве для меня имеет значение твоя внешность?       – Для тебя – нет, но для других... О, Кристина, ты обрекаешь ребенка на страдания! Ты хочешь, чтобы она повторила мою судьбу?       – Она ее не повторит. Мадлен никогда не будет несчастна, Эрик. Я клянусь в этом.       Эрик присел рядом с кроватью и нежно поцеловал жену в лоб.