Седьмое Божество

Гаэта, стараясь не привлекать лишнего внимания, очень быстро, но в то же время осторожно шел по улицам. С тех пор, как он связался с Ханом, он привык быть осмотрительным. Парень привык слышать любой посторонний звук в шумной толпе – будь то звон монеты или цокот лошадиных копыт, - и быть крайне внимательным и осторожным. Отчего-то он всем сердцем верил, что однажды эта хорошая привычка спасет его шкуру, но часто доходило до абсурда – любой взгляд Гаэта чувствовал даже тогда, когда оный был направлен в спину; от этого становилось не по себе, и парень, взбудоражившись, спешил обернуться. Но сейчас, как ни странно, он не заметил младшего товарища, скрывшегося в густой зелени листвы на дереве. Барикар, теперь уже Сатт, наблюдал за товарищем издалека. И когда Гаэту окликнули, тот едва не потерял сознание от неожиданности. - Кто здесь?! Покажись! - Я, - спокойно ответил мальчишка, повиснув на ветке дерева вниз головой. – Ну и умора! Как ты перепугался! – Сатт улыбнулся. - Тебе все – ерунда; а я боюсь, как бы меня не сцапали, - парень обеспокоено оглянулся по сторонам. - Барикар, поможешь мне, если меня схватят? Ты меня не бросишь? – Гаэта обеспокоено взглянул в глаза товарищу. Сатт похлопал глазами, непонимающе глядя на перепуганного друга. - Помогу, - удивленно ответил он. – Только я больше не Барикар. - Правда? – лицо товарища расплылось в довольной улыбке. – И какое имя дал тебе Хан? - Сатт. - Сатт?.. Хотелось бы знать, - задумчиво протянул Гаэта, - что оно значит… Дело к вечеру, а сегодня тринадцатый лунный день. Надо поспешить к Хану. - Зачем? - Увидишь. Слезай с дерева. Когда совсем стемнело, мальчишки вбежали в коморку Хана. Сатт был очень удивлен представшей перед ним картиной: в виде какой-то причудливой фигуры на полу коморки были расставлены свечи, в центре этой фигуры сидел на коленях юноша, опустив голову вниз, вокруг него кругами ходил Хан. Сатт нахмурился и шепнул Гаэте: - А что здесь происходит? Что это? - Сейчас увидишь. Дивное будет зрелище… - со странной улыбкой на устах сообщил шепотом Гаэта. – Сейчас ни слова, должна быть гробовая тишина. От словосочетания «гробовая тишина» внутри все заледенело, по спине побежали мурашки, но Сатт все равно с восхищением смотрел на происходящее. - Садитесь в круг, молодые люди, - произнес Хан, пристально глядя прямо в глаза Сатта. Сатт, словно завороженный, подчинился, усевшись на колени среди свечей на полу, и стал наблюдать за происходящим. Мальчик вертел головой по сторонам, пытаясь уловить взглядом каждую деталь, каждую мелочь вплоть до выражений лиц всех сидящих в коморке. Юноши с каменными выражениями лиц смотрели четко перед собой, то бишь, на юношу, сидящего на коленях в центре. Хан подошел к каждому из сидящих в круге, приподнял лицо каждого за подбородок, коснулся двумя пальцами их лба и каждому рукой закрыл глаза. В последнюю очередь старик подошел к Сатту. Потухшим взглядом он пробежал по обеспокоенному лицу Сатта, приподнял его лицо за подбородок, коснулся пальцами лба. Прежде чем закрыть глаза рукой, как и всем, Хан наклонился и прошептал мальчику на ухо: - Не бойся, тебе тоже это предстоит. В следующий раз. И потом, как и всем, Хан прикрыл глаза Сатта. Откашлявшись, Хан стал что-то произносить на незнакомом языке. По коморке вскоре распространился приятный аромат. Сатту стало любопытно, и он приоткрыл глаза так, чтобы не было заметно, что он подглядывает. Юноша по-прежнему сидел на коленях в центре фигуры из свечей. По коморке распространилась дымка, легкие полупрозрачные клубы дыма словно прильнули к пламени свеч. Постепенно в голове Сатта поселилось весьма затуманенное осознание происходящего. Вероятно, причиной всему были благовония, розоватый дымок которых легкими объятиями окутал комнату. Старик продолжал бубнить незнакомые слова, водя руками над головой юноши. Тот воспринимал все явно спокойно, поскольку совершенно не шевелился. Хан развел руки по сторонам, и две свечи, оказавшиеся ближе всех к старику, погасли. Сатт тихонько вздохнул от удивления. Тем временем Хан взмахнул руками над головой юноши, и тот, словно стал в момент марионеткой, откинул голову назад. Глаза юноши были широко раскрыты, губы слегка шевелились. Хан резко отвел ладонь назад, а затем стал медленно приближать ее к груди юноши, лицо мальчика исказилось, словно он чувствовал нестерпимую боль. Раздался прерывистый крик. Сатт еле удерживал себя, чтобы не закричать вместе со страдавшим юношей. Из глаз юноши, все еще широко раскрытых, побежали слезы, которые вскоре приобрели темный алый оттенок – стали кровью. Сатт зажмурился и тихонько всхлипнул. Ароматы благовоний быстро сменились металлическим запахом крови. В голове совсем помутилось – Сатт больше не мог выдержать этой пытки. Создалось такое чувство, будто пытают не того мальчишку, который сейчас плачет кровавыми слезами, а его самого. Такого напряжения тринадцатилетний подросток выдержать не смог и, опустив подбородок на грудь, потерял сознание. Хан провел еще несколько манипуляций руками в воздухе; разом погасли все свечи в коморке, поскольку отчего-то настежь распахнулось давно уже заколоченное окно. - Лейви заль-анс, Илла-Анда! – сипя, крикнул старик. – Фай-аф! Смысл сего выражения оставался загадкой, но юноши повторили его вслед за стариком. Хан отскочил из центра комнаты в ее угол с такой прытью, которая никак не соответствовала его возрасту. Юноша, подвергшийся мучениям, без признаков жизни упал на пол. Вокруг него возникло розоватое свечение, Хан прикрыл высохшей рукой свое отвратительное морщинистое лицо. Яркий свет очень быстро разбежался в разные стороны, закрутился вихрем по коморке и вылетел в распахнутое окно. - Вот и все… Он свободен, - просипел старик. – Откройте глаза, мои хорошие. Сатт подглядывал и потерял сознание. Гаэта, уложи своего младшего товарища на перину. Завтра он за непослушание будет наказан. Первое наказание должно запомниться навсегда… - Хан с противной ухмылкой глянул на два крюка, торчащих из ветхой стены. – Интересно, каково это, когда тебя разрывает напополам?.. - Хан… - взмолился Гаэта. – Хан! Не надо, прошу тебя! Ему же всего тринадцать! - Тебе тоже захотелось проверить себя на прочность, что ж! Мне не жалко, главное, чтобы стена не рухнула, хороший мой! Только запомни: не твой это путь – себя в жертву приносить… Ты же прошел обряд! Все постороннее вышло из тебя, отныне ты четко следуешь своему пути. Не может же быть, чтобы ты сбился со своей дороги! Гаэта… Или… Тархадил?.. Ведь так тебя звали раньше! Запомни: пожертвование – не твой путь; иначе тебя не станет. Повтори! - Пожертвование – не мой путь, иначе меня не станет, - словно зомбированный, повторил мальчик. - Ложись спать, - Хан щелкнул пальцами перед глазами мальчика, тот вздрогнул и, забыв о том, что нужно уложить в постель Сатта, лег спать прямо на полу.