Спирит-2. Повороты прямых дорог.

- Гм, полковник… Ну, если я только могу вас так называть… - Мужчина слегка повел плечом, ровно так, как позволял устав, и ни лишним градусом больше. Он стоял навытяжку перед полированным начальственным столом, и не ожидал для себя ничего хорошего. – Если я только могу вас так называть, после того, как вы отпустили мустанга и проклятого индейца! – Выплюнул наконец генерал-майор и посмотрел в глаза полковнику. Он ожидал увидеть там что угодно, но не холодное презрение и полное безразличие. - Они перемахнули через пропасть, которую не одолел бы ни один из строевых коней. Или ради одного краснокожего мне надо было скинуть в бездну весь свой отряд? – Он знал, что был не прав. Он даже знал, кто рассказал генерал-майору про этот промах. Полковник наперечет знал всех, кто метит на его место, и прекрасно понимал, кто способен на такую подлость. – Я и так потерял одного из наших. Того самого, которого размазало о скалу при падении с лошади. Помните сапог? - Один из ваших солдат поднимал оружие, но вы не дали ему выстрелить. – Продолжал наседать генерал-майор. Полковник вяло отбивался, он знал, что ему не миновать отставки. Это было так же верно, как то, что занавески на окнах кабинета были яркого красного цвета, который неприятно резал глаза. - Зачем напрасно тратить пули? Они были вне зоны выстрела. - От одной пули наши боевые запасы не отощали бы! – Брызнул слюной мужчина, стукнув по столу кулаком. - Их потребовалось бы две, - скучно возразил полковник, не делая никаких попыток отойти от начальственного стола. Злобных слюней он не боялся, отставки тоже. Поедет домой, к племяннице. В гарнизоне некогда обзаводиться своими детьми, да он и не стремился никогда. Дети – хороши, когда чужие. Как собаки. Потискал, повеселился и домой, в чистоту и порядок, где не мотаются по полу клочья шерсти и не надо никого выводить на прогулку два раза в день. Генерал-майор смерил подчиненного таким убийственным взглядом, что тот, кто дорожил своей военной карьерой, давно обратился бы в кучку пепла. Он словно почувствовал, что полковник сейчас мыслями где-то далеко от его царствующей особы. - Разумеется, вы ответите за это по всей строгости закона. Под трибуналом. А пока, подайте рапорт об отставке, будьте так любезны. И через десять минут полковник был освобожден от пыли манежа, духоты казарм, грубого хохота солдат, убийственных взглядов и скучного режима. Да, душа его была свободна, а тело… Трибунал. Страшное слово. Ведь тем, кто будет его судить, не объяснишь о том, с какой гордостью смотрел ему в глаза мустанг, недосягаемый для плена на том краю пропасти. Его взгляд словно говорил: «убьешь меня – сделаешь еще свободней, чем я сейчас». Разумеется, он не мог оказать этому непокорному жеребцу такой милости. Потому и раскланялся с ним, и увел солдат. Вряд ли его вообще будут слушать. Даже если он будет нести меньший бред, чем сейчас. Ведь краснокожие у всей Западной Америки – бельмо в глазу. Выводят из строя технику, не желают подчиняться демократии, (аж самому смешно стало), требует еды, и абсолютно не хотят уходить с насиженных мест, что печалит доблестный народ Америки больше всего. И разумнее было бы действительно показать себя доблестным народом, оставив маленькие племена в покое, но, к сожалению, за доблесть часто принимается не то, что является ей на самом деле, а то, что ей назовут. «Черт, никак это мустанг запихал в меня подобные мысли, когда трахнул башкой об землю. Падение было что надо». – С усмешкой отметил про себя полковник, краем глаза заметив двух приближающихся конвоиров. - Позвольте… сэр. Нам поручено отвести вас на место отбывания ареста… - Конечно, друзья. – Со смаком произнес полковник последнее слово. Ну, они ведь теперь ему не подчиняются. – Сдать оружие? – Он вытащил револьвер из кобуры, затем хладнокровно навел его в лоб ближнему конвоиру, резко опустил и прострелил ему колено. Второй солдат стоял, тупо вытаращив глаза, не в силах вымолвить ни слова. Так же, как тогда, когда индеец с мустангом удирали, прихватив с собой добрую половину строевых лошадей. Да, они так и не повысили уровень сообразительности с того времени. И полковник хладнокровно прострелил еще одну коленку. Вторую, за это утро. «Интересно, Слайт предан мне так же, как индейские лошади своим хозяевам?» - Эта мысль уже на бегу к конюшне. Слайт всегда был несколько высокомерным конем, любил подраться с другими жеребцами, нанося им ужасные раны в предельно краткий срок, часто демонстрировал свою силу. Но, как-никак, они варятся вместе в этой мясорубке уже два года, часто совершали набеги на поселения краснокожих, и еще ни разу Слайт не показал себя трусом. Он беспрекословно подчинялся человеку, признавая его власть над собой и власть железа в его руках, но была ли между ними дружба? Впрочем, зачем она ему сейчас нужна? Подчинения будет вполне достаточно. Полковник распахнул ворота конюшни, сцапал с крючка уздечку, торопливо вдавил трензель в лошадиные зубы, даже забыв накинуть повод на шею. Взгромоздил на спину вальтрап, седло, затянул подпруги. С улицы в конюшню проникали встревоженные голоса солдат, и полковник словно видел перед собой, как они нерешительно топчутся возле входа, споря кто пойдет первым, под верную пулю бывшего командира. Длилось это так долго, что полковник стал воспринимать гул снаружи как жужжание пчел. В то время, когда он выводил Слайта из денника, гул стал громче, словно пчелиное гнездо кто-то разворошил. Потом раздался выстрел, второй, - это генерал-майор загонял солдат в конюшню, и они ввалились всей толпой, в одинаковых формах, с одинаковым выражением на одинаковых лицах. - Взять его, живым или мертвым! – Заливался где-то снаружи командир. - А ну-ка Слайт, посмотрим, насколько мы хуже индейцев. – С внезапным мальчишеским задором крикнул полковник (или бывший полковник), коню и, впившись в его бока шпорами, погнал вперед, по бесконечному коридору конюшни, к выходу, противоположному от того, который сейчас был блокирован. Он не оглядывался назад – зачем, если и так понятно, что в любую секунду в спину может прилететь пуля какого-нибудь особо меткого дуралея. Нет, он видел перед собой только цель – запертую задвижку двери, и готовил револьвер. И когда Слайт оказался на достаточном расстоянии от замка, чтобы сила выстрела могла его сбить, полковник выпустил еще одну пулю, третью, ту, что спасла ему жизнь. Солдаты суетились и орали где-то сзади, но теперь только в его воображении. Ведь он был достаточно далеко от форта, чтобы слышать их. Слайт мчался во весь опор, безжалостно подгоняемый шпорами, все прямо и прямо, не сворачивая. Ведь поворачивать может только тот, кто знает дорогу. Или тот, чья дорога обходится без поворотов. Но порой самая прямая дорога ведет к такому изгибу, что стоит чуть-чуть зазеваться и вылетишь из седла. Бывший полковник, а теперь – беглый преступник направлялся по самой прямой дороге к самому большому повороту в своей жизни. Он мчался в индейский поселок. *********************************************** Ручеек сидел в окружении детей, сбежавшихся сюда со всего индейского поселка. Это окружение даже больше походило на осаду, чем на мирные посиделки. По просьбе малышни Ручеек в сотый раз рассказывал о своем прыжке на спине неукротимого мустанга. - Только не туда, сказал я ему. Но он ударил копытом, я услышал его решительный храп и, клянусь своим ножом, если бы я мог заглянуть тогда в его глаза, я бы не увидел в них ничего, кроме неба. Я почувствовал, как его сильное тело превратилось подо мной в литой комок мышц, и когда его копыта ударили о камень уступа, я сам стал мустангом. Я чувствовал, как его сердце упрямо выбивает слова «быстрее, сильнее, выше»… И, как и он, я понял, что у нас нет другого выбора. Даже если мы умрем – мы умрем свободными, в полете. А не как немые рабы, загнанные в ловушку, от пуль этих белых. Он достиг края пропасти, и в тот момент, когда его копыта оторвались от земли, я, честно говоря, перепугался. Но через несколько секунд решил – будь, что будет. Пусть я упаду, но пока я лечу, нужно насладиться мгновеньем. И я отпустил его гриву, раскинул руки подобно тому, как птица расправляет крылья, и крикнул Солнцу – вот он я! Я лечу! Я весь во власти Ветра! Я, Ручеек, из племени Лакота, парю в воздухе, и в этот момент я свободен! Ну а потом, когда он приземлился, я был так удивлен, что жив, что даже не почувствовал боли от удара. Мы кубарем покатились по земле, а затем, тяжело дыша, смотрели друг другу в глаза. Он тоже не верил в спасение… - Ручеек окинул взглядом малышей, - мне пока заняться своими делами, а вам – своими. - Ты пойдешь к табуну, да? – Спросил один из карапузов, протягивая руки к индейцу, - к Грозе? - Да, я хотел их навестить. – Он поднялся, и перекинул через плечо свою дорожную сумку. Потом повернулся спиной к утреннему солнцу. Чья-то ручка дернула его за подол. - А нам можно с тобой? - Нет, малыш. Этот табун и меня-то не жалует, терпит только потому, что я друг Спирита. Когда они меня видят, сразу же разбегаются. Может, когда-нибудь, когда мы научимся по-настоящему доверять друг другу, то все лошади и все индейцы станут ходить друг к другу в гости. А пока беги к маме. – Он осторожно убрал ручку ребенка с подола, и занес ногу для первого шага, когда из-за соседнего вигвама раздался возглас: - Белый человек приближается к поселку!