The legend of the immortal

*** Июль расправил свои огромные, пушистые крылья над Токио. Дышала свежестью утопающая в зелени столица, ласкающими движениями опытного художника пушистая кисточка размазывала по небу снежную бахрому облаков. И этот же сумасшедший гений, расписываясь в своём изумлении перед неповторимым идеалом элегантности, рисовал на фоне длинной череды тонущих в изумрудной зелени деревьев высокую, словно сотканную из полупрозрачного шёлка, фигуру. Не веря своему счастью, высокие стебли травы бережно касались его лодыжек. Ветер осторожно приподнимал, кидал в сторону, ласкал угольно-чёрные пряди, вольно ниспадающие на точёные, острые ключицы. И природа склонялась перед этой воистину божественной красотой совсем молодого юноши, желая, немедленно, совсем немного коснуться её, дабы убедиться в том, что она действительно существует. Под порывами лёгчайшего ветерка ветви словно бы гнулись в его сторону, чтобы царапнуть, запечатлеть на кончиках острых сучьев-пальцев мгновенную, но такую вечную красоту. Листья отцветающей сакуры добровольно срывались и, кружась, падали ниц перед ним, жалея, завидуя более удачливым собратьям, которые, путаясь от восторга и удивления, скользили по чёрным локонам, а самые везучим посчастливилось задержаться там. И охало время, ломаясь, сгибаясь до неестественно-хрупкого потока, лишь бы не потревожить сединой и не спугнуть это нежное нереальное создание. Оно обходило стороной молодого юношу, рассыпаясь в извинениях и роняя бессмысленные, едва слышные комплименты его прямым чёрным локонам, хрупкости аристократичных тонких кистей, красоте пронзительно-чёрных, как ночное небо, глаз. Юноша слушал с полнейшим равнодушием и, кажется, даже не повернул головы, дабы почтить приветствием вечность - ему претило это подобострастное преклонение - и лишь, будто бы благодаря, чуть громче вдохнул и выдохнул. Он замер, и замерло время. Казалось, ещё немного, вот-вот, и споткнётся вечный пульс его течения, и навсегда остановятся часы лишь ради этого мгновения неземного счастья. Юноша был необычайно прекрасен. Величественная, изысканная красота элегантных, тонких черт, бледной кожи любимца ночи, и лоснящихся, словно вороново крыло, волос, скользящих по плечам. Даже ветер, что стачивал камни до пыли, не решался потревожить его и лишь тихо, ласково, время от времени пробегал по, несравненной красоты, волосам, волнуя изголодавшиеся чувства. Он сыпал извинения каждый раз, когда неосторожный, особо вольный порыв закидывал тонкую прядку на замершее в муке, в ожидании, в одном моменте лицо. И, чем больше тронутый расположением ветер сыпал комплиментами, тем больше становилось под ногами юноши лепестков сакуры. И те из них, по которым ему было суждено пройти, считали бы себя самыми счастливыми. Тонкая, воистину гениальная работа небесного создателя сейчас бездумно любовалась видом плачущих нежно-розовыми лепестками деревьев, и вдыхал, полной грудью, до головокружения, нестерпимо-сладкий аромат цветов. Впрочем, нельзя сказать, что Великий продумал всё, и тот, перед которым сейчас распинались в безнадёжной попытке привлечь внимание силы природы, казался слишком холодным, слишком неживым, застывшем во времени, словно статуя. Его красота была чересчур статичной, неправильной и слишком опасно-притягательной, словно связывая сердце дьявольским контрактом. Хотелось сбежать, спрятаться, закрыть глаза от этой невозможно-яркой красоты и, в то же время, невозможно было отказаться от созерцания, продолжая скрупулезно выискивать несуществующие, фантазийные изъяны, дабы не сойти с ума от этого зрелища. Стоило посмотреть на отстраненного, словно живущего мечтами или своими кошмарами, юношу, как начинали дрожать колени в немыслимой, но совершенно необходимой потребности преклонить колено, подчиниться, сдаться его неведомой силе. Это была та неповторимая, мгновенная, точечная красота, которую понимаешь, лишь увидев, но осознаёшь лишь мыслями и сердцем. Ты заворожён не просто внешностью – образом, идеей, воплощённым идеалом, которому завидуют даже розы. Ты видишь и сопереживаешь этой невообразимо-глубокой, печальной тьме загадочных антрацитовых глаз, ты падаешь ниц перед гордой, но не надменной осанкой истинно-благородного юноши, ты готов отдать душу за один лишь располагающий жест такой хрупкой, бледной кисти. Не зрением, а чувствами ты понимаешь, сколь чужд обществу этот дикий цветок, сколь невозможно коснуться его без страха навредить и сколь желанна, недоступна, печальна эта красота. В его бледности ты видишь предсмертный ореол, в ломких, словно рваных движениях – агонию, в чернильной пустоте глаз – зыбкое, синее одиночество. И понимаешь, сколь опасно смотреть в эти чёрные, не отражающие света зеркала его души, ведь этот взгляд, прямой, тусклый, затягивает, как самая жуткая, страшная трясина. И из этих пьянящих, дышащих опасностью скорой гибели объятий не выбраться, не спастись. Можно лишь поклониться длинноногой колдунье в чёрной накидке и подставить голову под её острую косу. Казалось, его красота проклята и запретна, её нельзя просто так заполучить, не попав под действие проклятья. Отдать душу, принести в жертву свою жизнь, кровью подписать контракт – вот меньшая цена за эти печальные глаза и кожу, одно прикосновение к которой обжигает чужую кожу ледяным огнём безумия. Проклятый дар проклятых богов… Мир отчаянно вздрогнул от пронзительного, звонкого вскрика. Юноша, доселе застывший в позе древнегреческого бога, резко обернулся, и маленькие лепесточки, до сих пор отчаянно цепляясь за прекрасные волосы, с криком, со стоном соскользнули ему под ноги. Ветер в испуге взметнул разом весь ворох иссиня-черных волос и кинул их на лицо странному юноше. Обезумев от счастья и ярости, лепестки ещё отчаянней расставались со своими ветками и кидались вниз, под ноги своего человеческого божества. По дорожке, усыпанной плотным ковром лепестков, бежал мальчик лет восьми. Полы длинного кимоно подобно хвосту павлина распускались позади, алый поясок немного развязался, и атласные ленты уже едва-едва держались на стройных бёдрах мальчика, грозя вот-вот упасть на мягкий, источающий сладостный аромат, полог. В чёрных волосах малютки путались без конца надоедливые лепесточки, а глаза сияли подобно бриллиантам. Мальчик заливисто смеялся, спотыкаясь, бежал вперёд и кричал голосом, полным понятного только детям восторга: «нии-сан!» Размахивая ручками, путаясь в полах соскальзывающего с хрупких плеч кимоно, и неотрывно глядя на полупрозрачную высокую фигуру впереди. Деревья, небеса, расписанные кружевом облаков, плачущие теперь от счастья вишнёвые деревья ахнули в изумлении, приглядываясь к мальчику, и видела, ловила, высматривала в высоких, точёных скулах, в чёрном пламенном блеске огромных глаз и маньчжурских ресницах, в острых скулах и снежно-белой коже черты юного божества. И сердце леса словно бы пело, плакало от счастья, кричало и билось упоительно быстро, угадывая их сходства, родство, и прекрасные черты. И задыхалось всё вокруг от восторга, что юноша не один такой, и именно этому лесу посчастливилось увидеть их вдвоём. Итачи улыбнулся. Подобно бутону, распускающемуся на рассвете на пару мгновений, эта улыбка скользнула по его чертам, заражая глаза тёплым блеском, преображая неживые черты и делая их притягательными, настоящими, невыносимо-идеальными… родными. Итачи нагнулся вперёд и, когда мальчик со счастливым криком прыгнул в его объятия, поднял малыша и стал кружить, кружить, кружить… Небо смеялось, ласково, нежно теребя водопадом из распахнувшихся бутонов их черноволосые макушки. Ветер нашёптывал им слова нежности и признательности, но братья, поглощённые друг другом, не слышали и не видели ничего вокруг. Для Итачи весь этот мир со своими красками, деревьями, цветами и людьми неожиданно сузился до одних пронзительно-чёрных глаз совсем рядом, на стройного, хрупкого, тёплого тела под руками, до смеха, так похожего на музыкальную увертюру. Мальчик хохотал, глядя сверху вниз на старшего брата, непрерывно кружась и хватаясь ручками за рукава шёлкового кимоно. И, казалось, его веселье захватывает и Итачи. Тот беззаботно улыбался, впервые так открыто демонстрируя предрасположенность к единственной своей слабости – этому маленькому, светящемуся изнутри рыжим солнечным огоньком, человеку. И эта улыбка была самой прекрасной его чертой. Он кружил его долго, задерживая на пальцах притягательное тепло, наслаждаясь звоном колокольчиков в его голове, смотря в эти бездонные, прекрасные глазки и запоминая эти детские черты. Но вот он почувствовал, что ещё немного – и у мальчика закружится голова. Мальчик хватался за плечи своего аники и держался, крепко-крепко, обвивая длинные тонкие ручки вокруг его шеи. Итачи оставил безнадёжные попытки отлепить от себя неугомонное существо и со вздохом, похожим на крошечный смешок, прижал к себе готовое разрыдаться от счастья тело. Сердца обоих бились громко, с надрывом, отчитываясь о немыслимом счастье: быть рядом. Маленький Саске крепко прижимался изо всех сил и смотрел, до боли, до рези в глазах в тёмные глаза брата. И внутри него поднималось что-то большое, тёплое, пахнущее молоком и пухом. Казалось, это всё было давно, но он чувствовал, как сквозь пелену, нежно укутывающую совсем старые воспоминания, проглядывает такое знакомое лицо с невыносимо, до дрожи, нежными глазами. И волосы, мягкие, пушистые на кончиках, сладостно пахнущие цветами ванили и вишни. Любимый запах с младенчества. Итачи лёгко, кончиками пальцев, гладил чёрные вечно растрёпанные вихры младшего брата. Локоны словно таяли, проскальзывая между пальцами. Они стояли так очень-очень долго. И обоих не волновало, что нянечки, сходящие с ума от беспокойства, со слезами бегали по всему дому, сшибая полами платьев хрупкие столики с гербариями и рамками старинных фотографий, что даже ветер стыдливо прятался за кронами самых высоких деревьев, не отказывая себе в удовольствии подглядывать за ними, что их взгляды, слишком живые, слишком нежные, слишком влюблённые уж точно выходили за рамки всех приличий. Для них существовали лишь глаза напротив, лишь маленькая вселенная из укутанной лепестками тропинки, лишь ощущение радости от тёплых объятий. Ками-сама, если бы в эту минуту Боттичелли появился с кистью и белым полотном, можно было бы с уверенностью сказать, с кого он рисовал своих ангелов, настолько прекрасными они были. Две чистокровные розы среди моря местечковой зелени. Итачи плавно опустил Саске и снял с шеи кольцо из детских рук. Саске надул губы и посмотрел на брата с укоризной, почти обиженно. Итачи знал, понимал этот его взгляд, который обычно переливался в детские рыдания. Короткий щёлчок в лоб. Мальчик охнул, потёр красное пятнышко на лбу и обиженно буркнул: Нии-сан, вот всегда ты так! А ведь сегодня такой особенный день! Итачи засмеялся и легко опустился на колени перед своим отоото, чтобы их лица оказались на одном уровне. Травинки зашептали, зашевелились, заискрились, переливаясь отголосками утренней росы, от восторга. Они тянулись вверх, ближе, прямо к нему и не верили своему счастью: только подумать, касаться шёлкового подола ЕГО кимоно. Истинное наслаждение! - Действительно, такой особенный день! Весь дом готовится к вечернему торжеству в твою честь, а ты снова сбежал! Должно быть, все с ног сбились, разыскивая своего маленького господина! Ну и зачем ты убежал, маленький мой? - Ты же ушёл! - с обидой воскликнул он – И никто тебе и слова не сказал. А меня сегодня с самого утра наряжают, как куклу фарфоровую. Итачи засмеялся. - Но это же не повод сбегать! Сегодня будет очень много важных гостей, даже император приедет. И члены дома Учиха должны быть на высоте. Ты же понимаешь, это твоя обязанность как хозяина вечера! Саске расстроился. - Я понимаю. Но мне так хотелось посмотреть с нии-саном, как цветёт сакура. Ты же обещал мне! - Я очень рад, что ты здесь. Только сначала надо было должным образом одеться, - Итачи указал на его полу распахнутое кимоно, - Я не могу позволить, чтобы мой единственный младший брат заболел. Итачи аккуратно поправлял складки кимоно, натягивая соскальзывающую ткань на хрупкие плечи. По его пальцам проходили странные, легчайшие токи каждый раз, когда руки случайно соприкасались с тонкой кожей маленького братика. Саске стоял необычайно покорно и словно заворожённый следил за тем, как поднимает Итачи его пояс, как струится алая ткань, словно лента крови, по его руке, как обвязывает он его хрупкую талию, затягивая за спиной. Тепло от его пальцев, прикосновения распущенных волос к коже и любимый запах вишни и ванили – что могло быть соблазнительнее этого. Закончив с кимоно, Итачи кинул оценивающий взгляд на внешний вид Саске. Покрасневшие от смущения щёки, блестящие, счастливые глаза, и алый пояс, так красиво подчёркивающий тени скул и бледность кожи. - Господи, тебе необходим гребень! – пробегаясь порхающими движениями по смоляным волосам, заметил старший. Мальчик лишь улыбнулся на это провокационное высказывание. Ему нравилось просто стоять вот так, молчать, чувствовать дыхание чужих прикосновений на своих волосах. Внезапно Саске подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Итачи чуть отстранился, и отоото лишь ближе прижался к нему. Сердце старшего нервно ёкнуло от непонятного чувства, когда хрупкая, тонкая ладонь скользнула по его лбу и, опустившись на волосы, внезапно… Вытащил из волос бледно-розовый лепесток. Младший приблизил его к лицу Итачи, словно объясняя, без слов, без звуков, что делал. Итачи нервно выдохнул и тут же отдёрнул себя: что могло его так взволновать? Он дунул на вишневый лепесток и тот слетел с крохотной ладошки, кружась в неторопливом вальсе на воздухе. Медленно, словно проверяя собственные чувства, словно ещё сомневаясь в правильности своего действия, Итачи приблизился к лицу Саске. Глаза младшего стали похожи на две огромные, круглые луны. Он покорно застыл и лишь заворожено следил за тем, как соскользнули с плеча чёрные пряди, как расцвела на лице старшего брата игривая улыбка и как, словно обжигая, порхнули быстрым, лёгким прикосновением его сладостно пахнущие ванилью, мягкие, тёплые губы, опускаясь на самый уголок его губы. Саске замер от неожиданности, сердце рухнуло куда-то вниз, чудом не проломив лёгкие, а щёки покрылись нежнейшим румянцем, чудесным образом преображающим бледную кожу. Как никогда мальчик был похож на розу, пышущую жаром, дышащую невинностью и свежестью. И Итачи, словно собирая с нежных лепестков утреннюю росу, аккуратно запечатал губы младшего брата своими. Взволнованное, рваное, резкое дыхание щекотало кожу его губ, и он улыбался от удовольствия и наслаждения. Отстранившись спустя секунду, он слегка приподнял подбородок Саске пальцами и прошептал прямо в краснеющее от смущения ушко: С днём рождения, Саске. Они стояли вдвоём, на усыпанной тропинке, теряющейся меж деревьев, скрытые от любопытных взглядов высокой живой оградой. Природа благосклонно им улыбалась, защищая ото всех. Время понимающе проскальзывало мимо них, не затрагивая братьев. Ветер, весело смеясь, ласкал их плечи и лица, обдувая освежающим потоком. И лишь небесные боги сокрушённо качали головами, видя ростки их запретной любви. ***