The legend of the immortal

… Красиво. Действительно красиво. Ярко, белоснежно, элегантно. Поражает вспышками и оттенками всех цветов радуги. Так пёстро. Не часто увидишь подобное даже в высших кругах. Такой праздник… цветение сакуры меркнет рядом с этим воистину великолепным цветком. Сегодня ему предстоит расцвести во всей своей ледяной, исключительной красоте. Гости в восторге, родители тоже. Так почему же тебе не весело, Итачи? Почему тебе безразличны эти яркие искры, этот отточенный блеск зубоскалов, эти бесовские пляски в твою честь? Почему ты с обречённостью вспоминаешь, что не успел получить поздравление от своего мальчика? Почему ты не можешь смириться с мыслью, что Саске так просто забыл о твоём существовании? Ты же знаешь, знаешь, мой хороший, что всё это ради его блага. Ты же добровольно отдал на съедение потусторонним сущностям свою душу. Ты же сам предпочёл эту кавалькаду ярких красок единственной, которой тебе бы хотелось видеть. Белый, красный, сизо-фиолетовый. Но только не чёрный цвет его волос. Снова на ногтях его любимый цвет – цвет умирающих в мучениях цветов ядовитых орхидей. Снова красная лента в волосах – так как он любит, так как ему нравится. Вокруг всё белое. Точнее не так. Вокруг всё отвратительно серое. Блекло-серое, без переливов и нежных оттенков серебра. Без яркости и света. Без сомнений. Красный, зелёный и синий тонут в этом удушающем холодном цвете, растворяются, впиваются крошечными крапинами, тая. Холодно. Одновременно жарко. Усталость разливается свинцовой тяжестью по телу. Ещё немного. Быть может, пару часов он будет находиться здесь, а потом покинет, вырвется из клетки серых сгустков. Как глупо тратить сейчас своё время на такие мелочи, как статус. Но Мадара настоятельно рекомендовал ему не покидать праздничной балы. А значит, остаётся свыкнуться с мыслью о собственной ничтожной роли в этом представлении. Где-то очень далеко от его пергаментной реальности падают деревья, взрываются секунды, взлетая седыми хлопьями в небо. А он заморожен в этой карикатурной вселенной, где вынужден временно играть роль солнца. Хотя… раз уж представился случай, быть может, он сможет опуститься ещё ниже? Может быть, сейчас, покидая пьедестал, он имеет право на мерзости земного существования? Нет, нет, нельзя. Не сейчас, только не сейчас, когда каким-то нелепым образом он ещё может разочаровать Саске. Что же скажет его маленький братик, если он сейчас попробует вкусить отвратительный плод надменности и глупости? Нет. К чему? Чтобы, когда он уедет, родители винили Саске во всём… они не виноваты, просто… такова их судьба – быть диковинными зверями в золотой клетке. Пусть говорят, что они великолепны, прекрасны, как Боги. Но разве кто-то говорил о том, что они свободны? Что они имеют право подчиняться себе, а не музыке, в такт которой живут? Нет? Или да? Мадары на балу не было. Недавно он предупредил Итачи о том, что в эту ночь будет «несколько занят». Итачи не спрашивал, скорее, интуитивно догадывался о возможных причинах. Шум нарастает, гремит, сметает прочь дальние звуки, заглушая надвигающуюся какофонию природной стихии. Он становится густым, неоднородно переливчатым, глянцевым. С оттенком вычурной непринуждённости. С любимым и знакомым оттенком лжи. Итачи знает всё об этом цвете. Об этом привлекающем властном тоне, задающем атмосферу. Он знал о лжи всё. Её слабости, её сильные стороны, её вкусы и ароматы, щекочущие сознание обманчиво ласковым пёрышком. Он знал её кислый привкус, знал, как скрипит она на зубах, подобно песку. Он знал её мысли и мотивы. Её неповторимую игру. Каждый из кровоточащий порезов. Он знал её как свою лучшую подругу и защитницу. Ложь улыбалась ему с каждого лица, блистала красноречием с каждой фразой, с каждой выученной улыбкой. Она касалась его своими длинными ресницами, флиртуя и завлекая. Он отвечал равнодушием. Он знал правила игры так же хорошо, как и роль, отведённую ему. Знает, какую карту вытянуть и какую убрать в рукав, спрятав, сделав единожды попытку защитить. Жертва знает, что это необходимо. Охотник знает, что ищет. А он? Он знает правила игры… только и всего. Это не ложь и не правда. Не слёзы и не боль. Не проклятье, не наказание. Не жизнь и не иллюзия. Это всего лишь козырь, единственный козырь, который имеет человек перед суровой, но такой необходимой правдой. Он знаком с обеими злодейками. Обе убивают его существование. Постепенно, со вкусом, в соответствии с самым изысканным вкусом высшего общества. И всё так бессмысленно. Одна, такая понятная ему, всегда ярко накрашенная, ало-пурпурная, с чёрными всполохами. Костюм лжи до безобразия очевиден. Он состоит из улыбок и оскалов, из ярких искорок и обманчивых обещаний, которые никто не выполнит. Он притягивает внимание, как окрас ядовитого цвета. И отталкивает, жаля в самое сердце или оставляя крошечный ожог на вере. Это всё бесполезно. Ложь всегда ходит прямо. Или диагональю, опережая всех на пару шагов. Она всегда улыбается, всегда завораживает и приказывает, играя. Она – его давняя подруга, которую он ненавидит всей душой. Её обратная сторона лжива и беспечна, как мотылёк. Она покоряется давлению сестры и подчиняет себе волны необузданного гнева, созданные ей же. Она коварна и отвратительна. Её неприметный, серо-белый костюмчик кажется убогим, и привычка отворачиваться становится второй натурой. Она редко улыбается, потому что так же редко торжествует. От неё пахнет свежестью весеннего дождя и белыми перьями. Удивительно, но у белого цвета тоже есть вкус. Она так же противна, как и её подруга. Правда тоже причиняет боль. И иногда делает это не менее жестоко и изощрённо, чем её соратница. Его правда была в единственном человеке, который не пришёл на праздник. Его правда была в жестокости судьбы одиночки и защитника. Его правда была… или её не было? Или это он придумывал себе день за днём правду, ради которой следовал в темноту. Не ты ли его правда, Саске? Он не пришёл. Впервые в жизни он не пришёл, оставив своего Бога гнить в лучах бесполезной славы. Впервые его взгляд не заставлял Итачи бить в колокол благоразумия, поддерживая в себе жизнь. Впервые Бог чувствовал себя настолько беззащитным, настолько пустым, одиноким. Отравленным собственным братом. Где же ты, ангел? Трон пуст. Занавес опущен. Музыка играет, и гости наслаждаются торжеством, временами поглядывая на хозяина вечера с каким-то совсем не светским интересом. Ему всё равно. Люди подходят, что-то говорят, улыбаются, рассказывают приятные небылицы и смеются с оттенком неудовлетворения, когда он окидывает их брезгливым взглядом. Надоело. Усталость наваливается на него камнем и хочется лишь одного: уйти. Просто уйти, оставив отца и мать разлагаться под плотоядными взглядами чужих глаз. Ему не нужны сейчас люди. И представление, талантливое, смелое, почти отвратительное, его не задевает. Зато остальным нравится. Они почти набрасываются на актёров, демонстрируя отменные навыки стервятников. А он устал. Но сон уже двое суток не желает впускать его в своё царство. Чугунный замок раскачивается со скрипом на дверях, сквозь неприступные стены тянется аромат вожделенного спокойствия. Но его не достать! Бешенство, апатия, глухое отчаянье и агония мыслей при полной парализации тела – эти стадии сменяли друг друга одна за другой, смешиваясь, накладываясь, впечатывая хозяина в рамки и выдёргивая из них, как только стихала боль. Он не забывал. Ни на секунду. Ни на миг не позволял забыть, для чего всё это делает. Всё готово. Завтра, с рассветом он навсегда покинет это поместье, чтобы никогда не возвращаться. Сложив нога на ногу, скрестив пальцы рук на груди, он наблюдал за тем, что собирается оставить. Его серьёзный, уставший взгляд скользил от одного человека к другому, не различая. Скольких из них он знал в лицо? Едва ли сотню. Сколько помнил поимённо? Чуть больше десятка. Скольких уважал? Единицы. И что они все делали на празднике его семьи? Кто дал им право быть кукловодами, сделав его марионеткой? Танцы, вино, фуршет и снова танцы… Горячо, почти жарко, светло и резко больно от вспышек темноты. Звон, голоса, цветные, многоликие, вливаются в музыку, гудят, кричат, поют и стонут, заражая почти фанатичным блеском. Вспышка ослепительного серебра, багрянца, мокрого чёрного шёлка, и переливчато-сизый дым сигарет. Всё вокруг шумит, торопится, кричит и падает, возрождаясь в новой музыке и танцах, и разговорах, и снова танцах. Повсюду зеркала. Их матовый, заинтересованный блеск ломает изнутри, корёжит нетленный оттенок искрящегося наслаждения внутри скомканной, бумажной души. Зеркала чужих глаз ослепляют, прогоняют, давят и душат невозможностью ответить. Ведь его чёрные глаза занавешены старой тканью, покрыты пылью, изъедены временем. Он устал. А нет ничего хуже, чем уставший от игры Бог. Стереть покрытую узорчатыми трещинами маску, смахнуть тень тоски, забросив её куда-то под трон. Распрямить плечи, отрешившись от посторонних звуков. И просто перестать существовать. Сегодня. Навсегда. Там, среди деревьев, так далеко от его искусственной реальности, яркие вспышки огня перемежаются с раскатами грома – или взрывами? С оглушительным грохотом падают деревья. Птицы испуганно взлетают с разрушенных гнёзд. Листва накрывает с головой, звуки оглушают. Всё это слишком далеко. И отсюда кажется таким несущественным. Гораздо ощутимее пульс в висках. Какой это бокал? Ах да, третий. Напиться совсем не в его стиле. Но привычки ведь можно изменить. На один раз. Только на сегодня. Он простит. Или нет. Кто знает. Горечь во рту с обжигающим привкусом алкоголя. Ритм сбивается, становится более отрывистым, пропадает. Он это чувствует как никогда. Восклицательные знаки расставлены. Боль медленно уходит, оставляя опустошённость. Где же ты, малыш? Почему не пришёл поздравить своего нии-сана? Музыка быстрей, движения стремительнее, пульс громче. Свет ярче, крик ближе. Звуки тоньше. И среди всего этого он единственный не вписывается в атмосферу праздничной лихорадки. Что-то стремительное, пульсирующее, горячее, неотёсанное и вульгарное обрушивается на него и рычит в уши дикой музыкой скрипок и валторн. Одни звуки резко соскакивают на другие, вторгаясь в предельную концентрацию на пустоте. Редко, редко что-то его настолько раздражало, как эта музыка, как этот знакомый зал, как эти люди. Привычка не замечать ничего вокруг сейчас дала осечку, и всё било в сознание одной сплошной отравляющей гулкой массой. Кровь пульсирует в висках. Особенно чувственно ощущается одиночество. Нет привычного тепла, с детства знакомого аромата волос брата, его сочувственных улыбок. Он же всё понимал. Всегда и всё. Чувствовал, подчинялся настроениям старшего брата и отвлекал внимание от разросшегося сорняком греха. Сердце бьётся вхолостую, и вкусы утекают, рвутся прочь по венам, прозрачной кисеёй соскальзывая с плеч. Он так устал быть Богом этого падшего мира. Он так утомился ролью доброжелательной статуи, способной лишь на улыбки. Он уже – так быстро – устал быть жестоким с Саске. Это ведь почти невыносимо. Он даже не поздравил его с днём рождения. А ведь он ждал… Ками-сама, он ждал его поздравления, его доброй улыбки. Он позволил бы ему всё на свете, лишь бы Саске был рядом. Но он не пришёл. Почему? Как он мог так быстро, так легко оставить его этим зеркальным стенам и заштопанным душам? И сейчас Итачи действительно плохо. Несколько бокалов алкоголя, опрокинутых случайно, за его же здоровье, вызывали лишь лёгкую хмарь, не более. Гораздо больнее было из-за обилия света, из-за музыки, из-за кавалькады лиц и улыбок вокруг. Шум. Танцы. Не его стихия. Пустота. Среди всех. Один единственный, способный мыслить. Вдох-выдох, кровь на задворках сознания. Глаза стекленеют. Шум. Громче, ярче, тяжелее. Звоном струн, ударами колоколов в его голове. Отражением от зеркал на стенах. Отражением от матового блеска чужих глаз. Сладким перешёптыванием где-то очень далеко, в другом мире. Иррациональными улыбками, которые сознание воспринимать не способно. Череда неприятно пёстрых вспышек, ярких, как стёклышки в калейдоскопе. Череда событий, связанных алыми лентами. Бесподобно прекрасный цвет. Далеко-далеко, прекращается буря. Стихает дождь. Ломается время. Тлеют угольные оттенки, по которым он успел соскучиться. Вспышка ярчайшего красного цвета на мгновение ошеломляет уставший, рассеянный взор. На секунду он почти пугается этой яркости, теряется от обилия лакрицы вокруг. Откуда она могла взяться? Ах да, ничего не изменилось. По-прежнему серый цвет, по-прежнему головная боль, по-прежнему скука. Примешивается, конечно, этот странный цвет, не похожий на привычную серо-сизую гамму. Хоть что-то. Он смотрит на её губы с долей рассеянной усмешки. Он почти забыл о том, где находится. Почти растерялся. Почти выпустил контроль из изящных пальцев. Но это «почти» всегда сопровождается усмешкой. Учиха не привыкли что-то так легко отпускать. Он смотрит на её ярко-алые губы, но не слышит ни единого слова. Может быть, оно и к лучшему? Ну что, Господи, что эта леди может сказать ему такого, что зацепит его сердце? Ну что она может хранить в своём сердце, кровоточащем, как и её наряд. Её яркость – слишком броская черта. Её губы – слишком идеальны, вычерчены, обведены. Они притягивают взгляд, и отвлекают внимание от миловидного личика с дерзко поднятыми бровями и горящим, как и волосы, взглядом. Она говорит что-то с увлечением, с жаром, почти дерзко прерывая его удивление. Похоже, ей откровенно плевать на его безнадежный, отсутствующий вид. Она захотела поговорить с ним – и она говорит. И вовсе не важно, что он не улавливает и слова из её быстрой, хорошо поставленной французской речи. И не важно, что она расплывается перед его затуманенным взглядом серо-красным пятном, а её голос его только раздражает. Ей важно лишь то, что её подруги с интересом выглядывают из-за его плеча и перешёптываются и, наверняка, завидуют ей. Её голос действительно раздражает. И слишком яркий, приторный аромат духов отталкивает. И миниатюрная маска не спасает. Ах да, маска… Наверное, лишь поэтому она ещё не догадалась, что он не способен воспринимать её слова. Или ей наплевать? Ах да, маски… Сегодня все их надели. Впервые, официально. Впервые, маска на маске. Одна – въевшаяся в кожу, вторая – более официальная, из кружева и блёсток. Маскарад удался. Теперь вместо чванливых чиновников, напыщенных виконтов и сладострастных девушек, жаждущих чужого внимания – роскошные птицы, сказочно-идеальные принцы из далёких стран, добрые феи и марионетки. Продажный мир в своём великолепии. Пожалуй, ещё ни разу Итачи не доводилось бывать на столь великолепном в своей порочности месте. Это вызывало отвращение и восхищение одновременно. Эта странная смесь чувств закипала в нём, мешая. Сегодня все надели свои маски. Так удивительно – мгновением, лёгким движением пальцев из гниющих сорняков они все превратились в прекрасные цветы. И он тоже… он тоже подчинился этой прихоти и скрывал своё уставшее лицо ото всех. Зачем? На этот вопрос он не хотел отвечать. Ведь все его поступки абсолютно бессмысленны. - Учиха-сама, вы меня слушаете? Леди была чуть ниже его самого. Идеально ровные губы ярко-алого цвета. Крошечная маска в красных бусинах с роскошными чёрными перьями. Каскад багровых прядей, обрамляющих свежее лицо, по-прежнему несколько надменно или даже нахально улыбающееся. Пышное платье с самым откровенным декольте. Цепочка рубинов на шее и алая с чёрным бархатом заколка в волосах. Она была воплощением власти, надменности, страсти и эгоизма. Она хотела быть самой яркой, но дошла в своём стремлении до пестроты, почти вульгарности. Рядом с ней стояла хрупкая на вид девушка. Итачи не дал бы ей больше шестнадцати. Совсем скромное платье тёмно-синего цвета, серебристая маска и копна золотистых волос, затянутых в причудливую корону на макушке. Девушка была совсем незаметной и держалась в тени своей благодетельницы. И, если бы Итачи не знал Карин, он вряд ли бы заметил её скромную служанку вообще. Леди Карин была наглой девушкой, чьи стремления состояли исключительно в том, чтобы покорять и пленять. Самым откровенным образом. Родители леди Карин были весьма уважаемыми людьми, но она не унаследовала и толики их природного благородства и шарма. Итачи предпочитал обходить её стороной, потому что о буйстве характера леди ходили самые нелестные слухи. Что и говорить, она не терпела сопротивления. И обычно любой мужчина, которого она бы ни пожелала, оказывался в сетях её горящих багрянцем глаз. Её натура складывалась из потрясающей смеси нахальства, надменности, эгоистичности и сладострастия. Карин не умела держать в руках вольные, стремительные порывы своенравного сердца, а уж в изобретательности ей равных не было. Так что Итачи предпочитал ловко уходить от её намёков, чем прямо отвечать на заискивающие, с подоплёкой, фразы. До сегодняшнего дня. Она всегда добивалась того, чего хотела. И сейчас, к недовольству Итачи, она захотела подчинить его себе на целый вечер. Что ж, даже таких невероятно самоуверенных девушек можно охладить. Он улыбнулся ей одной из самых ледяных улыбок, что имелись в его запасе. Она на это не отреагировала, чудом сохранив то же самоуверенное выражение лица. Только уголки губ дёрнулись вверх в удивлении, а глаза на тон потемнели, предчувствуя отнюдь не победоносный конец её манёврам. «Завтра, - думал Итачи, - уже завтра я вступлю в новый круг ада. Нужно достойно попрощаться с ярчайшими представителями этого». - Прошу прощения, Карин-сан, но я не настроен сегодня на флирт. Он отдал ей почтения лишь лёгким наклоном головы и, не кинув прощального взгляда, направился прочь. Удивительно, но он испытывал некоторое удовольствие от того, что так дерзко оборвал её планы. Он чувствовал на себе её обезумевший от ярости взгляд, и это смешным образом будоражило. Он почти видел, как обжигает её лицо кислотой, как мысленно она испепелила его взглядом, как в её очаровательной головке зародился ужасный план мести. И впервые он подумал о том, какое это странно привлекательное чувство – женская ненависть. Прохожие расступались перед ним, недоумевая по поводу неожиданно распустившейся улыбки. Налёт печального веселья был невероятно красив, но почему-то никто не смел спросить его о причине такой чёрной, истекающей кровью, улыбки. - Итачи, подойди, пожалуйста, на минуточку. Ему не нужно было поворачиваться, чтобы узнать повелительные нотки, знакомые с детства. - Да, отец. Я слушаю. Фугаку выглядел мрачнее тучи, что должно было насторожить Итачи. Однако тот был поглощён своими мыслями и не следил за настроением Фугаку. - Итачи, я, конечно, могу понять твою тоску по дому. Ты завтра уезжаешь, и это поспешное, но необходимое решение могло сыграть на твоём настроении. Но я прошу тебя, не стоит так вести себя с гостями. Точнее, с леди Карин. Ты ведь должен понимать, что она имеет все шансы стать твоей невестой в скорейшем будущем. Итачи это известие не повергло в шок, даже более того, оставило равнодушным. Ему и раньше довольно часто об этом намекали. И его не сильно волновала эта перспектива. Единственным, кто в любом случае останется для него самым важным, был Саске. - Хорошо, отец. Надеюсь, это всё? В этот момент ему показалось, что не существует этой маски на лице отца. Не существует привычных запретов и иллюзий. И рамок, в которые загонял себя из года в год Фугаку. Были отец и сын. И он готов был поклясться, что Фугаку искренне жаль, что он никогда не пожелал бы ему такой судьбы, что он готов забыть об обязанностях и договорённостях и просто отпустить своего сына. Но это было лишь одно мгновение. Миг против восемнадцати лет. Почти ничто. Они всегда останутся отцом и сыном. И, хотя Фугаку никогда не скажет этого Итачи, он всё поймёт. И будет знать, как же сильно он им гордится. Так было всегда. Для него. Музыка быстрее, громче, стремительнее… Водоворот танцующих пар затягивает Итачи. Он не готов к сопротивлению. Свет ярче, глубже. Он ослепляет. Слепые пятна повсюду. И серого цвета в разы больше. Меланхолия побеждает. Он выходит из залы, чтобы отдохнуть от стойкого ощущения проигрыша. Всё давит на него слишком сильно, чтобы сопротивляться. Спустя полчаса отдыха на открытой террасе, он вынужден был признать, что попытка бегства вполне удалась. Изрядно уставший, утомлённый, но по-прежнему равнодушный ко всему на свете, он снова вошёл в зал. На этот раз музыка его не оглушила. И свет показался тусклым. И лица не такими уж дикими. Протанцевав с какой-то скромной, миловидной особой, он отошёл к столику с напитками. Вдруг его остановил тот самый громкий, излишне уверенный голос, который он от всей души надеялся сегодня больше не слышать. - Итачи-сама, позвольте, мы предложим вам бокал вина? – поинтересовалась, буквально вылив на него своё показушное презрение, Карин. Она едва ли не горела, и огненный сноп волос ярко доказывал, в каком диком она бешенстве от его отказа. Он хотел моментально отказаться, но ощущение тяжёлого взгляда отца говорило о том, что сейчас на отказ он не имеет права. Как же всё это глупо. - Буду благодарен, - ответил он, невольно почувствовав, как самоуничтожаются следы вечерней теплоты в голосе. Снова пустота. И равнодушие. С излюбленным оттенком лжи и отвращения к тому, что он делает. И горечь оттого, что Саске так и не пришёл. Карин устроила целое представление с наливанием вина в бокал. Итачи отстранёно следил за тем, что она делает. С каким-то странным наслаждением она лично откупорила бутылку дорогого вина, взяла в ладонь бокал, передала бутылку служанке… Она едва не хохотала от радости, следя за тем, как служанка наливала вино в хрустальный бокал. Итачи искренне не понимал суть подобного миниатюрного представления, однако покорно принял бокал с вином от служанки. Она кинула на него какой-то странный взгляд и, когда их ладони соприкоснулись, резко отдёрнула назад руку, едва не выронив бокал. Показалось ли это Итачи, или она едва не плакала? - Благодарю. Карин смотрела на него со странной смесью торжества и радости. Её искусственная улыбка становилась всё шире, а взгляд выражал надежду. Итачи, как ни странно, насторожился. Однако, кажется, яда в бокале не было. И ничего необычного в поведении не наблюдалось. Всё это очень странно. Он пил не торопясь, поглядывая на расширяющийся круг присутствующих. Вечер только начинался, и люди всё ещё прибывали. О сне никто и подумать не мог. Вино было крепким. Но странным образом каждый новый глоток заглушал его мысли, не давая заново испортить себе вечер. Сладко-горький привкус винограда как нельзя лучше окрашивал его серое настроение. Губы щипало, градус поднимался, но прекращать эту изысканную пытку не хотелось. Отставив осушенный бокал на столике, он всё-таки решился пригласить на танец Карин. Хотя бы для того, чтобы отец перестал так строго смотреть на него. Она танцевала отменно, но всё впечатление портили её манеры. Даже то, как она дышала, вызывало раздражение у юного отпрыска. Глубоко, словно задыхаясь, словно впиваясь в воздух слишком алыми губами. И её пальчики с идеальным маникюром в жарком объятии сжимали его руку в белоснежной перчатке. И эти безумно яркие глаза, готовые растерзать его. Её хищные черты внушали ему желание рассмеяться. Внезапно поддавшись устаревшему этикету, дама начала разговор. - Учиха-сан, вы себя нормально чувствуете? Он был несколько удивлён, но ответил с полным самообладанием: - Конечно, не понимаю, чем вызвано такое беспокойство. - О, будьте уверены, у моих неумелых инсинуаций нет никакой подоплёки. « Неумелых? - мелькнуло в голове Итачи – Она скромничает». - Ну, тогда поспешу утолить ваше праздное любопытство: я чувствую себя великолепно. - Я позволю себе ещё немного вас отвлечь и задать вопрос, который покажется вам странным. И, тем не менее, простите мне мою маленькую слабость и ответьте, есть ли в вашей жизни кто-то, ради кого вы смогли бы жить вечно? Её глаза хитро сверкали, и он в который раз насторожился. Но, вопреки всему, ответил: - Есть, миледи. - Ах, так это правда? И, тем не менее, вы оставляете вашу любовь здесь, отправляясь в Лондон? - Да, миледи. - Как думаете, мы с вами встретимся ещё? - Это маловероятно. Но я буду ждать встречи. - Правда? А я бы предпочла больше с вами не видеться. Вы слышали когда-нибудь, что девушки не прощают оскорблений? - Я не понимаю вашей логики. Впрочем, да, я что-то подобное слышал. - А вы знаете, что девушка может пойти на многое, дабы осуществить свою месть? - К чему вы меня ведёте? - Да разве это важно? Просто мне кажется, что вы запомните мои слова. Когда музыка стихла, он с невиданным, но весьма сдержанным облегчением покинул свою даму и поспешил удалиться, дабы не получить ещё чьё-нибудь приглашение потанцевать. Карин выглядела довольной, как кошка, вдоволь напившаяся валерьянки. Жарко. Душно. Но воды, как ни странно, не хочется. Хочется выйти прочь. Что Учиха с удовольствием делает. Оказавшись в густой тени одной из неосвещённых комнат, он стягивает с лица маску и кидает её на пол. Она ударяется с отчаянным стуком и тут же пропадает из поля зрения. Зато необычайно чётко видно обстановку, не смотря на полное отсутствие света. Особенно видны мелкие детали: набросок акварелью в рамке на столе; пятно в углу ковра; следы гари от подсвечника на стене. Глаза жжёт. Душно. Где вода? Часы бьют полночь. Вовремя. Ему как раз пора уходить со сцены. Как подобает королю. Не попрощавшись. Захлопывая за собой дверь комнаты, он внезапно почувствовал резкое головокружение. Схватившись за ручку, он с силой сомкнул веки. Перед глазами поплыли цветные круги, пространство исказилось под невероятным углом. Пьянящее ощущение полёта заставило сердце учащённо биться. Странное ощущение. Головокружение. Полёт. Потеря реальности. И жар, сжигающий горло. Глубокий вдох – спадает градус. Резкий выдох – реальность перестаёт кружиться; цветные круги исчезают. Всё возвращается на свои места. Лёгкий удар в спину. Шорох ткани. Испуганный, сорванный вдох и тихий голос, словно глоток из Леты. - Ой, прошу прощения. Я… я не видел, что здесь кто-то есть. Он почти задохнулся любимым чёрным цветом… ***