The legend of the immortal

(п/а: Хотелось бы мне сказать, что вообще-то планируется вторая часть, счастливый конец, умопомрачительные сцены, но... пока даже думать об этом не могу. Спасибо всем тем, кто читал, и особенно, кто оценил мою работу. Не передать, как приятно видеть, что "Легендой" интересуются. Возможно, возможно я когда-нибудь и напишу вторую часть, но будет это очень не скоро, а потому ставлю заслуженное "закончено" и отправляю одно из любимых творений на полку) *** «Моя кровь в твоих жилах неспокойная по весне. Мы не снимся друг другу. Чужие нас видят во сне. Я сжимаю зубы на горле. Трещит кадык. Твоя кровь во мне одуряет. Жжется. Пьянит. Хочу чувствовать снова. Изнутри. Тебя. До конца. Целовать под ребро. Распороть. И опять целовать». Итачи даже не хотел оборачиваться. Не хотел начинать долгую прелюдию. Не хотел становиться причиной чего-то, что потом будет невозможно исправить, перечеркнуть. Горло жгло… И тем не менее, он повернулся. Шок, застывший гротескной маской на бледном личике Саске, красноречиво говорил о том, что он никак не ожидал встретить своего старшего брата здесь. Его сердце билось так громко, что Итачи слышал отзвук каждого удара. Молчание. Чувство, будто Саске опасается Итачи и только не может найти повод, чтобы избежать разговора. Вопреки желанию, сквозь шок, по лицу яркой краской. Итачи ловит себя на мысли, что никогда ещё так не желал бы поддаться влиянию коварной судьбы, проиграть её хитроумным махинациям. Наплевать на проигрыш, лишь бы видеть его здесь. Нелепость их случайного столкновения оттеняла обиду одного и жгучее желание уйти другого. Это было слишком неожиданно, чтобы попытаться подстроиться под ситуацию. Даже Итачи временно выбила из колеи реакция на него Саске. Это было что-то смешанное, неполноценное, чуть передержанное под струями ледяной воды. Шок и смятение. На грани страха. Без тени узнавания. Кого он видит сейчас перед собой? Брата, которому отдался без остатка? Или незнакомого, грубого до омерзения, постороннего человека? Молчание затягивалось под натяжением застывших эмоций. Время текло непозволительно быстро, рывками, выдёргивая их из привычной колеи. И что-то новое грозило вновь бросить их вниз головой в волны сгущающейся пустоты. В монохромность. Это было странно. Чувствовать себя неуютно с человеком, который составлял всю твою жизнь? Это было настолько странно, что дезориентировало надменного, холодного Итачи. Он смотрел на то, как трясёт его единственного брата, и отвращение к самому себе било в уши. Это он виноват? Конечно. Он развернулся слишком резко, и Саске невольно дёрнулся. Пытаясь оказаться как можно дальше. Контакт прервался. Потерялись в темноте их невысказанные страхи, надежды. Он собрался уйти. Снова или навсегда – не так уж и важно. Важно, что уйдёт. Потому что Саске так лучше. Несколько уверенных шагов вперёд. Расстояние больше. Вдохи резче. - Не надо. Ему не показалось? Он не ослышался? И это не было его галлюцинацией? Он произнёс это только что. Тихо. Неуверенно. Но произнёс ведь? Он остановился. Замер, послушавшись голоса. Это могло быть миражом. Придуманной реальностью, правдой для Итачи – ложью для Саске. Но это же ты его правда, да, Саске? Молчание. С другим оттенком. Вопросительным. Повтори… скажи ещё раз. Чтобы он понял, что это не ложь. Сделай хоть что-то, но только не молчи. Не красней. Не дрожи, словно ждёшь в любую минуту удара. Это же так очевидно. Так просто. И так сложно одновременно. Немой вопрос натыкается на глухое непонимание. Они оба ждут, пока кто-то другой вмешается в их смешанную жизнь и спрячет, укроет неподобающе сильные эмоции. Надеяться на других… Сколько можно? - Уходи, - произносит старший Учиха прохладно, задевая разом все натянутые чувства мальчика. Они вибрируют, ноют, кричат до боли, спотыкаясь о ледяной взгляд уставших глаз. Итачи стоит. Словно не смея ослушаться приказа. Но бьёт наотмашь. Голосом. Мёртвыми интонациями. Пустым взглядом. Не обернувшись. Дрожь накрывает Саске непривычно острой болью. Он отвык от такого. Точнее не так. Он НИКОГДА не слышал, чтобы Итачи говорил с ним так. Так холодно. Так жёстко. Игнорируя умоляющий взгляд. Ему на секунду хочется спросить «За что?», но вопрос так и не слетает с потрескавшихся губ. К чему? Итачи вряд ли ответит. Промолчит. Уйдёт. А Саске постепенно учит привычки этого нового, стеклянного Итачи. Он начинает понимать логику мыслей этого «другого» брата. Мыслить не сердцем – разумом. Постепенно начинает понимать, что происходит. И улыбается грустно, горько. Всё правильно. Пора взрослеть. Так же резко, как и твой брат повзрослел. Как можно было не заметить, что Итачи уже другой? В глазах Итачи отражалась синяя мгла глаз Саске. В его глазах не отражалось ничего. Это нужно было прекратить. Как в детстве, сожженном спичкой сегодня, Саске резко подаётся вперёд. Сомнения исчезают, теряются, когда неожиданно накрывает с головой такой родной, такой знакомый запах тела Итачи. Это что-то из детства, что-то настолько знакомое, до тумана, до хмари в голове. И он впервые ведёт себя так смело. Не заботясь о последствиях, о том, что подумают или решат благонравные родители, не боясь увидеть осуждение на чужих лицах. Хотя… какое к чертям осуждение? Какие чужие лица? Напротив, всё ещё слишком высоко, чтобы он мог достать губами, лицо Итачи. Лицо, которое он мог нарисовать сломанным грифелем на обожженном клочке бумаги с закрытыми глазами. Лицо, которое он последовательно, тщательно изучал последние… сколько ему? Пятнадцать? Вот-вот, пятнадцать лет. Каждая черта, каждый штрих тени на ровной, пергаментной коже. Сколько набросков он выкинул в один из летних вечеров? Десятки и сотни. Доведённая до совершенства красота. Его красота. Принадлежащая ему. Его смущение и липкий, неопределённый страх рушатся, как карточный домик. Кто и зачем его строил, уже не важно. Важно, что он разрушен. А сладкие, из шёлка и бархата, патоки и пуха, детские воспоминания восстают, как птица Феникс из пепла. Это снова его Итачи. И игры закончились. - Нии-сан, прости меня? Это было неожиданно. Просить прощения в такой ситуации, когда Итачи должен стоять перед ним на коленях, вымаливая прощальный взгляд? Саске не разучился его удивлять. И недоуменное восклицание всё-таки срывается с его губ. - За что простить? Он пожимает плечами. - За то, что ещё не поздравил. И не успел попрощаться. Падают с оглушительным стуком все маски. И Итачи внезапно понимает, что ни разу не видел своего настоящего лица. Интересно, какое оно. Саске ждёт. Но, не дождавшись, неожиданно произносит: Аники, тебе жарко? И Итачи понимает, что ему дико жарко. - У тебя жар, - увереннее. Он встаёт на носочки и подтягивается, накрывая ладонью лоб старшего брата. Под нежной ладонью лоб покрывается испариной. Жар пылает, задевает каждый уголок тела. Щекоткой по нёбу. Вслед за ускользающим ароматом кожи. Хочется пить. Сердце замедляет ритм. Перед прыжком. Перед ударом. Всё как у хищников. И хочется разорвать: стены, воздух, тишину, руку, оставшуюся на плече. - Всё в порядке. Иди в свою комнату: будет не очень хорошо, если кто-то из гостей тебя увидит. Он прогоняет. Дёргает плечом, сбрасывая заботу. Тянет прочь из своей жизни. Терзает, переводя взгляд куда-то выше его плеча. Чтобы не попасться в густоту сине-чёрной мглы. И разворачивается, снова собираясь уйти. Пока не изменит выдержка, подвергшаяся такой безумной пытке. Саске смотрит ему вслед почти с ужасом. Что это? Что за след кроваво-алой луны под его ногами? Что за отчуждённое выражение глаз? Что за дикость на дне зрачков? Кто это? Разве это его старший брат, который читал когда-то ему Шекспира? Разве это он нёс его домой, обессилившего, утомлённого? Разве это он заставлял его повторять раз за разом имя любимого аники, прижимая к траве, целуя, передавая свой пульс? Кровь Итачи кипит, паром выходит сквозь кожу. Дико жарко, и пульсация в висках сильнее. Желание остаться крепче. И нёбо щекочет аромат волос. Саске с трудом делает пару шагов. Этот незнакомый Итачи его пугает. А любимый, нежный Итачи то появляется, то исчезает в глубине серо-чёрных глаз. Порог кидается ему под ноги совершенно неожиданно. Он не успевает подставить руки, только охнуть. Схватить единственное, что может достать. Судорожно закрыть глаза, ожидая жестокого удара. Которого почему-то не происходит. Отдышаться и поднять глаза. Брат держит его за локти. Под его кожей пульс. Пульс знакомого ему Итачи. - Спасибо, - тихо шепчет он, позволяя поднять себя. И прижимаясь. К сердцу Итачи. Его окружает неповторимый вкус кожи. Терпкий, свежий, знакомый с детства. Итачи держит его и не верит, что все усилия так напрасны. Вот она, ловушка госпожи-судьбы. Он так неосторожно в неё поймал. И вовлёк в неё своего мальчика. Буря набирает обороты. Горло жжёт. Нос в смоляных прядях. Хрупкое тело в руках. В ловушке. В заполненной смогом голове одна мысль: это конец. Но он ещё может отпустить маленького отоото?.. *** Чёрная кровь. На чёрной траве. Впитывается в землю. Свет луны пропадает и возникает серебристыми всполохами за пухом грозовых туч. Когда грязно-чёрное полотно вновь накрывает луну, и свет, пугаясь, исчезает, всё, вплоть до мертвенно-бледной кожи уснувших воронят, кажется именно чёрным. Грязным. Мёртвым. Около восьми тел лежат на животах, не двигаясь, позабыв в шоке, как правильно двигаться. Яд, парализующий конечности, сработал вне всяких похвал. Они не способны даже дышать. Хотя, вряд ли им это нужно. Это же так непринципиально. Изломанные, изначально неправильные позы разбитых марионеток. Так грубо выброшенных на траву. Пятна крови на воротниках добавляют немного драмы в общий ужас их положения. Это не добавляет им красоты, но оттеняет грубость их лиц. Интересно, что они чувствуют? Каждая капля обращает гнилую, чёрную кровь в воду. В такой же яд. Который разносит по венам боль и ужас. Страх. Ненависть. В невозможности противостоять. Наверняка, это странное ощущение. Марионетки, неспособные управлять телами. Увы, такова расплата за слабость и дерзость. Слабый раствор серебра плавит каждую косточку, впиваясь в голову иголками. И от этого нет избавления. Медленное наказание за неудачную шутку. Кукольник мог бы победно улыбнуться. От тел не останется и следа. Кровь выкипит. Первые солнечные лучи выжгут даже напоминание о существовании вампиров. Им осталось около двух часов. Это так мало. В сравнении с тем, сколько они ожидали прожить. Но за пользование жизнью нужно отдать нечто большее. А ведь у них ничего нет. Даже способность двигаться у них вероломно забрали, оставив лежать здесь, в тени колдовской луны. На самом деле тел было бы больше, если бы сам подрывник, развлекающий себя сейчас созданием очередной взрывоопасной игрушки, не сократил количество тел ещё до рассвета, развеяв их парочкой эффектных взрывов по ветру. Он находил в этом какое-то удовольствие и как раз подумывал о том, что можно было бы ещё немного поиграть. Но «поиграть», как выяснилось, больше не с кем. - И это всё? – с разочарованным видом молодой юноша рассматривает глиняную птичку в руках. Творение его же рук выглядит совершенной копией настоящей пташки. Только выполненной в чисто-белом цвете. Придирчиво оглядев со всех сторон копию птички, юноша коснулся её удлинённым когтем, рисуя сбоку ещё одно пёрышко. Потом ещё одно. И ещё одно. Повертел в руках пташку, по-видимому, испытывая удовлетворение от собственной работы. Некое подобие гордости, надменности легло на его черты, впечатываясь маской театральности. Такие чувства ему не к лицу. Резко тряхнул рукой, заставляя налипшие кусочки глины слететь с когтей, глубоко вздохнул и поднял взгляд на своих сородичей. Его спутник стоял чуть поодаль, оглядывая с придирчивостью длинный тонкий шип, что являл собой один из пальцев его марионетки. Искусно выполненной, кстати сказать. Сдвинутые брови выдавали его полную погружённость в работу. Он слышал своего спутника, но, по-видимому, не считал нужным отвечать ему. Ответ был очевиден. Юноша, задавший вопрос, нисколько не обиделся на пренебрежение напарника. Лишь досадливо дёрнул плечом, любовно погладил глиняную крошку по клюву, слизывая чувствительными пальцами какие-то несуществующие изъяны, и положил своё творение на один из больших валунов. На фоне серой груды малышка казалась совсем жалкой, но она занимала его внимание лишь сотую мгновения. Секунда – и он уже переключился на своих спутников, каждый из которых ещё пытался изобразить подобие деятельности. Вампир с горящими факелом волосами любовно осматривал изрядно потрёпанную в бою марионетку. Временами с его губ слетало нечто, похожее то ли на рык то ли на ругань. Отменную брань. М-да, не повезло тому парнишке, который случайно не так коснулся одной из его любимых орудий смерти. Он, кажется, сейчас лежал среди восьмерых несчастных и тихо скулил от боли в изувеченной руке. Мастер, приняв на свой счёт оскорбление его лучшей работе, в порыве гнева сломал ему руку. Любовно. В нескольких местах. Второй компаньон вампира с самым счастливым видом начищал поблёскивающую косу. Лезвие звенело от его грубых несдержанных прикосновений, и неизменно выдавало своему придирчивому владельцу стальной звон, напоминающий стон боли. Тот дрессировал свою любимицу – косу с тремя острыми лезвиями, и попутно что-то выговаривал ещё одному неприметному вампиру, стоящему рядом. Тот слушал (или талантливо делал вид) болтовню владельца косы, глядя незаинтересованным взглядом на мешочек в своей ладони. Судя по легчайшему звону, там были вовсе не камешки и не сувенирчики с памятных мест, а золотишко, ставшее военным трофеем. Единственная девушка, которая сегодня была в их компании, сидела на корточках возле одного из воронят, скованных действием яда. С совершенно равнодушным видом она рвала один за другим крохотные синие цветочки, разбросанные повсюду синими всполохами. Её аккуратно подстриженные пальчики загибали тонкие стебельки в крохотный полукруг, который вскоре должен был сойтись в одну окружность. Она единственная выглядела несколько странно. Пустые, цвета увядших васильков глаза, были обращены исключительно на цветы, а пальцы безостановочно плели, рвали, с сосредоточенностью сумасшедшего собирая крохотную цветущую корону. Завершив свою работу, она положила, аккуратно пригладив растрёпанные волосы одного из обречённых на смерть, венок ему на голову. Дейдара, посмотрев за ней пару минут, отвернулся. Казалось, никто не обращает внимания на то, что формально среди их общества ещё присутствуют враги. Только мужчина, начищающий методично косу, как-то недобро облизывался, временами обращая взгляд обесцвеченных глаз в сторону счастливчиков, избежавших ядовитых игл. Кабуто скалился, прижимаясь спиной к дереву. Загнанный в угол, он напоминал крысу, готовившуюся перегрызть артерию первому, рискнувшему его коснуться. Выглядело это донельзя жалко, тем более что никто его трогать не собирался. Смерть этих юных воронят – это одно. Орочимару и не заметит. А вот смерть его любимца повлечёт за собой едва не кровную месть. Не то, чтобы ему будет так уж больно потерять Кабуто, но он может легко посчитать это пощёчиной. Вызовом. Подопечный Кабуто, единственный, кто старался избежать бойни в принципе, стоял неподалёку и выглядел гораздо достойнее своего друга. Он не жаловался, не скулил, даже не проронил ни слова, и только смотрел бездонными зелёными глазами на Учиха Мадару, словно решаясь ему что-то сказать. Он, казалось, был здесь только наблюдателем и к общей суматохе не имел ни малейшего отношения. Только вот когти сточились в пыль под заботливым покровительством тройного лезвия косы Хидана. Мадара смотрел на своих недавних врагов, а сейчас – откровенно поднадоевших ему бездомных воронов, и испытывал только одно желание: просто уйти. Оставить дальнейшую суету на своих подопечных, отправиться в поместье и понять, наконец, что же его так беспокоит. Ощущение театральности не покидало его. Уверенность в своём враге не пошатнулась, но во время боя толику притупилась, что могло, в конце концов, сыграть решающую роль в их противоборстве. Он был уверен в одном: что-то упущено. Нет, Кисаме и Пейн определённо проследят, чтобы на балу не появился ни один выродок Орочимару. И все ходы просчитаны. Но отчего тогда чувство, что не все фигуры ещё расставлены? Этот взгляд зелёных глаз его настораживает. Что-то до мерзости самоуверенное, ледяное, откровенно враждебное. Без страха. С налётом мстительной радости. Он уверен, что ни разу не встречался с Гаарой. Лишь слышал о нём от кого-то. Но настороженность не пропадает, словно он что-то упускает. Прямо сейчас. Время. - Ты хочешь мне что-то сказать? – шипит он, не выдерживая. Его нескончаемо раздражает этот надменный взгляд. Этот лёд, присыпанный пеплом. Он смотрит, не моргая. Словно выискивая в хищных чертах основателя клана другие. Не его. - У нас послание от Орочимару-сама. - Послание? – задыхаясь от бешенства, произносит Мадара. Его соратники оборачиваются. Не часто им доводится видеть своего предводителя в таком бешенстве. Кабуто вдруг начинает гаденько смеяться, однако одного взгляда старшего Учиха хватает, чтобы тот подавился своим предерзким смехом. - Да, послание. Всего три слова. - И какие же? Мальчишке достаёт наглости хмыкнуть и оскалиться с неуправляемой радостью. - «Ты снова проиграл», - ровно произносит он, со скоростью ветра хватая Кабуто за плечо. Размытое пятно спустя секунду превращается в точку. В голове Учиха Мадары раздаётся ледяной, змеино-шипящий смех. *** ..Я - нож, проливший кровь, и рана, Удар в лицо и боль щеки, Орудье пытки, тел куски; Я - жертвы стон и смех тирана! Отвергнут всеми навсегда, Я стал души своей вампиром, Всегда смеясь над целым миром, Не улыбаясь никогда! Молчание, входящее в привычку. Сорванное на вдохе. Отданное на выдохе. Перезвоном в ушах. Краской по щекам. Трещинами по стенам. Хлыстом по секундам, замершим в священном ужасе. Призраки времени, воспоминаний, как ни печально, чувствовали себя брошенными, покинутыми. С какой-то непонятной тоской они смотрели, как целомудренно захлопывает ловушку из страхов и боли накатывающая волнами темнота, рушатся обрывками фраз выстроенные модели и планы, падают часы. Секунды задыхаются великолепием. Тишина ослеплена неприкрытой откровенностью застывших в объятии братьев. Они снова вместе. Спустя одно мгновение непривычного одиночества. После стольких ходов, чтобы избежать этого. Тишина без права на ошибку. Одним хлопком. Одним прикосновением. Одним взглядом глаз, решивших судьбу. Одним бокалом вина, взбесившим все инстинкты. Шах и мат. Фигуры набок. Чувства прочь. Время вскачь. И ломаным ритмом по венам. Жарко. Воды нет. Только та, что под пергаментной кожей. Прикосновение – и брызнет прочь потоком ослепительной красноты. Нужно только поддаться… нужно только попробовать. Нужно только разрешить себе задушить в прощальном поцелуе мальчика. Плотоядный призрак нашёптывает что-то заманчивое, необходимое его телу. Он сопротивляется, и раз за разом чувствует удары по спине – его волю хлещут невидимые плети, заставляя подчиняться. Красивая сказка его будничного кошмара. Он держит Саске в руках, не смея даже пошевелиться. Губами по шёлковым волосам, жадными руками по грубой ткани, ниже, ниже, на талию. Сумасшествием по разуму. Тьмой по глазам. Снова всё слишком резко, чтобы подстроиться. Снова эта провокация. Не повторяться. Не поддаваться. Не отвечать. И только держать, держать в руках, пока можно, горячее тело брата. Брата, которого он хочет сейчас. По вкусу красной краской. Резко. Как ножом по рецепторам. Больно. Горло жжёт. Ощущение близости пьянит. Это уже не игра. Это опасно. Но он пока об этом не знает. Отстраняется, продолжая держать близко-близко своего единственного мальчика. Саске вздрагивает почти с ужасом, страшась увидеть в глазах аники что-то страшное, боясь потерять «своего» Итачи. Но нет, это всё тот же Итачи. Одного взгляда достаточно, чтобы этого понять. Одного вздоха достаточно, чтобы почувствовать. И едва не потерять сознание от облегчения. - Ты поранился, - как бы между прочим замечает Итачи, указывая взглядом вниз. Саске растерянно переводит взгляд и охает, удивляясь беспечности своего тела. Тёмно-алая кровь тонкими нитками обжигает кожу ноги, сбегая от разодранного колена. - Оу, - запоздало охает мальчик, словно не веря своим глазам. Он с детства был неравнодушен к виду крови. Итачи вздыхает. Битва проиграна. Только подумать, он боролся со своим братом. - Пойдём в твою комнату, нужно обработать рану. Саске улыбнулся. Снова этот заботливый тон. Его Итачи. Его аники. - У меня нет аптечки. Она, кажется… - он неожиданно замер, остановленный какой-то мыслью. «Покраснел, - удовлетворённо отметил Итачи». Кровь зарычала внутри, желая распороть. - Она в моей комнате, - закончил Итачи. И вдруг понял, почему покраснел Саске. Короткий вздох. Неожиданное головокружение. Перед глазами пелена ярко-алого цвета. Вино в горле, в венах, во взгляде. Одно желание: раствориться, потеряться в пространстве, упасть. Секундная заминка. - Пошли. Взять за руку, удовлетворённо отметив, как зашкалил пульс юного Учиха. И вести за собой. Сквозь черноту. Со скрипом распахнутая дверь захлопывается за их спинами сама собой. Словно кто-то с педантичностью дворецкого решил исправить оплошность и заманить юных господ в ограниченное пространство комнаты, не оставив путей к отступлению. Так или иначе, тет-а-тет несколько напугал Саске и заставил напрячься Итачи. Он чувствовал странное побуждение и не мог понять причины такого возбуждённого поведения. Но кровь внутри уже бурлила, кипела, и раскачивающийся котёл самообладания грозил вот-вот перевернуться, опрокинуть на бездумно оглядывающегося сейчас братца нечто тёмное, неприглядное, что он всеми силами хотел бы спрятать. Мысли Итачи метались пойманными зверьми и царапали черепную коробку, вызывая желание немедленно убить их всех. От одного к другому, от второго – к третьему, скорость полёта была слишком велика, чтобы хотя бы удостовериться в целесообразности терзаний. Но нечто, растворённое во всём этом бедламе, готовилось обрушиться на него камнепадом. Оставалось лишь подождать. Атмосфера недружелюбия окутывала прохладой Саске ровно с того момента, как за спиной захлопнулась дверь. Ощущение защищённости, правильности происходящего исчезло ровно тогда, когда Итачи отпустил его руку. С пренебрежительностью Бога. С равнодушием утомлённого старшего брата. Что и сказать, Саске не привык чувствовать себя чужаком в знакомой комнате нии-сана. Те же обои, то же окно, то же кресло с высокой спинкой, в котором он так часто засыпал, свернувшись по-кошачьи, утомлённый мягким баритоном любимого голоса. Ощущение нелюдимости дополнял собранный багаж в углу, лёгкий налёт совершенства на идеально застеленной постели, пренебрежительность в складках на портьерах. Он не привык чувствовать себя столь неуютно и зябко поёжился, затравленно оглядываясь по сторонам в поисках притаившихся опасностей. Нашарив с какой-то долей смятения и страха фигуру Итачи в другом углу, Саске успокоился так же резко, как и встревожился, не успев даже осознать такую резкую перемену. Наверное, дело было в Итачи. Подсознательно подстраиваясь под изменчивое настроение аники, он дрейфовал от безотчётного страха к совершенному спокойствию, качаясь на волнах из своих собственных, притупившихся чувств. Смесь звуков, событий и горькой обиды его подкосила, и оставалось лишь подчиниться единственному, в чём он был уверен до конца, без сомнений. Это, естественно, стал Итачи. Резкая вспышка неуверенности прошла, и им овладело спокойствие, опасно граничившее с аморфным равнодушием. Только сейчас он почувствовал, что яд, растворённый в воздухе, уже впитался в его вены и саднил, дразнил невозможностью обратить в реальность плод неразумных фантазий. Повсюду, повсюду, был аромат Итачи, и он покраснел ещё больше, только лишь подумав, как инъекцией ворвётся в его тело весь его сладостный яд. Итачи не оборачивался, разыскивая заветный сундучок с лекарствами, но чувствовал, как распространяется вокруг Саске сладостный дурман. Он буквально ощущал, как усилилась краснота на щеках, и страстное желание немедленно слизать эту стеснительную красноту почти заставило его кинуться назад, забыть о ране брата. Но как же тут забудешь, если вкус его крови наполняет воздух и щекочет нос невозможностью вкусить… В темноте он видит необычайно чётко. До странности. Словно кошка. Каждая мелочь, деталь – он видит всё. Горло жжёт, но воды не хочется. Хочется вина, восхитительно красного, пряного, крепкого, вольного разорвать его застоявшуюся реальность на клочки. Он закрывает глаза в попытке прогнать наваждение… Мгновенно подкравшееся желание врывается в сознание кавалькадой образов. Вот он оборачивается. Саске стоит у его кровати, беззащитный, нежный. Итачи подходит к нему, медленно, глядя в глаза, садится на одно колено и проводит подушечками пальцев по ноге. Его кожа опьяняет… кровь всё ещё течёт по голени, волнуя изголодавшееся тело. И жажда сильнее. Он проведёт по ране языком, слизывая, вбирая в себя его боль. Саске вздрогнет. Ему будет больно. Он закричит. Забьётся в его руках пойманной птицей и будет звать его, подчиняясь. Он будет хватать его плечи руками, плакать и стонать. И его невозможно восхитительный голос будет слышен далеко за пределами комнаты. И Итачи точно не остановится… Выдох. Воздух со свистом покидает лёгкие, и ощущения чуть притупляются. Глаза распахиваются. Он быстро сглатывает. Да что же с ним такое? Всю ночь ему мерещится, что… Что? Тем не менее, контроль возвращается почти мгновенно, и он не успевает уловить одну весьма простую истину: потеря контроля сейчас – это первый тревожный колокольчик, на который стоило бы обратить внимание. Но он уже опьянён. Завлечён. Сломлен. И яд уже в его крови. Пожирает остатки человеческого. Саске всё больше расслаблялся, словно сморённый снотворным. Он привычно плюхнулся на большую кровать Итачи, портя её навязчивую идеальность. Большие глаза оглядывали комнату словно впервые, запоминая каждую деталь заново. Он боялся, боялся безумно, что забудет хоть что-то, связанное с ним. С его любимым братом, решившим зачем-то предать его. Достав небольшой сундучок с лекарствами, пахнущими так ароматно, что у Саске от особо глубоко вздоха вдруг закружилась голова, старший Учиха положил его на покрывало и присел сам. Вздохнул, успокаивая сердцебиение, и аккуратно, нежно обхватил щиколотку мальчика, заставляя его приподнять ногу. Саске отчётливо вздрогнул, когда тепло от пальцев брата юрко скользнуло под кожу, но не отодвинулся, мысленно наслаждаясь этими медленными, донельзя осторожными прикосновениями. Пальцы второй руки с чарующей неспешностью скользнули вверх по коже, прямо в сторону пореза. Огибая тонкие застывшие струйки крови. Пальцы чуть дрожали, словно утратив обязанность подчиняться своему хозяину, мечтая коснуться-таки застывающих капелек. Кровь его брата… должно быть, такая сладкая, горячая. Соблазнительно запретная. Как и желание целиком обладать им. Коснуться её губами и выпить, заставить его кричать от восторга – насколько странно это желание? И почему ему так важно это узнать? Нежно обвести место ранения. Саске тихо зашипел от боли, но почти сразу закусил губу от удовольствия. Ему нравилось, что брат снова касается его. Тонкий порез. Стёртая в нескольких местах кожа. Потемневшая кровь. Аромат сильнее, жажда глубже. Пальцами по коже. Мыслями в вены. Ничего серьёзного – всего лишь поранился, падая. Саске краснел, как майская роза, отчего-то смущаясь такого внимательного взгляда Итачи. - Нии-сан, - Саске задумчиво смотрел на брата, не решаясь облечь в слова свои опасения. Он уже столько раз разбивался. Возможно, это последний раз, когда он ещё может собрать его. По кусочкам. Потом не будет никого, кто мог бы это сделать. Итачи всё предусмотрел. Сделал зависимым от себя. Связал самой крепкой цепью в мире. Итачи поднял на него взгляд. Чёрные до синевы глаза. Болезненный оттенок его страсти, его нежности, его любви. Всё это мешается в глазах, в закушенных от неуверенности губах, в тенях под веками. …Мой маленький, прекрасный мальчик. Скоро ты вырастешь и станешь похожим на меня. Я это знаю… На этот раз в его глазах много боли. Больше, чем может позволить себе такой хрупкий человек. Он сидит спокойно, расслаблено, невольно подчиняясь окружающему миру и, конечно, старшему брату. А сколько боли выдерживают эти детские плечики? Сколько он проливал горячих слёз из-за его отъезда, из-за решения оставить одного. - С днём рождения. Губы в губы. Шёлк на бархат. Обжигающие слёзы по щекам. Как тогда. Когда мальчик потребовал от своего брата невозможного: подарить целый мир. В котором их будет только двое. Слишком неожиданно и жарко. Перед изумлённым взором закрытые глаза с пушистыми, угольно-чёрными ресницами, на которых застыл бисер слёз. И мягкие губы, целующие его. Руки обхватывают шею. Несмелые движения и робко дрожащее тело. В его руках. Во власти этого безумства. « Подпусти меня к себе. Прости мою глупую стеснительность и пойми всё правильно. Я не могу без тебя. Никогда не мог. И твой отъезд… я до сих пор не понимаю. Но ты научил меня. Принимать тебя таким. Ты принял меня и сейчас так жестоко отрываешь. Словно ненужный лист календаря, ушедший в прошлое. Ты говорил мне, что никогда не причинишь боли. И я верил тебе. Раз за разом ты открывал мне новый мир, и я не могу иначе описать свою благодарность тебе за это. Мой брат. Мой единственный брат, позволивший мне выжить в этом большом и глупом пространстве, которое кто-то велел мне именовать домом. Дом там, где ты. Тебя нет – нет и меня, так уж заведено. Пожалуйста, не лишай меня этого сейчас. Ты же сильный. Ты всё выдержишь. А я? Не знаю, нии-сан, я ничего не знаю без тебя. Пожалуйста, прости меня за боль, которую я причиню тебе потом. Я же не могу без тебя. Ты же знаешь…» Дрожащее тело. Выгнутая спина, пораненное колено упирается в простынь, размазывая по ней выступающую кровь. Алое на белом. Немыслимо красиво. Слёзы такие тёплые… они остаются на его щеке, задевая чувствительные струны. Он так хотел стать ему старшим братом… самым идеальным. А сейчас он станет его любовником. Это так неправильно. После такого невозможно оставаться просто братьями, безупречной семьёй. Расплата за это будет велика. Но Итачи готов отдать всё, что у него есть или когда-либо будет за один лишь шанс снова побыть с ним. Поцелуй на острие ощущений. Маленький брат так хрупок. Ему нужна нежность. Которую Итачи дарит ему, позволяя, сколько захочет, путаться в ощущениях. Остатки воздуха пропадают слишком неожиданно. Рефлекторно, не имея представления о границах, они ещё долго держат друг друга в руках, задыхающимися устами в губы. До потери контроля. Как было у них всегда. Первым отрывается Итачи. Воздух, как бы странно это не звучало, нужен ему меньше, чем Саске. Ведь его воздух – это мальчик, которого по стечению обстоятельств он держит в своих руках. Он благодарен этим неведомым обстоятельствам сейчас и всегда, за то, что они подарили ему этого непоседу, этого невозможно идеального брата. Но Саске нужен сейчас воздух, и он ответственно обрывает нахлынувшее удовольствие, продолжая даже в такой момент заботится. В этом его роковая слабость. Саске захлёбывается вздохом; лёгкие обжигает. Он не готовился к этому, но именного этого и хотел. Руки жгут сквозь плотную ткань кинагаши. Он дрожит. Зная, как нежны эти руки, как ласков взгляд всегда чёрных глаз. Сотни оттенков… за мириады секунд, что они провели вместе. Он не помнит ни дня без него. Потому что, когда его нет – нет и Саске. Есть его грубая тень. Подделка. Без души. Он дрожит. Зная, что ногти на руках брата выкрашены в один из его любимых цветов. Он сказал об этом Итачи лишь однажды, и с тех пор любимый аники нашёл ещё один способ его баловать. Ещё один способ делать его зависимым. От своих рук. Он помнил, как Итачи играет. Как скользят его музыкальные пальцы по клавишам пианино. Белый. Чёрный. Снова белый. И снова чёрный. Полосы расплываются перед глазами, и только фиолетовые ногти будоражат память. И чёрная грива, перекинутая через плечо. И красные всполохи ленты – ещё одна привилегия маленького брата. Все его воспоминания состоят из цвета. Вкуса. Запаха. И чувств. Забываются числа и имена. События и детали. Но это остаётся всегда. Удивительно, но даже чёрный-чёрный цвет в его глазах – всегда мягкий, тёплый, ласковый. Это он запомнил ещё с колыбели. Саске вернул ему покой, Итачи – отдал Саске всё, что имел и чего у него никогда не было. Не чувствуя сердца. Растворяясь среди карточных стен. Пробуя ощущения на вкус. Итачи мог остановиться. Его выдержки хватило бы на ещё одно усилие. На побег. Но в этот раз он знал, что Саске его не простит. А ведь это единственное, что ему нужно. Он позволяет Саске завладеть своими губами вновь. Робость, с которой это делает Саске, мучает его, выводит из себя, заставляя раз за разом вспоминать, что он – его брат. От этого ещё хуже. Больной, изломанной душе. От этого ещё слаще. Он мог описать вкус его губ сотнями звуков, вкусов, слов. На нескольких языках, с десятком интонаций, стихами как у Шекспира. Он мог бы рассказать об этом прикосновениями, кожей, певуче порхающими пальцами. Он мог бы, конечно. Но никогда не сорвутся с его губ слова любви. Это слишком личное. Слишком откровенное. И он убьёт любого, кто узнает о том, каковы на вкус эти невозможно мягкие губы. Он не позволит себе произнести этого, но когда-нибудь, сидя в старом кресле и глядя на серый лондонский дождь, он, возможно, коснётся пальцами губ, вспоминая этот неповторимый вкус. Дразнящие от неуверенности прикосновения языка. Губы накрывают губы. Саске всего трясёт. Его хрупкая талия в замке ладоней старшего брата. Он вверяет ему всего себя. Рука перемещается к волосам. Ему хочется сорвать эту маленькую преграду. Доказать самому себе, что он всё ещё имеет право. Самыми кончиками пальцев – руки сильно дрожат – к ленте. Его излюбленной красной ленте. Вниз. По шёлковым прядям. Прочь. Распущенные волосы драгоценным ожерельем падают вниз. Саске с трудом ловит этот водопад и впивается пальцами в кожу головы. Мягкий шёлк волос… когда-то Итачи обронил, что волосы Саске гораздо мягче. Что может быть мягче его японского мокрого шёлка? Нет-нет, он взбунтовался, доказывая, что аники просто пошутил. И Итачи покорно не стал возражать. Обезумевшие руки толкают назад. Время подходит к концу. Нужно торопиться. Но только не сейчас. Спиной на мягкое покрывало. Быстрое ощущение полёта и укол льда в лёгкие. Итачи над ним. Так высоко, так далеко. Не достать губами. И дело не в росте. Жарко. И плотная ткань вздымается от дыхания. Задыхаясь от страсти и желания… Проклинать до конца это неясное небо над головой, эти яркие штрихи-звёзды, что кружатся сейчас в глазах и даже, кажется, посмеиваются над робостью его поведения. Он уже был с братом, но в этот раз всё не так. По-другому. Нет ощущения сна. Всё реальнее. Живее. Чувства глубже и понятнее. И темнее. В тот раз он ещё не понимал, к чему стремится. Просто подчинялся, крича от боли и удовольствия в каждом движении. Позволял брату корить себя за произошедшее, так и не объяснив, что он сам этого хотел. Сейчас у неба другой цвет. У губ старшего брата другой вкус. С горчинкой запрета. И тем слаще. Он хочет эти губы как никогда в жизни. Хочет целовать их, чувствовать. Хочет наслаждаться этим безумством и творить, творить свой собственный хаос, рушась и возрождаясь вновь. Ему хотелось бы взять кисть. Пронести в созданный заботливым аники нереальный мир кусочек чего-то более простого, чего-то грубого, ненадёжного. Хотелось бы рисовать на спине Итачи райских птиц и тигров, раскрашивая кожу в пурпурные оттенки. Хотелось бы нарисовать его, пока это ещё возможно. Обнажённым. Идеальным. С этим неповторимым оттенком вина в обычно чёрных глазах. Это оттенок его любви, страсти, желания. Теперь Саске это знает. Ведь эту тайну Итачи создавал специально для него. Их время могло бы закончится сейчас. Но совершенно обезумевший от желания мозг Итачи каким-то немыслимым образом блокирует приказ жаждущего тела. Он хочет своего брата. Хочет как никогда в жизни. Хочет разодрать в клочья эту глупую, пергаментную реальность, о которой им твердили с младенчества. Да, они братья. Да, родственники. Да, они не имеют права так поступать. И тем не менее… Их собственная реальность гораздо свободнее, элегантнее, ярче. В ней миллионы придуманных оттенков. От бесконечно чёрного, до кроваво красного, в ангельски белый. Никто и никогда не смог бы придумать больше. И это их правда, одна на двоих. И это только их право. Его любимый – оттенок боли. Удовольствием на лице, влагой на губах, и дикой страстью по венам. Его кровь умирает, сердце захлёбывается стонами, и нечто внутри кричит о том, чтобы он прекратил всё это немедленно. Но он уже знает, что не остановится. Знает, что это будет дико больно. И, когда глаза Саске обратятся его любимым оттенком, он позволит себе упасть следом. Так было и будет всегда. Его вдохновение в пальцах. Пульс – где угодно, но только не в сердце. Распороть систему и вытащить наружу ослепительно-белый клубок, оставшийся в подарок от небожителей. Здесь нет лжи. Нет укоров и бесполезного этикета. Есть только запрет. Вот чего он хочет. Вот что он целую вечность – или одну короткую жизнь – создавал для них. Саске… он прекрасен. Итачи не должен этого замечать. Но он же не просто брат. И видит, почему его так рьяно нужно оберегать. Невинность в смертном теле. Тонкие, бледные руки. Неправильно расставленные акценты лица. Слишком яркие глаза. Слишком непослушные волосы, ворохом чёрных перьев на простынях. Слишком притягательные губы, которые тянет целовать. Тёмно-фиолетовый кинагаши. Затянутый слишком сильно. Тонкая шея с соблазнительно бьющейся жилкой. Под пергаментной кожей его кровь. Струится по венам, даруя жизнь. Она наверняка сладкая, восхитительно сладкая. Жажда иссушает изнутри. Обхватить стройную ногу за лодыжку, закидывая себе на плечо. Тихий вздох. Краска по юному, смущенному лицу. Кинагаши вверх, почти, почти обнажая бёдра. Ему мало. Обнажённая кожа слишком бледна в сравнении с насыщенным цветом ткани и перекликающимся цветом лака на ногтях. Саске готов поклясться, что Итачи это нравится. Поцелуй. Невесомый. Его аромат стирается почти мгновенно. Саске краснеет ещё больше, когда неожиданно остро, в темноте, начинает так ясно видеть своего Итачи. Закрытые глаза. Длинные, слишком длинные ресницы щекоткой по коже. Нога на его плече. Бледная кожа лица сливается с такой же бледной, родственно-родной кожей Саске. Доказательство их родства. В таких же, но чуть более хищных и изящных чертах. Они похожи. Конечно, юному Учиха никогда не сравниться с нии-саном, и он откровенно не понимает, что в его чертах нравится любимому аники. Но его брат… он… он великолепен. Задыхаясь, Саске никогда не сможет объяснить истинную природу влечения его кожи, волос, аромата шеи. Прикасаясь только взглядом, он не способен до конца ощутить, насколько идеален Итачи. Самым кончиком языка вверх по гладкой коже. Он не задумывался над своими движениями, но каждый раз задевал болезненные точки в жаждущем теле младшего брата, и отоото нервно вздыхал, чувствуя охлаждённые невидимым ветром влажные дорожки. Язык наконец коснулся кровавой струйки. Вверх, нёбо жжёт, нервы натянуты – до первого вздоха. Потом нежнее, сдержанней. Что-то внутри требовало грубости, но он знал, что с Саске так нельзя. Колено. Короткий поцелуй и языком прямо в ранку. Саске задохнулся возмущённым писком, чуть выгибаясь. Больно. Щиплет кожу. Там, где так несдержанно нии-сан вылизывает его рану. Его кровь действительно сладкая. Он едва может остановиться. Хочется ещё и ещё. Животное желание. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Гладкими, ровными зубами по не затянувшемуся порезу. Тихий всхлип. Маленькому брату понравилось. Выше колена. Пальцами по бедру. Щекоткой по рецепторам. Облизнуть губы, силясь ощутить снова. Это что-то совсем иное. Смущение выше предела. И жар по всему телу. Электрические разряды от поцелуев. Они всё выше и выше, соблазняя. К решающей черте. Задержать дыхание. Легчайший укус на внутренней стороне бедра. И первый стон. Ничего, Саске, ничего… скоро ты будешь петь стонами. Итачи останавливается. Склоняется над отоото. Его зрачки расширены. Чёрный зрачок глотает радужку. И он почти проваливается в этот взгляд, находя губами его лицо. Языком по уголку губ, словно прося разрешения. Которое ему вовсе не нужно. Жаркое дыхание, неуверенные объятия и спадающее кольцо из резко ослабевших рук. Саске мог только раскинуться и позволять ему всё это, но совсем, совсем не мог сделать что-то большее. Дурман застилал глаза. И волосы, упавшие с плеча, накрывали их чёрным занавесом с головой. Он дышал этим ароматом и не мог надышаться. Глубже, глубже поцелуй. Языки в страстный танец. Время в пропасть. Скинуть всё это и чудом держаться на плаву. Саске был уверен – ещё немного, и обморок примет его в свои объятия. А так хотелось ещё понежиться в этих. Оборвать поцелуй, словно срывая ветку сирени. Каплями росы по напряжённым рукам, нетерпением по мыслям. Сладким запахом и вкусом по воздуху. - Сейчас, сейчас, мой маленький, - тихо, только ему. Музыкой по слуху. Смычком по натянутым струнам. Вскидывая вверх волосы, на секунду закрывшие ухмыляющийся потолок, он просто ждал взгляда Саске. И не ошибся. Недоумение, лёгкий восторг, предвкушение – всё переливалось только для него в ясных глазах. Он чуть ухмыльнулся. Склонить голову набок, непозволительно близко к шее. Дёсна зажигаются новой болью, и зубы словно бы длиннее, чем обычно. Щекочут изнутри нижнюю губу. Так странно. Прикосновение самыми кончиками пальцев к шее. Осторожно, трепетно. Участившееся дыхание Саске на плече. Прекрасно. Ближе. Губы вбирают в себя нежную кожу и тут же отпускают. Сладость на коже. Снова и снова. Языком по рельефу уха. Мальчик смущённо завозился, покраснел. Нет-нет, пока рано тебя пугать. Чуть покусывая зубами мочку уха. Тебе же нравится, правда? И ты едва способен ощущать что-то кроме этих ласк. Глубокий поцелуй в губы. Страсть на кончике языка передаётся ему. Она пьянит и жжёт. Только не обожгись… Руки скользящими прикосновениями по выгнувшемуся телу. Краешком сознания Саске ловит эту перемену в движениях, и против воли сердце скачет быстрее. Ладонь к поясу, потянуть на себя. Неожиданно уверенная ласка пугает мальчика и он даже пытается сопротивляться, извиваясь под Итачи, но он вовремя усиливает поцелуй, и протестующий стон быстро сходит на нет. Пояс с тихим шорохом, возбуждающим чувствительные к звукам уши, соскальзывает с талии, падая прочь с кровати. И затянутый силуэт вдруг распадается, становится свободнее, проще. Ладонь, легшая на бедро мальчика вновь возвращает форму фигуре в уже на половину распахнутом, соблазнительно открывающим грудь, кинагаши. Как по любимому роялю, с его вечным бело-чёрным рисунком, от ткани до кожи порхающими несмелыми прикосновениями. Гладкость и грубость мешались между собой в ощущениях, и эти сладкие до невозможности губы путали всё окончательно. Но не давали упасть. Не давали даже мысленно вернуться ко вкусу, который, теперь-то он точно знал, уже не забыть. Его собственная мертвенно-сизая ткань с плеч. Отступает, оставляя его обнажённым. Её роль в этом хаосе сыграна. Остаётся лишь удалиться, слабым шорохом по полу. И снова тень смущения, только успевшая слететь с побледневших щёк, вернулась в новой красе. А всё из-за этих неторопливых пальцев, постепенно оголяющих его грудь. Безвкусная, жёсткая ткань слетела с его плеч, подчёркивая сияющую бледность кожи. Итачи поспешил избавить Саске от стеснения и коснулся, вновь губами, острых ключиц, плеча, груди. Вниз по животу, оголяя всё больше кожи. Влажная дорожка языком. Нервная дрожь маленького братца по кончикам пальцев. Слабый стон. Выгнутая спина. Острыми серебряными иглами наслаждение в мозг. Он остановился, почувствовав, как вдруг испуганно задрожал Саске. Только не сейчас. Нет. Нельзя допустить, чтобы ты испугался. Чуть отстраниться. Твой взгляд обескураживает. Секунду назад – почти испуганный, а сейчас - вопрошающий, страстный. Слишком острое противоречие, чтобы его стирать. Неужели ты терпишь это неосознанно? Поцелуем в ключицу. Слабым, успокаивающим укусом по рельефу мышц. Аккуратно стаскивая ткань. Он не сопротивляется. Ещё одним, более глубоким, в закушенные губы. Позволь подарить тебе, Саске… Зубами в кожу на бедре. Смущение всё меньше, преграда всё уже. Короткий вздох – он, кажется, не заметил, как кинагаши совершенно слетел с него. Теперь он совершенно обнажён. Совершенно. Действительно совершенно. Итачи мог бы смотреть бесконечность на эту изгибающуюся линию от талии до бёдер. На эту бледную, пронизанную сиянием, кожу. На вздымающуюся в приступе желания грудь. На сине-чёрные с седыми всполохами лунного света волосы. На тонкие пушистые ресницы и губы, манящие, завлекающие, закушенные толи, чтобы скрыть стыд, толи стоны. Слишком красивые, пугающе взрослые черты и изгибы зовущего тела его почти пугали. Как, как же он сможет защитить этого обворожительного юношу, находясь вдали? Он даже боялся подумать об этом, но наверняка будут ещё и ещё люди, которые осмелятся ласкать это тело своими мерзкими маслянистыми взглядами. Немыслимо! Нет, нет, никто и никогда не коснётся его так, как делает это он. Саске им этого не позволит. Итачи им этого не простит. Это только его право, только для него разрешение, только для него… это тело, эти губы и стоны, сводящие ощущения с ума. Обнажённый, открытый для его взгляда, настолько откровенно прекрасный, что было невозможно поверить, что он ещё совсем маленький, совсем невинный, и, Господи, такой одинокий. Дрожь изнутри под внимательным, будто пронзающим его тело иглами, взглядом. Он слишком хищен, слишком притягателен, чтобы так спокойно выносить его взгляд. Кажется, он замечает всё. И твою дрожь испуганного кролика, и каждое несовершенство, которое ты пытаешься скрыть. Вдруг он видит и душу тоже? Детские воспоминания подёргиваются мутной, пыльной дымкой. Их место занимают другие, где Итачи такой, как сейчас, властный, сильный и… страстный. Совсем не как брат. Он запоминал заново эти мучившие его черты, и эту нежность, даруемую с таким великим трудом, и красивая сказка, которую он когда-то давно придумал себе, что его брат – это Бог рушилась, чтобы создать, взлелеять новую, где Итачи ещё выше – но уже на расстоянии касания. Его нежность теперь была совсем, совсем другой. И ночь имела другой оттенок. И всё было совсем не так, как он хотел бы представить, но неизменно лучше. Его брат с ним. На постели. Так высоко над ним – и вновь так близко, чтобы коснуться кончиком пальца, почувствовать жар родственной крови под тонкой кожей и вновь упасть – зная, что он упадёт следом. Итачи уже едва мог терпеть – маленький брат сводил его с ума. Но теперь он видел, что и Саске едва терпит тоже. И желание подарить ему это облегчение заставило независимого короля кинуться к своему слуге в ноги. - Нии-сан, не надо… ааах… - возглас сорвался на долгий, мучительный стон. Свет в глазах мешался с пятнами искрящейся тьмы. Кожу опалило касание губ. Слишком сильное, чтобы быть реальным. Тело дрожало в его руках, непокорно металось по кровати, и эти тонкие бледные руки, которые он готов был целовать вечность, хватали его за волосы и плечи, сжимая, выпуская свою ярость, которую он принимал едва ли не с благодарностью. « Всё правильно, Саске. Кричи, пока голос не сядет. Сжимай, пока можешь. Держи меня, пока не почувствуешь, что не можешь сжимать ещё больше, чем сейчас. Думай обо мне все ночи, дни. Никогда, никогда не предавай меня. Верь мне. Верь в человека, которого ты сделал Богом. И умоляю, прости. Я хочу слишком многого, не так ли, малыш? Ты не можешь подарить мне всего себя, а я не могу принять столь ценный подарок. Но потребность в тебе растёт с каждым днём, и я не могу представить себе, что когда-нибудь это изменится. Мне противно думать, что однажды ты будешь смотреть на кого-то другого. Поэтому сейчас, братик, я хочу, чтобы ты показал мне хотя бы иллюзию своей вечной привязанности. Вряд ли ты поймёшь это желание, но после отъезда у меня останется хотя бы это. Твоё тело… Господи, сжимая тонкую, хрупкую талию, я не способен думать, контролировать свои действия. Я могу лишь страстно желать плена твоих ненасытных губ, я могу лишь умолять тебя позволить мне стать грубым, лишь просить о прощении. Я уверен, ты чувствуешь мои извинения сквозь пальцы, сквозь темноту и слёзы, сквозь всё на свете. Я был пленён тобой и до последнего дня останусь твоим самым верным стражем. Мы оступимся лишь однажды, сейчас, а потом я сам помогу тебе подняться и идти дальше, одному. Ты сможешь. Вопреки тому, как часто я баловал тебя, надеюсь, ты впитал в себя мои уроки и теперь гордо поднимешь голову. Ты же Учиха. Нет, не так. Ты же мой брат. Знаешь, я никогда не был так счастлив, как тогда, когда ты родился. Знаю, это почти сентиментально, и ты не захочешь слышать этого из уст своего неприступного брата, но тогда мне показалось, что ты единственный, способный быть рядом со мной. Ты всегда был таким… Я был демоном, ты – непорочным ангелом, которого я не посмел бы назвать своим никогда. Ты был хрупкой, немыслимо прекрасной розой, а я – жалящим северным ветром. Я оберегал тебя, скрывая в тени, но неизменно ранил, как раню сейчас. И ты, несомненно, погибнешь в моих объятьях, как погибают все розы… Ты взрастил во мне эгоиста, самовлюблённого, надменного, гордого. Потому что я был горд тобой каждое мгновение. Ты же знаешь… я столько раз говорил тебе о своей любви, но ты не слушал. Отрицал. Не верил. Думал, что я просто шучу. Нет, мой мальчик. Моя жизнь на алтаре твоих губ, распятая для тебя. Боль вскоре утихнет, наступит лето, и моя израненная ветром роза зацветёт вновь. Я никогда тебе этого не скажу, но ты ведь и сам знаешь, правда, мой мальчик?» Перед ними белоснежный холст кожи. Он может рисовать на нём всё. Но лишь единожды, пока эта ночь будет стыдливо скрывать их своим звёздным покрывалом, лишь здесь, где в карандашной реальности он успел стереть запреты и забыл нарисовать правила. Лишь здесь и сейчас, пока его слишком белый, идеально-ровный холст не задело равнодушное время. Здесь и сейчас, затаив дыхание в священном ужасе, он не впервые, но как будто заново касался, кистью своего возлюбленного холста. Тот покорно терял надлежащую гладкость, стонал, проступал пятнами ярчайшего румянца, который тень не могла скрыть от художника, почти кричал, задыхаясь от волнения. И Итачи продолжал рисовать, расписывая цветные узоры там, где Саске было так нужно, почти необходимо. Его поцелуи - искусство, ласки – почти пытка. Саске едва способен дышать. В его голове мириады звёзд взрываются, создавая новые системы, и тут же падают жемчужными шариками прямо в чёрные дыры. Он смотрит на всё это и не верит, не верит, но всё повторяется снова и снова, и он готов признать, что это не обман, только пожалуйста… не оставляй эту дикость. Несдержанный крик. Лицо с пылающими щеками в подушку. Стихающий стон. Все планеты, наконец, собраны и разукрашены самым талантливым мастером. Изнеможение на грани обморока. Влага по лбу. Взгляд глаза в глаза. Совсем чёрный от иссушающей страсти и почти белый, в котором ещё видно отражение других реальностей. Роспись губами под ключицей – знак художника. Раскрасившего ангела в совсем взрослые цвета. Так талантливо и противоречиво. Тихий стон. Не в подушку, почти в самое ухо. Заставляя желать большего. Заставляя терзать его жадными руками, впиваться в нежные губы, и снова рисовать. На покорной коже. На глазах. На пульсе рваные судорожные ритмы. Всё так, как хотел он. Мой мальчик. Мой маленький, прекрасный ангел. Поцелуй нежнее, мягче. Вкус на губах чуть острее, чем следовало бы. Но Саске с благодарность слизывает его, свой собственный вкус. Итачи сходит с ума, впервые понимая, что высшая степень искусства – это сумасшествие. Отказ сознания. Движения на грани ощущений. Крылом бабочки по векам. Волчьей кровью по венам. Луной по коже. Выуживая из пустоты частицы. Как в древних легендах. Легендах о бессмертных… Пальцы в плечи. Ногти в кожу, впиваясь жарким прикосновением. Напряжение в мышцах через бархат. Надёжность старшего брата и страсть обезумевшего любовника. Он верит ему. Он ждёт его. Учиха нужно лишь разрешение. Он не мог проигнорировать этого и ждал, ждал, когда нахлынут эти ало-сиреневые ощущения, потоком, водопадом, поцелуями и криком. Его мир замер между двумя не разродившимися ипостасями, и душа не могла решить – к какой метнуться, какую выбрать, какой следовать. Он мог лишь ждать, когда, наконец, эти невозможные губы произнесут… « Если у мира есть край, я покажу его тебе…» …Столкну в обрыв и позволю упасть, разбиться вдребезги. Разорвать этот чёртов порочный круг. Я покажу тебе, что там, где начинается тьма, ещё не конец. Что можно пройти дальше. Пока не ослепнешь окончательно. Пока не сможешь идти ещё дальше, глубже во тьму. И тогда я стану твоим поводырем. Твоими глазами и ногами. Твоими чувствами и ощущениями. Пока ты сможешь дышать, Саске, я всегда буду рядом… Худые ноги на спину. Обнажённые, бесстыдно разведенные бёдра. Роспись в собственной гибели, под контрактом с Дьяволом. Саске всё понял без слов. Это конец. Неизмеримое чёрное пламя, сжигающее его тело, проникало и в кровь диким ядом. От этого невозможно уйти, не поддавшись. Это где-то очень глубоко. Уже внутри. Там, где, захлёбываясь болью, бьётся сердце. Он восхищался этой ледяной красотой с детства. Тайком следил и наблюдал, и сердце всегда-всегда колотилось слишком быстро для маленького тела, и он так часто и так сильно бледнел рядом с ним, вспоминая эти мышцы под тесным пленом ткани, эти губы и резкие, но всегда безумно нежные черты. Так роза восхищается чистотой и свежестью холодных хлопьев снега, танцующих неспешный вальс под ночным небом. Пушистые снежинки оседают на лепестках, и ей отчаянно хочется дотронуться. Но они всегда так обжигают… Сейчас прекрасная роза, взращённая дикой, необъятной, вечно одинокой тьмой, погибает в объятьях холода, но не может не наслаждаться колючей лаской заледеневших небесных слёз. Лепестки тают под натиском сверкающих снежинок. Но, покоряясь воле стихии, она испытывает истинное наслаждение. Безжалостный ветер срывает лепестки, оставляя растение обнажённым… И Итачи, срываясь, ломая на кусочки невозможную черноту глаз напротив, ворвался в это горячее, жаждущее, родное тело, едва не умирая от долгожданного нераздельного ощущения близости. Крик застыл на влажных губах Саске душащей чернотой и впивался в его кожу, но он уже не мог остановить рвущийся прочь голос. Глаза распахнулись невозможно сильно, раня братскую сущность Итачи. Его демон мечтал, хотел причинить этому хрупкому, зовущему телу боль. И душе, что не давала ему покоя своей неразгаданной красотой. Он хотел причинить ему боль. Настолько сильную, что его предательство, бегство будет казаться сладким мёдом, чтобы Саске навсегда запомнил эту ночь. Двойственность его желаний обескураживала. Он хотел, искренне хотел, чтобы Саске когда-нибудь смог забыть его. Навсегда. Но в то же время его приводила в бешенство сама мысль о том, что однажды он будет принадлежать кому-то другому. Их чувства переплетались, и демоническая страсть захлёстывала чистую нежность, причиняя обоим боль и удовольствие одновременно. Каждое движение обжигало, душило, пьянило невозможностью быть ещё ближе друг к другу. Тела сплетались, кожа тёрлась о кожу, и руки жадно, до дикой боли в пальцах, сжимали плечи другого. Чтобы до конца. Вместе. До дрожи и дикой агонии вкусить, наконец, плод их запретного плода. Они лелеяли этот плод, растили постепенно, он зрел в их взглядах и улыбках, наливаясь сладостью поцелуев, невозможностью и желанием лёгких касаний. Итачи никогда ещё не видел своего брата таким. Он не закрывал глаза. Смотрел с жадностью, почти с болезненным наслаждением, как судорожно дёргает тело Саске, как срываются на стоны его мольбы прекратить эту сладостную пытку, как искажается в порочном желании его лицо. Он никогда не видел ничего прекраснее. Никогда в своей жизни он не был настолько шокирован тем, каков его маленький Саске на самом деле. Он словно бы смотрел, как умирает в его руках, от его поцелуев и прикосновений, ангел. Невинность, белая до порочности. Перья, лёгкие, невесомые, гладкие летели во все стороны, покрывалом укутывая постель. Крылья дрожали, трепетали, рвались из власти его чёрной сущности, но словно бы желали ещё глубже погрузиться в сладостный дурман порока. Он звал его невозможно притягательным голосом, без конца повторяя «нии-сан», «аники», «братик», и сам сходил с ума от собственного непозволительно вольного поведения. И именно чувство, что это его старший брат, единственный, кого он когда-либо подпускал к себе, заставляло его умирать в родных, любимых руках. Его экстаз был тем сильнее, чем явственней он понимал греховность их близости, чем грубее, строже были прикосновения всегда нежных рук. Он сходил с ума от вседозволенности этой ночи и вновь и вновь просил его продлить мгновения слишком острой близости. Саске сейчас был воплощением порока. И Итачи невыносима была мысль, что это он сделал из ангела демона. Краски смешивались перед воспалённым взглядом его глаз, желание обладать, вырвать из реальности этого несносного, непослушного, невероятного мальчика было слишком велико, чтобы он мог сопротивляться. Лицо Итачи исказила гримаса боли: он так давно ждал, когда сможет подчинить себе его. Терпение его тела было на исходе. Он мало что понимал, чужой жар заполнял его, впивался в мозг раскалёнными добела иглами. Сотни ощущений. За мгновения секунд. Смущение пропало окончательно. Саске кричал, стонал, извивался в безумной агонии, вливаясь в изгибы тела старшего брата. Ему было больно. Но эта боль имела самый желанный в мире оттенок, она тонула в нежности, в страсти, в желании. Его потребность ощущать росла как никогда. Словно измученный жаждой, он раз за разом приникал к губам Итачи, задыхаясь, ломаясь в таких отчаянных судорогах. Наслаждение было слишком сильно для его слабого тела. Оно горело в каждой клетке, на каждом участке кожи, где Итачи прикасался к нему. Он чувствовал все до одной точки, и бездумно путался в ощущениях, словно в коконе. Итачи сдирал, слой за слоем, страх за страхом его сухую скорлупу, обнажая истинной лицо своего маленького ангела-демона Удары часов в его голове отдавали дикой, бессмысленной пульсацией. В сознании ярко вспыхнули какие-то ничего не значащие сейчас фрагменты жизни. Чёрные и белые клавиши под пальцами… длинная лента красной смятой линией в чужих руках… кресло, которое он почему-то называл троном… луна, нимбом освещающая ворох чёрных перьев-волос. И глаза, самые яркие и любимые. Где-то в стороне, не касаясь их, шло время. Оно отбирало у Итачи силы, но щадило почему-то мальчика. Братья задыхались в объятьях друг друга, не смея прервать вальс их смерти, одной на двоих. Итачи на секунду закрыл глаза, не в силах выносить развратно-притягательный вид Саске. И сразу почувствовал это. В голове зловещем эхо отдавались чьи-то голоса. Грубые, бесцветные, аморфные. У них не было хозяев, не было отличий, цвета и ощущений. Это был просто невнятный шёпот, напоминавший о давно позабытых кошмарах. Отравленная душа расцветает перед смертью. Тело сгорает в лихорадке, аромат крови опьяняет. И в голове зреет один вопрос: « Кровь… насколько она сладкая?» Потом, всё потом… он узнает это чуть позже, не сейчас, когда душа задыхается от нехватки воздуха. Отравлен ядом. Самым восхитительным на свете. Проводит губами по волшебному шёлку кожи на шее. Там, под маняще тонкой оболочкой, бьётся в последних судорогах сердце, задыхаясь бешеным ритмом. Движение за движением, выскальзывая и наполняя желанное тело жаром, Итачи с невыносимым наслаждением скользил языком по коже. Зубы ныли. «Ну укуси же! Почувствуй его боль как свою. Забери себе его жизнь. Позволь, позволь почувствовать жар его крови»… Саске прогнулся под братом, прижимаясь всем телом к его, обнажённому, горячему. Это было невозможно выносить дольше. Итачи знал, что у их близости есть предел. И он намеревался навсегда запомнить его. Он закрыл глаза, навсегда запечатывая в памяти… … распятое обнажённое тело, рвущееся прочь, выгибающееся от невыносимого наслаждения. Длинные полосы лунного света на тонкой хрупкой шее. Прозрачные слёзы боли, ненависти, удовольствия и желания, застывшие в уголках пронзительно-чёрных глаз. Пугающе горячая ладонь, держащаяся за его пальцы. Ногти, впивающиеся в кожу спины. Сладкие губы, почти алые. Черты лица, невозможно детские, слишком взрослые, искажённые от наслаждения. Чёрные, растрёпанные волосы-перья, разбросанные по подушке. Худые ключицы со следами его зубов и обжигающих поцелуев. Громкие, несдержанные стоны, настолько волнующие, настолько знакомые. Всхлипы и треск рвущейся под телом ткани. Жаркий, обжигающий шёпот, в котором смешиваются их имена. И этот аромат, прекрасный, соблазняющий, невозможно влекущий. Щекочущий нёбо и заставляющий сердце замирать в судороге. Заставляющей тело двигаться сильнее, быстрее, прижимаясь к его источнику. Запах кожи, волос, слёз, шёлка… запах совращённой невинности. … Всё кинулось на него слишком неожиданно. Темнота, ласкавшая его плечи, опустилась сверху. Нет – кинулась на него хищной змеёй. Последней каплей стал пик наслаждения: его и Саске. Бёдра Саске судорожно сжались, словно из-под чёрной густой толщи воды он слышал крик обезумевшего от любви брата. Восторг и совершенно безумное наслаждение раскололись внутри него, и осколки взрезали его вены, все до единой. Кровь хлестала в его обезумевшем теле, рвалась к горлу, он жадно глотал её снова и снова, уже не понимая, где в этой сладости его кровь, а где – Саске… *** …Клыки вонзились в плоть, вырывая у жертвы громкий стон наслаждения… …Кровь лилась в горло. Она была обжигающей, чуть горькой, но восхитительной. Язык без остановки скользил между губами, собирая ускользающие драгоценные капли… … Слабый стон, полный дикого восторга и сладостно щемящей нежности совпал с другим, хриплым и тихим, полным голодного желания… … Изгиб шеи под языком, бёдра под жадными руками, жаркое дыхание на щеке. Кровь густая, невообразимо-сладкая не смотря на соль, пьянящая… … Восхищение и боль плещутся в глубине пронзительных чёрных глаз. Одно борется с другим, и долгое время он не понимает, что побеждает. Удовольствие глотает жгучее желание отстранится. Он всё понимает. Понимает, но не отталкивает, продолжая принимать всё: и отчаянное жжение в шее и ласкающие поцелуи губ… … Тело становится всё слабее. Он понимает это, но не желает останавливаться, чтобы не происходило. Ведь он верит, до последнего мгновения верит своему старшему брату. « Почему же ты не остановил его?» Ответ так прост: отравлен лучшим из ядов, задыхаясь от любви. … В его глазах столько отчаянной радости, оттого что он дарит и принимает братскую любовь. Боль запрятана где-то глубоко, он почти её не чувствует. Лишь жар от горячих пальцев по плечам, лишь влажность стекающей по ключицам крови. Зачем ему это чувствовать? Проще воспринимать только ласку жадных рук и губ… … Руки с трудом обнимают такое желанное тело. Слабость пересиливает. Но он не хочет отпускать: это ведь так важно… … Но дышать всё тяжелее. Словно грудь сжимают железными тисками. Это такая приятная боль… он давно мечтал, чтобы Итачи сжал его так сильно. Стоны прерываются всхлипами, удовольствие невыносимо, и слёзы катятся вниз, обжигая остывающие губы. « Прошу. Только один поцелуй. Я хочу запомнить. Позволь мне». … Все эти мысли проносятся мгновенно. Вспышка обжигающего наслаждения. Лёд взрывается в теле, мириадами осколков вонзаясь в сердце… и уже не так больно. Только почему-то холодно. « Поцелуй меня. Прошу». Чёрные глаза будто враз потускнели. Покрылись пеплом. Или стеклом. Безучастный взгляд в потолок, рука безвольно легла на простынь, ещё храня в себе тепло чужого тела. Бледные губы. Истерзанная шея. Вся в крови. Простынь неохотно глотает кровь. Несколько капель уже ничего не решат. Его бледность сейчас глубже, явственней, чем когда-либо раньше. Не хватает привычного румянца на щеках. Чёрные ресницы грифельными линиями на белом лице. Чёрные, спутанные волосы слипшимися прядями липнут к шее. Мотылёк, дрожа, путаясь в воздухе, словно в паутине, садится на ладонь, уже не пугаясь мести со стороны человека. На коленях у кровати сидит существо. Больше не человек, нет. Чудовище, поглотившее жизнь своего брата. Убийца, обливающий алтарь слезами. А на алтаре лежит бездыханное тело его брата. Его маленького ангела, подарившего ему проклятье, отравившее своей чистой кровью его, чёрную, высушенную душу. Вечная жизнь, которая никому не нужна. Вечность, которую некому посвятить. Почему он до сих пор существует? Почему пытается поймать ускользающее тепло мёртвого тела? Зачем? Чтобы доказать себе, что ничего уже не вернуть? Не у кого просить прощения… « Прошу». Это было последнее, чего хотел Саске. Это было единственное, чего он сам хотел. Но теперь… Саске не почувствует его поцелуй. Его губы будут ледяными, а глаза – пустыми. И тем не менее. Он поднялся медленно, не ощущая тела, ничего не видя и не чувствуя, кроме холода ладони под пальцами. Пугающего, смертного холода, лишний раз напоминающего: Саске больше нет. Волосы упали на снежно-белое лицо брата. Итачи склонился над ним и в последний раз коснулся губами. Лёд кольнул кожу губ в месте соприкосновения, и это окончательно убедило его, что Саске действительно мёртв. И убил его он сам. Он помнил лишь сладость их прикосновений, щемящую нежность, страсть, захлёстывающую волнами, наслаждение с крупицами острой и вожделенной боли. Помнил, как щипало губы, как саднило кожу на спине, как горело желанием всё тело. Помнил каждый миг. А потом, закрыв глаза, он не ощущал уже ничего кроме желания обладать Саске. Полностью, раздирая его тело когтями, разрывая сухожилия и выпивая всю кровь; терзая и убивая. Он хотел забрать себе всё его тепло. Он слышал крик удовольствия Саске, чувствовал дрожь тела под собой, и вкушал его аромат… Всё это: слабость, желание подчиняться, невыносимую любовь, доверчивость и – жар стекающей по шее крови он почувствовал уже позже, когда не было возможности что-то исправить. Саске был мёртв. Его осушило желание Итачи, доказательством которого были две раны на окровавленной шее брата, саднящие чувственным ощущением сытого восторга клыки и так резко поалевшие после поцелуя мертвенно-бледные губы. Итачи не нужно было смотреть в зеркало, чтобы знать, что кровь на губах Саске – его собственная кровь – сейчас влажными остывающими каплями украшала, а быть может, уродовала его собственные губы. Всё. Больше не осталось ничего. Рассвет сожжёт его кожу, предаст огню глаза, разъест сердце. Выпьет все воспоминания. « Хм, забавно». Забавного ничего не было. Просто лезвие ножа, соскальзывая по коже, оставляло стальную крошку, не нанося ни единого пореза. Лезвие сточилось за считанные полчаса, так и не поранив его. Да он и не ждал, что вампирскую кожу можно так легко взрезать. Скорее, просто занимал время до рассвета. Клыки ныли уже меньше. Но запах крови, которым была наполнена комната, чувствовался едва ли не вдвое острее. Омерзительно! Ему почти хотелось слизать застывшие капли крови с истерзанной шеи. Но он приказал себе даже не оборачиваться, не смотреть на обнажённое, бледное тело Саске. Оставалось лишь подождать. Удивительно, но эта ночь казалась просто бесконечной. Словно десятки и сотни лет прошли с того момента, как он стоял в зале, выслушивая бесполезные поздравления, танцуя с Карин. Это было так давно, что он уже стал забывать. До рассвета оставалось недолго. Ветер бил в лицо, откидывая назад волосы. Поток нёс с собой столько разнообразных запахов, и Итачи поневоле задумывался: мог ли он и раньше так чётко воспринимать каскад вкусов и ароматов, что теперь различал? Сейчас всё менялось. И самым зовущим и приятным, вопреки ожиданиям, был не аромат цветов и луговых трав, был окутывающий алой мантией аромат крови. Он возбуждал желание, голод, и – отвращение. Первые солнечные блики уже играли на траве где-то очень далеко, и послевкусие уходящей ночи нежно щекотало нёбо. « Осталось немного». - Ждёшь рассвета? Он не крался, но двигался абсолютно бесшумно. Итачи почувствовал его присутствие исключительно благодаря обострившемуся обонянию: волосы пахли старым шёлком, одежда источала густой аромат крови. Чужой, мерзостной крови. Крови его собрата. Итачи не стал спрашивать, откуда взялся этот запах. И не стал отвечать, отмечая привычку дяди задавать неуместные риторические вопросы: « Что ты будешь делать?» «Сколько ты выдержишь?» « Справишься?» Не справился. Не выдержал. Сотворил из своей реальности кошмар. Убил. Он знал, что увидел Мадара. И догадывался, почему он не был удивлён. Фарфоровая кукла на ложе, с раскиданными вокруг плеч красными лепестками крови. Разорванная одежда на полу и тёмная фигура у окна, едва лишь прикрытая распахнутым кимоно. Мадара молча прошёл к окну и встал рядом. Вместе со своим племянником, настолько по крови далёком, что все родственные связи ослабли до предела, он ожидал рассвета. Первые солнечные лучи, змейкой скользнув по сочным зелёным травинкам, зажгли жидким золотом луг. Ждать оставалось совсем немного. Золотистые мотыльки, перепархивая с одного цветка на другой, сладкой тёплой пылью разносили свет на десятки и сотни миль вокруг. Особо ретивая вспышка скользнула по фундаменту дома, по кустам рододендрона, акациям и роскошным садам вишни. Лепестки с радостью потянулись к благодатному огню зажигавшегося утра, едва не дрожа благоговейной дрожью от удовольствия. Всё вокруг готовилось расцвести новым, совершенным буйством оттенков и красок. Итачи впервые видел, как трепещет природа оттого, что новый день готовится сместить ночь с пьедестала и завладеть городом. Он ждал. Просто ждал, пока хищные лепестки пламени раскинутся паутинкой по окну и испепелят его на месте. Ведь легенды не врут. Мадара сощурил глаза от яркой вспышки солнца, осветившей изнутри фигуру Итачи. Его длинные волосы словно подёрнулись медной пылью, глаза остекленели, разглядывая сквозь яркий свет зацветающие сады вишни. Итачи в блаженстве прикрыл глаза. Боль обжигала, но была неожиданно мягкой и робкой, словно боялась поранить. Свет тащил за собой поднимающееся солнце, раскалённым шаром виснувшее над горизонтом. Он вспоминал. Просто вспоминал слабый запах цветов сакуры, мягкость чёрных волос под рукой, приятную дрожь в пальцах от соприкосновения с обнажённой кожей под кимоно. Вкус поцелуя. Настолько невинного, целомудренного, сладостного поцелуя, что уже тогда кружилась голова. А потом вспоминал морозный холод твёрдых губ, молящих его когда-то о поцелуе. Вспоминал отчаянное желание быть покорённым, желание, переданное Саске вместе с кровью. Странно, но только сейчас, умертвив, поглотив плоть Саске, он стал по-настоящему понимать, как выглядела сотворённая им пропасть с другой стороны, с той, где стоял Саске. Невыносимое ощущение одиночества готовилось поглотить его целиком, и он не собирался бороться. Лишь ждал, пока кожа не обратится в пепел. Необычайная усталость камнем навалилась на замершее в муке тело. Сквозь прикрытые глаза он всё ещё ощущал переливчатый свет, чёрный атласный блеск волос притягивал к себе жадные до тьмы лучики, а иней стальной кожи, стирающий в пыль острие ножа, отталкивало тянущиеся радостные вспышки. Он так хотел спать… Мадара поймал оседающее тело и оставил его лежать на полу. Скоро, очень скоро сюда придут слуги и обнаружат мёртвое, окровавленное тело Саске, опороченное своим братом. Найдут Итачи, отдавшегося во власть вечного сна. Найдут, заголосят, поднимут на уши весь дом. Опорочат, проклянут, сожгут и развеют пепел над вишнёвым садом, не потрудившись предать тело Саске земле. Перекрестятся, сбегут, овеяв поместье десятками и сотнями легенд, которые очернят это глупую, по-детски невинную, порочную и сладкую – просто человеческую – любовь. Его шаги, всегда осторожные и бесшумные, сейчас напоминались поступь уставшего старика. Для Орочимару всё это: отравленное вино, загубленные жизни, страх и противостояние - было лишь игрой. И он, чёрт его побери, выиграл. Уже возвращаясь с места их стычки, он понимал, что найдёт. Но не ожидал, что это тронет его так сильно. Фарфоровое, сломанное тело Саске даже сейчас, сквозь мертвенную бледность и спокойствие, излучало печальную, недостижимую, просто невыносимую невинность. Единственным ярким пятном на чистом лице были испачканные в красной краске губы. Мадара поднял кинагаши и небрежно накинул на вызывающе нагое тело ткань. Складки живописно прикрыли его наготу, и теперь создавалось впечатление, что пустое полотно раскрасили. Фиолетовый на бёдрах, вишнёвый ошейником на шее, ярко-алый на чувственных губах, пронзительно-чёрный с седыми проблесками в волосах. Ничего прекрасней и ужасней одновременно представить было уже нельзя. Он вышел в коридор, огляделся, и взял один из многих подсвечников, с оплывшими воском свечами. Раскалённое железо нежно лизало жаром руку, но это было почти приятно. Мадара вернулся в комнату, оглядел оба тела, задержавшись взглядом на Саске. Он не прощался. Никогда. Сжигал за собой все мосты. Сухая ткань простыни в изголовье кровати вспыхнула, словно сухая солома. Так и надо. Сегодня утром слуги должны найти лишь пылающую пламенем комнату. Они буду оплакивать их обоих. Пламя нежно лизнув шёлк волос, охотно занялось тканью. Второй огонёк игриво скользнул к портьерам, третий, благодаря Мадаре, к столу с разложенными на нём бумагами. Через считанные мгновения здесь не останется уже ничего. Он кинул последний взгляд на Саске, подхватил под руки тело Итачи и плавно выскользнул через предусмотрительно открытое окно. … Тело его покроется пылью, грязью и пустыми былинками, словно покрывалом. Ночные ветры будут петь ему колыбельную, сберегая от пронзительного взгляда заглядывающих рассветов. С первыми морозами тело его покроется инеем, заледенеет. А с первой весной оттает. Волосы, разметавшиеся чёрным нимбом по подушке алого бархата, спутаются и потеряют столь драгоценный блеск. На длинных маньчжурских ресницах осядут каменные крошки. Длинное белое одеяние впитает запах мрамора. Но черви и крысы не тронут пахнущее тленом и ядом тело вампира. Войны, кровавые расправы, детский лепет, сплетни и хвори не коснутся его, потерявшись где-то за пределами сознания. Сон скуёт жилы льдом, сердце замрёт в последней, предсмертной судороге. Сама Госпожа-Смерть посмотрит на его тело, лишённое дыхание, мечты, крови и движения, нежно улыбнётся, погладит кончиками длинных пальцев юношу по лбу, убирая случайную прядь и укроет мраморным одеялом гробницы. Уйдёт, прошептав слова любви и бесшумно ступая по гранитным плитам. Закроет склеп на ключ, повесит его себе на шею и отправится дальше, забирать людские души. Он больше не человек. Он едва ли вампир. Он – всего лишь тело, лежащее под мраморным надгробием. Всего лишь оболочка, покинутая душой в тот роковой рассвет. Такова его судьба. До тех пор, пока не возродится его жертва. Его хозяин. Его единственный слуга и господин. Его снежный ангел, жестокий, беспощадный, родной. « Я буду ждать тебя, Саске. Я буду ждать».