The legend of the immortal

Безумцы! Братская любовь? И рядом быть уже не странно. Пускай любая льется кровь. Но не его, ведь он желанный. О боже, что я говорю! Ведь он всего лишь младший брат мой странный. Я без него в огне горю. О, чувств водоворот обманный. Я покидал его. Хотя я знал, что делаю ужасную ошибку. И он не знал всего. Всего того, что я скрываю под бездушную улыбку. Белеющая кожа, тонкость черт. И черных глаз сиянье в лунном свете. Лишь от твоей руки приму как дар я смерть. Ведь это лишь мои, мои лишь руки эти. Твой поцелуй так страстно обжигает кожу. Ты изгибаешься, когда тебя касаюсь. Я знаю, что меня ты любишь тоже. И мыслями об этом лишь спасаюсь. Все ближе, ближе, больше невозможно. Терпеть нет сил, и возбужденье до предела. Надеюсь все, что говоришь - это не ложно. Меня ты просишь, чтоб тебя своим я сделал. Раздвинув ноги, я в тебя вошел. Ты закричал, но умолял продолжить. Я здесь, с тобой, я не ушёл. Судьбе за эту ночь я много должен _______ И если боль, поверь мне - это не конец. Конец у сказки ведь всегда хороший. Нашли покой хозяева тех двух сердец. И ты найдешь покой немного позже. (стихотворение авторства Виктории Галкиной. Внимание,так как написано оно специально для меня и, не стану скрывать, я этим горжусь, любые тапочки по поводу её ПЕРВОГО и ЕДИНСТВЕННОГО стихотворения полетят обратно кинувшему) Крик, крик, крик… Казалось, всё его существо обращается в один сплошной крик нечеловеческой боли. Душу рвёт, на куски, на окровавленные лоскуты, на клочки от одного лишь этого безумного крика. Кажется, он сливается с этой агонией и безмолвно кричит, стонет, извивается, ломая позвоночник, от дикой боли в каждой клетке распятого тела. Тонкие перегородки не сдерживают невыносимо-громкого звука, и он проскальзывает сквозь стены и наполняет до краёв, и змеится под пергаментной кожей, разнося по телу колючие разряды адреналина. Кажется, что этой пытке не будет конца. Сколько это уже длится? Час? Полтора? Два? Безмолвное ожидание сродни агонии, беспомощность, слабость. Впервые они уступали неизвестности и покорно ждали. Отец шагами меряет комнату. Тихое шуршание его кимоно о дощатый пол тонет в новом, отчаянном стоне, ржавым ножом сдирающем с них кожу. Ожидание похоже на пытку. Секундная вспышка слепящей, неестественной, жуткой тишины. Сердце замирает в предсмертной агонии, два дыхания сливаются в одну монохромную пустоту. Шаги застывают во времени, стихает последний крик. И только где-то далеко, словно в другой реальности, отсчитывают ровный пульс времени настенные часы с длинными резными стрелками. Те лениво перебираются от деления к делению, спотыкаются о неестественную тишину, охватившую дом, и, отмахнувшись от предчувствия скорого, неизбежного конца, снова неспешно, чинно, надменно считают ненужные никому секунды. Кажется, даже стены дрожат, бьются в безмолвной агонии, истекают алой кровью заката и безмолвно стонут от этой тишины, что бьётся, словно глупый мотылёк о слепой свет, изнутри об оконные стёкла. Секунда тишины захлёбывается новым криком. Вздрагивают от предчувствия два человека, что с нетерпением смотрят на закрытые двери, и ожидают, что вот-вот, обязательно, они раскроются… Кажется, этому нет конца. Секунда тишины и снова крик, крик, крик… Женщина за тонкой перегородкой захлёбывается слабым стоном, и ненавистный крик, наконец, стихает. Итачи судорожно вскидывает голову и с замиранием сердца смотрит на дверь. Все его чувства напряжены, до боли, до звона, до предела. Он жадно ловит, ждёт, надеется и не верит. И вдруг новый крик – на этот раз тише, легче. Звонкий детский плач – кульминация болезненного ожидания. Отец с облегчением вздыхает. И напряжение разом покидает обоих. Дверь резко раскрывается, стукаясь о стену, и замирает. На пороге появляется женщина. При всём желании невозможно определить её возраст. Ухоженное лицо, гладкая кожа с лёгким, лихорадочным румянцем, чуть блестящий широкий лоб, едва прикрытый светлой чёлкой. Волосы пшеничного цвета собраны на затылке в два маленьких хвостика, а у висков нарочно выпущена одна прядь, сейчас прилипшая к влажной коже. Глаза тёмные, песочного цвета, и крошечные, едва заметные морщинки в уголках глаз и возле губ – Должно быть, она часто улыбается. На шее скромное ожерелье со слабо блестящим голубым камнем. Полная грудь затянута в снежно-белую ткань кимоно. Идеальную белизну словно накрахмаленной ткани нарушали расползающиеся по рукавам тёмные пятна. Несомненно, это была кровь. Алые узоры змеились едва ли не до локтя. Итачи расширенными от страха глазами следил за тем, как перетекали, растекались, кричали ощущением боли жуткие узоры, на которые отец, казалось бы, и внимания не обратил. Лишь прикрыл длинным рукавом кимоно нос, морщась от остро-ржавого аромата человеческой жидкости. По глазам женщины нельзя было ничего прочесть – в них была лишь безмерная усталость. Однако когда она заговорила, голос звучал уверенно: Можете быть спокойны, Фугаку-сан. Роды прошли нормально. Микото-сама держалась очень хорошо. Малыш родился здоровым и крепким. Думаю, вы можете пройти и посмотреть на него. Только не слишком долго – матери это может повредить. - Благодарю вас за помощь, Цунаде-сан. Вы были доктором нашей семьи очень много лет, и я благодарен вам за поддержку. Фугаку чуть склонился вперёд, демонстрируя величайшее почтение. Цунаде ответила усталым наклоном головы, впрочем, не показывая, как льстит ей подобный, несомненно, редкий, и оттого более ценный знак расположения. Поклонившись следом юному наследнику процветающего клана, она удалилась. Фугаку, уверившись окончательно, что ничего опасаться не стоит, теперь совершенно успокоился и некоторая резкость и несвойственная порывистость уступили место привычной степенности и изысканности манер. Он чинно прошествовал в комнату и прикрыл за собой дверь. Итачи снова погрузился в молчаливое ожидание. Спустя какое-то время в дверях появилась служанка в скромном сером кимоно. Тёмно-каштановые волосы были бережно собраны в пучок на макушке – Микото не любила небрежности в одеянии и облике слуг – а руки все мокрые. Она низко поклонилась и тихим голосом пояснила: Молодой господин может пройти в комнату. Итачи поднялся с кушетки с элегантностью члена дома Учиха, кивнул служанке и прошёл в комнату матери. Здесь было необычайно душно. Такую температуру здесь поддерживали ради ребёнка, которому вреден был прохладный вечерний воздух. Мягкий свет свечей, расставленных повсюду, заливал комнату тёплым, медовым светом, сглаживая черноту отделочный стенных панелей, сладостно пахнущих кипарисом, и мебели из чёрного дуба, выписанной самим императором. На роскошном футоне, заправленном шёлковыми и пуховыми покрывалами полусидела-полулежала Микото Учиха. Длинные, распущенные волосы ниспадали чёрным каскадом на хрупкие плечи. Она была очень бледна. Резкие тени скул выделялись на алебастрово-белой коже, а хрупкие, тонкие кисти, что лежали поверх шёлкового покрывала, казались сломанными. Её губы были алыми от крови – должно быть, она кусала их, чтобы не кричать. Но, кажется, она и вовсе не обращала внимания на свой внешний вид. Она тепло улыбалась, глядя счастливым, растерянным, словно не верила своей удачи, взглядом на сильные руки мужа, в которых лежало бесценное белое покрывальце. Итачи посмотрел на свёрточек, там, в его глубине ворочалось маленькое, невинное существо – его новорождённый братик. О, сколько ждал он этого момента! Боялся, не верил, отрицал, но бесконечно желал увидеть, почувствовать, коснуться пока ещё непонятного, но такого светлого существа. И сейчас он стоял, и жадно, задержав от волнения дыхание, смотрел на этот маленький свёрточек, и сердце, казалось, трепещет от плохо сдерживаемой нежности. Он ждал, Ками-сама, как же он ждал этого момента. - Можешь подойти, - тихо, поднимая блестящий от слёз взгляд шоколадных глаз, сказала Микото. Итачи судорожно кивнул и медленно, следя за каждым своим движением, присел на край футона. Мать нежно, самыми кончиками аристократичных пальцев, коснулась его щеки и успокаивающе погладила. Затаив дыхание, Итачи смотрел, как забирает она у отца клубок детских покрывал, как поправляет кулёчек и с доверчивой, чуть дрожащей улыбкой передаёт бесценный свёрток Итачи. Тот замирает. Сердце упоительно-громко стучит в груди от волнения, трепет, близкий к священному, распирает изнутри и рвётся, стремится наружу к этому маленькому, любимому существу. Только подумать, принимая свёрточек, его руки впервые дрожали от волнения! Со страхом, с волнением, с ожиданием, замеряя пульсом текущие секунды, он заглянул в таинственную глубину воздушных перин. И вздрогнул. Его взгляд столкнулся, схлестнулся, слился с взглядом огромных, пронзительно-чёрных, ярких глаз, обрамлённых густыми, длинными ресничками. Он смотрел на старшего братика прямо, с лёгким оттенком интереса, хлопая большими, прекрасными глазками. Он словно бы вопрошал, кто этот юноша с длинными смоляными прядями, что смотрит на него с такой всепоглощающей нежностью. Ребёнок был тщательно вымыт. От влажных чёрных волос пахло цветами и молоком, нежные щёчки украшал лёгкий свежий румянец, а губки раскрывались и захлопывались, словно шепча слова любви и нежности. Казалось, только Итачи способен слышать его голос без слов, способен ловить, чувствовать, ощущать, впитывать в себя его детский лепет. Мальчик, крошечный, совсем малютка, ещё, конечно же, не умел улыбаться и ничего-ничего не понимал, но казалось, будто его умные глазки видят раскрытую ему одному душу доброго старшего братика. Будто он уже хочет поскорее научиться говорить, чтобы сказать, как же любит он эти добрые, как у него, антрацитовые глаза, как же нежны и аккуратны эти его руки, как аккуратно, словно бесценную ношу, прижимает он к себе новорождённого братика. И малыш тянется, вперёд, ближе, теснее, чтобы почувствовать располагающее тепло его кожи и, наконец, дотронуться… Кроха выпутывает тонкую, пухлую ручку из кипы одеял и тянет её вперёд. С восторженным писком, похожим на радостный смех, он хватает угольно-чёрную прядку и изо всех своих сил тянет на себя. Играет, разглядывает, внимательно, словно ждёт, как красиво начнут они переливаться в тёплом свете свечей. Сжимает, смотрит, даже пробует коснуться губами и проверить, действительно ли так мягки они, как выглядят, словно шёлк, словно бархат, словно восхитительное облачко. И старший брат позволяет, отдаёт, всё разрешает и с немым восторгом, который – о нет – просто невозможно выразить грубыми человеческими словами следит за каждым движением несмышлёного малыша. В его глазах плещется, подобно нагретым летним солнцем волны, нежность. Ему хочется укутать малыша тёплой периной и держать так аккуратно, чтобы непременно почувствовать, как засыпает крошечное существо на ручках. Родители не мешают братьям. Уставшая Микото положила голову на надёжное, крепкое плечо мужа и почти уснула, наблюдая за тем, как же любит – только подумать! – уже любит Итачи своего младшего братика. И, словно читая их судьбы, написанные на линиях маленьких ладошек, она уже видит, чувствует, понимает и принимает, что Итачи всю жизнь будет защищать – до последнего вздоха, до боли, до смерти – этот крошечный комочек невинности с такими – О Боги! – прекрасными глазками. Тёплое облако сна накрывает её с головой, и шоколадные глаза закрываются, а дыхание успокаивается. Муж успокаивающе целует жену в висок, проверяя губами стройный ритм пульса под тонкой кожей. Только подумать, каким счастьем смогла она его одарить! Утомлённый впечатлениями о своём первом, самом ярком дне, который, впрочем, вскоре ему суждено забыть навсегда, малыш тоже зевает, раскрывая и закрывая ротик, борется со сном, и, наконец, засыпает в самых любимых, самых нежных и трепетных объятиях, держа в крошечном кулачке локон иссиня-черных волос. Итачи улыбается своему новорождённому братику легко, тепло, нежно, уже понимая, что всю жизнь будет любить его больше всех на свете. Он склоняется, заслоняя неровный, мерцающий свет свечей над уснувшим ангелом и, осторожно, дабы не разрушить хрупкий сон малыша, целует его в висок, собирая аромат молока, и шепчет нежно-нежно: С днём рождения, Саске. ***