Седьмое Божество

В сыром, затхлом переулке, опустившись на грязную брусчатку, уже несколько часов сидел худенький мальчишка, лет тринадцати на вид. Он пристально вглядывался в оживленную улицу, словно выискивая кого-то в шумной толпе вечно спешащих людей. Взгляд парнишки был потухшим, как у старика; глаза его, когда-то бывшие голубыми или, по крайней мере, серыми стали цвета пасмурного неба; очевидно, что за свою короткую жизнь он повидал многое. Вырвав взглядом среди суетящихся нужную ему фигуру, парень пустился бежать, выбежал из темного переулка на широкую улицу, снял с себя капюшон и слегка прищурился от яркого солнечного света. Засунув грязные руки в карманы широченных штанов, которые были явно не по размеру худенькому парню, он быстро зашагал прочь от переулка, следя глазами за нужным человеком и постепенно нагоняя его. Догнав его у каких-то прилавков, парень слегка откашлялся и, встав позади него, произнес: - Какие новости? - Двоих первосортных и одного высшего сорта. Думаю, вечером поживиться будет даже нечем. Барикар, возьми, пока не прищучили. За мной хвост, - парень незаметно вложил в грязную ладонь мальчишки какие-то украшения или что-то другое, блестящее. – Береги их, Хан обещал руку отрубить тому, кто что-то посеет или присвоит. Когда я щупальца потерял, он из меня душу вытряс… Ну, малой, шуруй! И «малой» подчинился, исчезнув незаметно для остальных так же, как и появился. В сознании подростка появился жуткий образ – Хан, отрубающий ему руку. Нужно быть предельно внимательным, иначе слишком дорогую цену придется заплатить. По спине пробежал холодок, но мальчишка был рад, что может служить самому Хану, и потому он с большей прытью, чем прежде, понесся по лабиринту грязных, узких улиц. - Вот, хозяин – все, что достал Гаэта, - мальчик высыпал на пол перед Ханом, худощавым, почти лысым стариком далеко не приятной наружности, все, что дал ему товарищ, – две небольших броши из серебра и золотой кулон на длинной цепочке. - Никчемный улов, - прищурившись, мрачно сказал старик. Мальчик, сидя на коленях, вперился взглядом в пол, будто он виноват в случившемся. – Мой хороший, - ласковее начал Хан, - ты знаешь, что тем, кто заслужил мое доверие, я даю прозвище на тунгийском языке? - Да, - тихо ответил мальчик. Его вполне устраивало и его имя - оно было последней связью с покойными родителями; а получение прозвища означало еще и то, что он будет вечно находиться в подчинении Хана. - Тебя до этого момента звали Барикар. Теперь я и все остальные будут звать тебя Сатт. Как тебя зовут, друг мой? - Сатт, - ответил мальчик. – Что это значит? - Когда ты отыщешь и пройдешь свой путь, ты сам поймешь, что значит твое имя. Эти слова, сказанные Ханом, долго крутились в голове мальчика. Спустя пару часов Сатт, сидя на дереве, вытирал об грязные штаны не менее грязное яблоко, которое он выменял у торговки на безделушку, случайно утащенную с платья какой-то девицы. По крайней мере, в этом убеждал себя сам Сатт, чтобы не испытывать угрызений совести. А она у него еще осталась. Кусая сочный плод, мальчик вспоминал, как он попал в воровскую шайку. Была поздняя осень – та пора, когда перестают торговать на улицах в плохую погоду и шанс, что удастся стащить с прилавка что-то съестное, сводится почти к нулю. Именно в эту пору от недоедания, чрезмерной эксплуатации труда и неизвестной болезни трагически скончался сначала старший брат, а потом мать. Тогда Барикару едва минуло девять лет. Он питался всем, что мог достать, – таскал яблоки с прилавков, попрошайничал, частенько залезал в амбар. Ночевал там же. С наступлением слякотной зимы в амбаре стало невозможно находиться, особенно после соседства с крысами – его он запомнит на всю жизнь. Они до сих пор изредка тревожат сон мальчика, - снилось, что эти двухвостые твари обвивали своими длинными и тонкими, как прутья, хвостами руки и пальцы мальчика. Сатт, вспомнив это, вздрогнул и едва не выронил яблоко. Стал вспоминать дальше. Оказавшись на улице, стал просить милостыню. Все, что получал, менял на еду – черствые лепешки с какой-то увядшей зеленью. Спать приходилось прямо на улице, зажавшись в угол какой-нибудь заброшенной коморки. Мрак. Позже Барикар заболел тифом, и дальше он ничего не помнил. Ничего, кроме того, что кто-то шершавым теплым языком лизал ему руки. Когда очнулся, находился в относительно чистой, но захламленной комнате с закоптившимся потолком. Вокруг него столпились мальчишки, несколько старше его. Так он попал к Хану – бесчестному и крайне жестокому человеку, но о таких проявлениях его характера он знал исключительно по рассказам. Хан поставил ультиматум: или Барикар служит ему взамен на кров, еду и относительно теплую и чистую одежду, либо выметается прочь из логова, будучи благодарным за спасение жизни. Мальчика все еще лихорадило, и он, не раздумывая, согласился на службу, как бы трудна и опасна она ни была. Поприще Барикара и его новое имя было определено еще тогда, три года назад. И сейчас, несмотря на то, что его путь отнюдь не являлся путем честного человека, он был крайне доволен своей жизнью. К тому же, Сатт считал, что он обязан жизнью Хану, потому и обязан слушать и выполнять все поручения старика. «И все-таки, - тоскливо подумал Сатт, - несмотря на то, что я жив, очень жаль, что связь с родителями навсегда утеряна. Был Барикар – сын Бариондор и Эликар, - а стал Сатт. Просто Сатт. Ни чей, а свой собственный».