Мысли о...

      «Работа у нас такая», — словно мантру повторяла Кошкина, вставая каждое утро и надевая то форму, то потом уже гражданку, садясь в машину и направляясь в ИВЦ. Где бы он ни был, какое бы время не было на часах и куда бы ни направились ребята. Она ехала, садилась за стол и занималась анализом, поиском, аналитикой, расшифровкой и постоянно наблюдала за тем, как её коллеги, друзья, да что говорить, уже и часть семьи, где-то там, за сотни километров.       Она порывалась повесить китель, выйти на пенсию по выслуге, да даже просто в запас уйти… Тысячу раз прокручивала в голове, как и чем будет заниматься, но каждый раз медлила, не решалась и порой ловила себя на мысли, что китель надевает более уверенно, чем снимает и прячет в шкаф на выходные.       Как рассказывал знакомый, это как у спортсменов, да у любого, кто на своё занятие положил всю свою жизнь и здоровье. Уйти намного сложнее. Она даже сделала робкую попытку, но, что в итоге? Решимости и уверенности хватило на неделю, может, чуть больше, а потом она вернулась, села в привычное кресло, включила монитор и вновь окунулась в мир данных.       Пригов каждый раз, видя порывы, лишь пожимал плечами, уверенно и с ухмылкой повторяя, то Булатову, то ребятам, мол, она вернётся, что не знаете Кошкину? И каждый раз он оказывался прав, чем порой бесил неимоверно. Порой даже в шутку Рита ему то каблуком наступала, то давала затрещину, так, когда никто не видел. И всё равно он не терял своей уверенности, даже когда она попросила отпуск, в коем-то веке — сама, он лишь кивнул:       — Документы подавай, неделя отпуска. А потом вновь в бой. Работа у нас такая.       — Да, такая. Бравая, важная, опасная, под грифом «секретно», — зло зыркнула Кошкина на генерал-майора. — Мог бы хоть намёк дать…       — Так вот ты…       — Не строй из себя идиота, Володя.       Обрывает Рита, разворачиваясь на каблуках и идя прочь, в коем-то веке осознавая, что работа эта совсем не такая, какой была раньше. Он уходит, заворачивает за угол, а Пригов лишь молча наблюдает, потупив взгляд, смотрит вслед, а затем поворачивается к панорамному стеклу.       Да, он мог бы сказать, но тогда это был бы крах долгих лет упорной, трудной и действительно кровавой разработки, за данные по этому противнику не один сотрудник пролил кровь. Так что да, сказать он но не мог, и, как бы Рита не злилась, она знала эту сторону медали. Все они бойцы того фронта, о действиях которых даже после смерти не говорят, а если вдруг и вспоминают, то исключительно шёпотом. Впрочем, Кошкина умная, поймёт.       Рита с показным видом полного спокойствия уложила вещи в сумочку, поставила подпись на рапорте о предоставлении отпуска и так же молча, в мыслях проклиная Пригова и зарекаясь в очередной раз, что не вернётся, выходит из ИВЦ, садится в машину и спустя какое-то время, авто выезжает за пределы охраняемой территории.       Домой она приезжает через час, пробки в любом городе одинаковы, монотонный и безапелляционны. Стоишь наравне со всеми, наблюдаешь за другими водителями и двигаешься со скоростью черепахи. Спасает коробка-автомат и, как ни странно, сигареты.       Перед ребятами Кошкина не курила, а вот выезжая за пределы, отъезжая на пару километров, всегда приоткрывала окно и закуривала, раскладывая все события по полочкам в своей голове. Для каждой информации должно быть своё место.       Подъезжает к служебной квартире уже в сумерках, фонари только начинают светить, а современные новинки разномастного автопрома — неслабо слепить то ксеноном, то диодами. Прав был как-то Тарасов, сказав, что фары у новых авто светят куда угодно, но не дорогу перед собой. Найдя место во дворе и припарковав служебку, она неспешно поднимается на этаж, открывает дверь и заходит в так и не обжитую толком квартиру.       «Работа у нас такая», — вновь вертится в голове, пока Рита бесцельным взглядом окидывает коридор, затем в буквально звенящей тишине вешает куртку и собирается, по привычке, пойти в душ, как раздаётся звонок.       От неожиданности она чуть ли не подскакивает, рука на автомате тянется к поясу, где раньше, несколько лет назад, всегда в кобуре был пистолет, но одёргивает. И просто рывком открывает дверь.       — Ну, привет. Рит. — Голос не совсем живой, с хрипотцой, взгляд потупленный, — я вернулся.       Она стоит, как вкопанная, она даже не знает, сколько эта немая сцена продолжается. Она прекрасно понимает, что с такими ранениями не выживают, ну не может человеческое тело столько в себя принять и выжить. Не бывает такого, кроме как в боевиках. Впрочем, а не вот этот ли прекрасный жанр кинематографа их жизнь?       Рита дрожащей рукой прикасается к плечу друга и боевого напарника во многих заданиях из прошлого. Нет, не мираж, не призрак, не мистика. Реальность. Суровая, жестокая, выбивающая почву из-под ног. Это он. Точно он. Живой.       Живой, дьявол его дери. А она на могилу цветы носила, рыдала там, украдкой, когда сама ходила. Да с ребятами, не сказать, что часто, но тоже бывала там.       — Я вернулся. — Тихо повторяет Физик, всё так же продолжая стоять в виде статуи.       И тут до Кошкиной доходит, медленно, по долям процента, но картинка складывается воедино. Вот почему генерал-майор не ходил с ними, он был лишь когда хоронили закрытый гроб. И больше там не появлялся, только время от времени, к месту, или нет, повторял: «вернётся». А она не понимала, кто, как и зачем вернётся. Выходит, он не просто знал, он пытался намекнуть, слишком чопорно, не его это стиль, играть в такие игры с ними, с бывшим «Тайфуном», «Смерчем». Генерал-майор пытался сказать, что вернётся, но не пытался дарить надежду. Он был просто уверен.       — Вернулся. — Повторяет Рита, утыкаясь в плечо Мыцика, наконец-то отмирая и заключая его в объятия. — Вернулся, прохвост. Так вот что Пригов постоянно говорил о возвращении…       — Да, Рита. Именно это.