Куда боятся ступать ангелы

Я стала ненавидеть утро. Ведь я просыпалась каждый раз с одной мыслью: я не с Антоном. Зато меня ждет Илья, который уже не отставал от меня ни на секунду. Я знала, что я встану и начнется новый день, об окончании которого я буду мечтать каждый миг, пока нелюбимые руки обнимают меня; пока нелюбимые губы целуют меня; пока я встречаюсь с нелюбимым человеком. Каждое утро я заставляла себя вставать и идти в школу. Раньше я не любила ее, как и все подростки, за ранний подъем, контрольные работы и домашние задания. Теперь это все померкло. Я была готова учиться, решать примеры, корпеть над учебниками - все что угодно, все это стало бы мне только в радость! Теперь я ненавидела школу лишь за одно: за то, что там был Илья Беловицкий. Он не оставлял меня ни на минуту. Даже когда я заходила в женский туалет, Илья ждал под дверью. Я с каменным лицом слушала, как он что-то говорит, не совсем вежливо косясь на него, но мой новый парень плевал на это. Я была рядом, и похоже, большего ему не надо было, хотя... Через три дня мои губы уже отваливались от постоянных поцелуев. Илья не упускал возможности, чтобы проявить ко мне «нежности». Я уворачивалась как могла, по любым причинам, но попыток было столько, что и это меня не спасало. Я стала думать: стоят ли мои мучения какого-то миллиона? Илья для верности дал мне видео-копию нашего с ним договора и намекнул, что все серьезно и в случае, если я соберусь от него уйти, он пойдет в суд. Я, скрипя зубами, его терпела. И как еще мои зубы не раскрошились? Антон не смотрел ни на меня, ни на меня с Ильей. Он ходил по классу хмурый, но равнодушный. Наверное, ему на самом деле надоели «женские закидоны», и парень решил отдохнуть. Я пару раз порывалась поговорить с ним, но вовремя останавливалась. Сейчас Антон явно не настроен на разговоры, он просто посмеется надо мной и пошлет куда подальше. Да и не дай бог Илья узнает о моих махинациях. Я скучала по нему. Очень. Даже в роли друга. Мне хотелось, чтобы Антон был опять рядом; просто был. А не проходил мимо, ни разу на меня не глянув. Я рассказала все Лельке; она, как и Лера, предложила послать Илью со своими договорами куда подальше. Я объяснила, чем мне это грозит. Лелька никогда не была умной. Но окружающие об этом не догадывались, так как знания в сфере психологии у нее были на таком уровне, что человека, который говорит про «отсутствие чувства постоянства и идентичности переживаний в однотипных ситуациях» и «несоответствие психических реакций силе и частоте воздействий среды, социальным обстоятельствам и ситуациям», было сложно назвать тупым. Только я знала, что Лелька на самом деле не является гением во всем, но вот гением в психологии – точно. Я никогда не была в панике, носясь по квартире с вопросом «что делать?!». Если это касалось отношений людей, я шла к Лельке. Ее предположения всегда попадали в цель. Но так было, пока я жила в Красноярске. Лелька никогда не берется «оценивать ситуацию, дабы вывести реальные и платонические способы ее решения», не наблюдая ее. Она не желает портить свою репутацию гуру отношений. Да и ошибка, как говорит она, может стоить человеку жизни. Только в случае хирурга – физической, а психолога, кем подруга официально скоро станет, – душевной. Она запретила мне идти к Антону, сказав подождать, пока он остынет. Если я еще не отбила у него все желание быть со мной, Антон попытается вскоре выяснить поподробней, почему я ушла от него. Это был один из тех немногих случаев, когда Лелька предложила мне отдать свою жизнь в руки судьбе. Сейчас от меня уже ничего не зависело, только от Антона. Я не могла прийти к нему сегодня и начать объяснять, почему я бросила его после двух дней отношений. Подруга заявила, что он так зол, что, даже если очень хочет узнать правду, слушать меня не будет. Ждать – вот, что мне оставалось. Нет, я бы согласилась, спасибо, за два с лишним месяца уж привыкла, но ждать, обнимаясь с Ильей, было невыносимым. Я считала везением то, что наши с Ильей отношения (если, конечно, принуждение к ним можно так назвать) начались накануне майских праздников. Я соврала ему, что моя мама тащит меня на дачу, и я не могу с ним встретиться. На самом деле моей мамы до сих пор не было в городе, только вот Илья об этом не знал. Мама звонила каждый день, а не каждый час, как раньше. Когда я сказала ей, что маньяк погиб, она успокоилась. Да и я тоже. После нашего с Антоном импровизированного нападения я стала чувствовать себя гораздо уверенней. Я купила себе электрошокер, положила его себе в куртку (залезть в сумку, когда у твоего горла нож, поверьте, невозможно) и стала ходить по улице чуть ли не приплясывая, зная, что теперь защищена, как только возможно. Я не могла отмазываться от Ильи вечно, поэтому ходила с ним в кино, кафе и так далее. Конечно, иногда я отказывалась - он, как ни странно, не возражал, но все равно приходилось рано или поздно соглашаться. Я понимала, что пойти после очередного свидания в гости к Илье было не лучшей идеей, но я настолько устала от всей лжи, что спорить с ним не было сил. Как и ожидалось, обещанного чая мне никто не подал. Руки Ильи вместо того, чтобы полезть в шкаф за чашками, поползли под мою кофту. Мне было мягко напомнено, что я должна выполнять все обязанности подружки. Я сказала ему, что уже согласилась на это с Антоном (я надавила на самолюбие Ильи, опустив человека, который ему не нравился, за счет чего поднялся он, – у Лельки подобным штучкам научилась), мне было очень больно, и я пока не готова к новым подвигам. Илья не стал настаивать. - Хорошо, даю тебе неделю, - сказал он. Я косо на него посмотрела, но смолчала. Теперь у меня было семь дней, чтобы придумать новую отмазку. Все не было так уж плохо – продержаться надо каких-то четыре недели. Вполне можно найти повод не делать того, что так желает Илья. Я боялась, что ему надоест со мной цацкаться. И хотя с его стороны это будет изнасилованием, и я, так же как и он, смогу подать на него в суд, мне это после не поможет. Моя психика оттого, что Илья сядет в тюрьму, не восстановится, поэтому я собиралась избегать настолько близких отношений с Ильей любыми способами. Ради справедливости стоит заметить, что Илья обращался со мной лучше, чем я ожидала. Он не кричал на меня, не принуждал меня, не требовал с меня практически ничего и игнорировал мою вечно кислую мину. Он водил меня на свидания, представлял своим друзьям; наши отношения не заканчивались обжиманиями в углу. Но кроме того, что меня это радовало, меня это еще и пугало. Такое поведение Ильи заставляло меня сомневаться в том, что он все наши отношения затеял, только чтобы Антону нос утереть, и подумать, нет ли у него действительно ко мне чувств. Почему меня не радовало то, что меня банально не используют? Все просто. Я боялась, что Илья поедет за мной в Красноярск или, что вероятнее, согласится на отношения на расстоянии и станет ко мне прилетать через выходные, ясное дело зачем. Я не хотела страшиться уикенда сильнее, чем самой смерти. Но я заставляла себя не думать об этом. Все было и так плохо, нагнетать еще, чтобы вконец добить мою несчастную, исстрадавшуюся психику, не казалось мне хорошим планом. Хотя когда у меня вообще были хорошие планы? Примерно через неделю наших с Ильей отношений вернулась мама, радостно заявив, что все прошло удачно и ее повысили. - Мы поедем в Красноярск? – заплясала на месте от радости я. - Ага. Только придется следующие два месяца сильно ограничиться в расходах, чтобы успеть накопить денег на машину. Я кивнула. Отказаться ради встречи с Лелькой от чего-то? Да от всего чего угодно! - Кира, «сильно» - это значит не покупать ничего, кроме еды. И то лишь гречку да пачку макарон, чтобы с голоду не помереть, - добавила мама строго, чтобы подчеркнуть всю серьезность ситуации. Скажи она, что мы вообще одни отруби жевать будем, я бы согласилась! - И, Кира... Ты вроде работать хотела? Мама вышла из кухни, где мы с ней разговаривали, и вернулась с моим паспортом в руках. Я просто не верила. Из моей жизни ушел Антон, но вернулась мать. Неужто судьба решила играть по правилам и давать что-то взамен того, что отбирала? Я забрала у нее паспорт и сразу же помчалась устраиваться на работу. Завтра как раз начинались майские праздники, я бы могла взять писем побольше и работать. Все равно Илье сказала, что уеду. И он, кстати, собрался тоже куда-то с друзьями свалить, меня приглашал, но я сказала, что моя мать слишком строгая и не отпустит меня. Не знаю уж, отпустила ли она меня на самом деле, но вот главное, я сама себя не отпускала. А спорить самой с собой чересчур глупо даже для меня. Мне повезло. Из-за девятого мая на почте накопилось много поздравительных писем и нужны были лишние руки, а точнее, ноги. Я уже взяла новую партию и собиралась садиться на автобус, так как до адреса, указанного на конверте, было слишком долго топать, но никак не могла найти свой проездной. Я точно помнила, что не вынимала его из своей сумки за последнюю неделю в связи с ненадобностью. Куда он мог деться? Я застыла, ошарашенная своим же предположением. В последний раз я видела его, доставая телефон из сумки в квартире Антона, когда пришла к нему с ночевкой. Потом, с утра, я в спешке запихивала все, что вывалила на стол, в сумочку. Моя голова тогда была занята другими мыслями, не о каком-то проездном, который в тот момент мне даром не сдался. Я еще все раз перепроверила. Даже позвонила маме, чтобы она его поискала. Все свелось к тому, что он у Антона. На миг промелькнула мысль попросить своего парня меня развозить, но, вспомнив, кто он, я ужаснулась своему же предложению. Илья не был Антоном, и я сомневаюсь, что он стал бы мотаться со мной по всему городу. Даже если бы он возил меня на своей машине, то потом бы потребовал благодарность, которую я бы не смогла ему дать. Да и день в обществе Ильи меня не прельщал. Проездной был идеальным вариантом. Я вздохнула. Из-за писем я буду много ездить, а денег на новый нет. Если мама сказала экономить и на еде, то дело серьезное, и лишние пятьсот рублей не помешают. А так из-за своего упрямства я выкину их на ветер. К тому же сейчас у меня самой денег не было, пришлось бы идти к маме просить... Я поморщилась. Нет, я должна это сделать! Ради Лельки, ради мечты! Я словно зомби побрела в сторону дома Антона, гадая, как он меня встретит. Выпихнет на улицу, не выслушав? Или банально оглядит с усмешкой, спросив, например: «Что, спать с Ильей не понравилось, ко мне пришла?»? Лелька всегда говорила, что люди, которых ранили в самое сердце, могут наговорить таких гадостей, на которые самые язвительные не способны, стараясь скрыть свою привязанность к этому человеку. Я боялась, что Антон начнет защищаться подобным способом. Ведь тогда мне будет больно. Очень больно. Я понимала, что заслужила это, но душа категорически отказывалась терпеть, пока ее будут ранить. Я шла к Антону, будто на смертную казнь. И, к сожалению, дошла. Как назло сейчас судьба не нарушила все мои планы, и меня не сбила проезжающая мимо машина. Да, когда надо, она не вмешивается, засранка! Я позвонила в дверь Антону. Решилась-таки. Желание увидеть Лельку пересилило желание не видеть Антона. Мне было стыдно за то, что я ему соврала, что не люблю его. - Кира? – искренне изумился Антон, появляясь в дверном проеме. Видимо, в глазок он не глянул, прежде чем открыть. Ага, а то бы точно не открыл. - Антон, я, когда была у тебя в последний раз, забыла проездной. Можно, я его заберу? – протараторила я, словно боялась, что он оборвет меня, не дав договорить. Я медленно подняла глаза, чтобы увидеть его реакцию. Антон был удивлен, но не рассержен. Он отступил к стене, давая мне проход. - Заходи, - разрешил Антон. Я, секунду поколебавшись, шмыгнула внутрь. Мое сердце бешено колотилось, ожидая, пока Антон начнет разговор о моем недавнем признании, но он молчал. Наверное, это было хорошо, что он так легко воспринял наше расставание, но уговорить душу в этом я не смогла. Ей было горько, что Антон так просто о ней забыл и не пытается вернуть. Но стоять посреди его квартиры и жалеть себя в том, в чем сама виновата, было не лучшей идеей. Я поспешила оправдать свое долгое молчание. - Кажется, я забыла проездной в зале, - промямлила я, до сих пор не веря, что Антон настолько спокоен. Как будто я его не бросила после двух дней отношений, перед этим признавшись в любви, а один раз не поздоровалась при встрече. Я была в негодовании, но поспешила его засунуть куда подальше – совсем уж сбрендила злиться на человека за то, что он не стал плакать потому, что я с ним рассталась. Я подошла к столу, где вытряхивала содержимое своей сумки неделей ранее, и начала рыться в журналах, чувствуя на себя взгляд Антона. Он не буравил меня, не прожигал... Такое ощущение, что парню просто было интересно, найду ли я проездной на самом деле или пришла за чем-то другим. Я уже сама начала сомневаться, оставила ли я его именно у Антона. Мои руки, перекладывающие журналы, затряслись, да и ноги перестали быть твердой опорой. Боже, если я не найду этот чертов проездной, что я скажу Антону? Что?! Об этом я как-то раньше и не подумала. Но мне повезло. Я откопала карточку под «Теленеделей» и, вытащив, с натянутой улыбкой на лице помахала ей перед Антоном. - Нашла! – пискнула я, хотя хотела воскликнуть. Антон, по-моему, еще больше удивился, что я нашла этот самый проездной, чем тому, что я пришла. Я стала боком продвигаться к двери, до сих пор глупо улыбаясь Антону, не зная, что говорить ему дальше. Мой бывший теперь пристально меня разглядывал, а я, запаниковав, затараторила: - Я снова на работу устроилась. У мамы командировка прошла хорошо, ее повысили. Она вдруг подобрела и вернула мне паспорт. Вся ее зарплата на машину уйдет, так что я, можно сказать, в следующие два месяца кормилец в семье! Не знаю, зачем рассказывала все это Антону. Ему это уже было неинтересно. Но я нервничала и старалась это скрыть, и еще больше выдавала себя. Я поспешила уйти, чтобы не наговорить еще больше глупостей. Дверь была так рядом, но... - Кира, - нерешительно позвал меня Антон. Почему-то я струсила. Я так хотела поговорить с Антоном, сказать ему правду, сокрушиться за то, что я ему наврала, и, наверное, исключительно поэтому решила бежать. Паника. Очевидно, я постоянно оправдывала себя этим словом. Я закрутила головой, будто Антон был маньяком и мне надо было от него спрятаться. Я испугалась. Испугалась всего того, что может произойти дальше. Все слова, которые я сотни раз репетировала у себя в голове, та речь, которую я составляла в объяснение своим поступкам Антону, вылетела из головы. Там было пусто. Ничего. Словно мои мозги испарились. Хотя сомневаюсь, что они там были вообще, судя по тому, что я творила в последнее время. - Мне некогда! – практически заорала я и пулей выбежала из квартиры Антона. Я не остановилась, чтобы вернуться попрощаться или все-таки поговорить с ним. А Антон, как раньше, не помчался меня догонять или не стал останавливать. Почему? Ответ был прост. Потому что теперь мы с Антоном были чужими людьми.

***

Вернулась я домой полностью вымотанная. Столько писем я не разносила, даже когда работала в прошлый раз. Бег помогал избавиться от дурных мыслей об Антоне. Я удрала от него, как жертва от хищника, словно он убить меня хотел. Я не дала ему и слова сказать, а теперь гадала: что бы вышло из этого разговора? И в этот раз фантазия меня не подвела, предоставив красочные варианты. Причем, даже хорошие и радужные. Вот, например, мы сидим на кухне у Антона и пьем чай, мило беседуя, как раньше, или... Я потрясла головой, запирая все свои ненужные выдумки на замок. Я больше не хотела думать, как бы все было. Это ничего не изменит, только разве что количество моих нервных клеток и не в большую сторону. Бессмысленно. Вот как это было – думать о прошлом. У меня было будущее. О нем и нужно переживать, а сделанного не вернешь. Мне следует строить планы на то, что будет, а не на то, что никогда не измениться. Ненужных вещей я уже понаделала, упустив жизненно важные моменты, и за это сейчас я и расплачиваюсь, бегая от любимого человека и встречаясь с ненавистным парнем. Я закрыла дверь на замок и положила сумку около зеркала, когда услышала плач. - Мама? – забеспокоилась я, бегом отправляясь туда, откуда доносились всхлипывания. Мама сидела на кухне в углу на холодной плитке, а рядом с ней стояла бутылка водки. Моя мать никогда не пила; эта самая бутылка находилась нетронутой в шкафу с самого приезда, «на всякий случай». Случилось что-то очень серьезное. Ее тело вздрагивало от рыданий, она согнула ноги в коленях, прижав их к себе. Все ее лицо было в туши, да и весь остальной макияж был ни к черту. Я подбежала к матери и опустилась рядом с ней на пол. - Что случилось? – буквально потребовала ответа я. Мать не отвечала, лишь смотрела в одну точку. Я потрясла ее за плечи, не выдержав ее молчания, и тут же об этом пожалела: мама снова залилась слезами. - Прости меня, Кира, - прошептала она, прежде чем начать истерику заново. Я больше не требовала ответов, успокаивая маму. Мне потребовалось двадцать минут, чтобы привести ее в более или менее нормальное состояние, заставить подняться с пола и усадить на стул. Я наливала ей воды, когда она заговорила. - Мне было девятнадцать лет, когда заболела мать. У нее обнаружили рак печени. Она ни на что не жаловалось, да и нашли его случайно, на ранней стадии. Удалить опухоль полностью не могли: она слишком разрослась, зато вот пересадка органа ее бы спасла. Я носилась по больницам как ненормальная. Мой отец умер, когда мне было семь - нам было некому помочь. Врачам нужны были деньги, деньги, деньги. А их у нас не было. Время утекало. Никогда оно для меня не неслось так быстро. Даже если бы я нашла средства на пересадку печени, то вот на восстановление после операции – нет. Зараза могла проникнуть матери в кровь и разнестись по всему организму, тогда бы она умерла. Я заложила квартиру и взяла кредит, но потребовались деньги просто для того, чтобы поддерживать маму до операции. Лекарства могли замедлить развитие рака. В итоге денег на саму операцию не хватало. В бесплатной больнице за матерью плохо ухаживали, да и операцию нормально не смогли бы сделать. Я перевела мать в лучшую клинику Москвы. Кстати, тогда мы жили в столице. Еще пачка денег ушла. Мне отказали сделать операцию до того, как я ее оплачу. Тогда как раз обнаружился донор, но их с мамой даже на совместимость не стали проверять. "Нет денег – нет лечения", - сказали они. Я носилась по больнице, круша все подряд в ярости. Я бы смогла найти деньги, взяв взаймы у знакомых или каким-то еще способом, но не так сразу. А нужно было тотчас. Я влетела в кабинет главврача, собираясь высказать ему все, что думаю. Там сидели мужчина и женщина. Довольно-таки молодые, но видно, что уже богатые. Я разозлилась еще больше: вот им-то уж точно не откажут в помощи! Я в красках им описала, как их презираю. Рассказала о том, как мне тяжело, а им легко. Я была словно на исповеди у священника. Все, что копилось во мне тот месяц, который я бегала с мамой по больницам, вылилось на них. Меня пыталась вывести охрана, но я не давалась и отступила, только когда закончила свой монолог. Я думала, меня с матерью тут же выкинут из клиники, но меня попросили подождать в приемной. Потом позвали в кабинет. Там был тот мужчина, который ранее сидел на приеме у главврача. Он сказал, что мы можем помочь друг другу. Мама вздохнула и отвернулась к окну. Я понимала, что она ведет к чему-то важному, но боялась и представить, к чему. Но была уверена: к чему-то, что перевернет мою жизнь раз и навсегда. Она продолжила сама примерно через минуту. Своим обычным ровным голосом, без эмоций. - У них с женой не могло быть детей. Они состояли в браке уже десять лет, но без толку. Он предложил мне выносить их ребенка. Я застыла на месте, не желая слушать дальше. Но конечности затекли, сдвинуться с места я не могла, а мать не останавливалась. - Я хотела спасти свою мать, Кира, понимаешь?! – мать повернулась ко мне и впилась в меня взглядом; я отпрянула. – Я не знала, что делать, она умирала! Я была готова убить, чтобы она жила! Мама опустила голову. - И я согласилась. Мы заключили договор, по которому я полностью отказывалась от ребенка. Я не могла видеть его, встречаться с ним или претендовать на него. Ничего. Тогда для меня это были нормальные условия. Тем более я отдавала чужого ребенка, которого просто выносила, в руки людям, которые мечтали о нем десять лет! Все было честно. Мечту за мечту. Мне был выдан аванс. Скажу честно, он превышал все допустимые нормы, но мужчина оказался очень сострадательным и заявил, что не хочет, чтобы я потеряла ребенка, волнуясь о смерти матери. На самом деле, он мог найти более подходящую девушку. Да, я была здорова, но со мной было столько мороки! Тем не менее, они не побрезговали мной. Мне подсадили зародыш, и он прижился. За мной ухаживали, следили, как я питаюсь, обеспечивали всем необходимым. Мне давали искреннюю поддержку. Я извинялась перед этими людьми за то, что обвинила их во всех грехах только из-за того, что они богаче меня, сотни раз, но они отмахивались, говоря, что ничего страшного не произошло. За то время они стали мне по-настоящему родными. Мама приостановилась, перевела взгляд на меня. Он был полон нежности. - Что было дальше? – пискнула я. Мать вздохнула. - А дальше все было плохо. Когда нашлись деньги, врачи засуетились. Они стали лихорадочно искать донора, но его не было. Мама должна была продержаться до следующего претендента на пересадку, но зараженные клетки проникли в кровь, разносясь по всему организму. Стало слишком поздно. Все потеряло смысл. Несмотря теперь уже на колоссальное количество денег в моем кармане, ее не могли спасти. Она угасла очень быстро, буквально за несколько месяцев. Я потеряла единственного близкого человека, который у меня был. Вместо того чтобы впадать в депрессию, чего так боялись родители ребенка, который находился во мне, я перенесла всю свою заботу на не родившегося малыша. Теперь, когда матери не стало, я смогла в полной мере осознать, что сделала. Теперь мне не нужны были никакие деньги, но менять что-то было уже поздно. Родители ребенка любили его, и я видела это. Меня иногда посещала мысль оставить дитя себе, но я не могла поступить так с людьми, которые ко мне так хорошо отнеслись. И я смирилась. Возможно, мне даже бы позволили, несмотря на договор, по которому я не имею права приближаться к малышу на метр, порой видеть его в роли какой-нибудь дальней родственницы. Я была на восьмом месяце, когда жена отца моего ребенка погибла. Он был убит горем и, казалось, даже малыш перестал его интересовать. Он вяло спрашивал, как идут дела с беременностью, словно по привычке, а не из любопытства. Я засомневалась: хотел ли он этого ребенка вообще? Я понимала, что хотел, но не желала этого признавать: так было легче. Конечно, скорей всего, инициатором суррогатного материнства стала его жена, а не он, и, возможно, его жена больше хотела стать матерью, нежели он отцом, но, тем не менее, я могла отрицать его желание. Девочка родилась здоровой, несмотря на стрессы, пережитые мной в результате беременности. И когда я увидела тебя, то поняла, что никому не смогу тебя отдать. Теперь все сомнения о том, кто это был, у меня отпали. Я не знала, как реагировать на то, что моя мать, похоже, меня украла, да и не является мне матерью вообще. Но подумать она мне не дала, рассказывая произошедшее почти восемнадцать лет назад. - Твой отец был так убит горем, что я решила, что он не станет с тобой заниматься, спихнув нянькам. Это было не так, - мать покачала головой. – Я врала себе, чтобы подтолкнуть себя к краже ребенка, на которого не имела права. Я не могла бежать, схватив тебя. Я бы не скрылась. Твой отец бы объявил нас в розыск, и даже если бы я избежала тюрьмы исключительно по его щедрости, то ты бы мне все равно не досталась. Нужно было что-то другое. Я подозвала к себе акушерку и стала умолять спасти тебя. Я сказала, что являюсь любовницей очень богатого человека, который хочет отнять у меня собственное дитя. Акушерка сначала не соглашалась, но я плакала и умоляла, говоря, что он из мести не даст мне увидеть дочь. Главврач тогда вышел. Твой отец пошел с ним что-то обсуждать, заодно спрашивая, когда можно будет забрать ребенка, а про меня – ни слова. Не подумай, он не бросал меня там. Наоборот, мне был оплачен курс восстановления после родов, я должна была остаться в больнице еще на месяц. Акушерка, решив, что мои слова – правда, и проверив то, что я не состою в браке с твоим отцом, решилась мне помочь. Мне очень повезло, ведь ее старшая дочь оказалась в похожей ситуации, когда богатый муж отбирал у нее ребенка, а она ничего не смогла с этим поделать. Судьба опять-таки подсобила мне. Конечно, нельзя радоваться чужому горю, но я радовалась. В соседней палате родилась мертвая девочка, которая была как две капли воды похожа на тебя! Естественно, её исчезновение бы заметили, но мне снова посчастливилось. Мать из соседней палаты, прослушав мою историю, согласилась на подмен. Именно она скрывала тебя и провела с тобой первые дни твоей жизни. Акушерка была опытная и проверенная, и, когда она сказала, что девочка умерла у неё на руках, сомнений ни у кого не возникло. Твой отец был в ужасе, но не в таком, каком я полагала. Он не стал докапываться и запретил врачу разворачивать эту тему. Больше я его не видела. - А как насчет необычного оживления младенца? – скептически фыркнула я. Я задавала вопрос не из интереса, просто чтобы отвлечь офигевшую вконец психику. - И врач той женщины прониклась моей историей. Они помогли мне удочерить тебя, чтобы никто ничего не заподозрил. В контракте было прописано, что я получаю деньги вне зависимости от состояния ребенка, только если сама не виновата в ухудшениях. Я получила всю сумму в полном размере. Погасила кредит, продала квартиру и уехала в Красноярск, куда твой отец никогда не заглянет. Я не желала, чтобы однажды вы с ним случайно встретились и он узнал тебя. Она замолчала. Я смотрела в пол, не зная, что мне делать: ругать её или просто уйти. Вместо этого я решила дать ей шанс. Я представила, чтобы было со мной, если бы моя мать умирала, а я не могла с этим ничего поделать. Ответ был краток: многое. - Почему ты мне рассказываешь все это сейчас? Неужели совесть проснулась? – поинтересовалась я. - Недавно умерла та акушерка, которая тебя спасла. Она рассказала твоему отцу правду, видимо, решив освободиться напоследок от греха. Он начал искать тебя. Заявился в ту клинику, где я тебя рожала, и устроил там скандал. Мне звонила врач, которая помогала с твоим удочерением. - Поэтому мы так стремительно покинули Красноярск, а ты мне ничего не объяснила? – догадалась я. Мать кивнула. - Конечно, у меня были гарантии. Я фиктивно вышла замуж в одном городе, сменив фамилию, чтобы, если что, запутать твоего отца. Потом развелась. Я старалась не высовываться, боясь, что он захочет найти меня по какой-нибудь другой причине, но проходили годы, а он не заявлялся. Я уже забыла про него, но этот звонок всё изменил. - Ты собиралась мне рассказать, что у меня есть отец? – сурово спросила я. Мать отвернулась. - Не знаю. Наверное. - Что значит «наверное»?! У меня всё это время, все семнадцать лет был отец, а ты молчала и собиралась продолжать молчать?! – взорвалась я. - Я боялась потерять тебя! Ты могла на меня обидеться и уйти к нему навсегда! Навсегда! – парировала мама, перейдя на крик. - А сейчас? Сейчас ты не боишься, что я уйду? – тихо сказала я. - Боюсь, - нехотя призналась мать. - Зачем тогда рассказала? - Я бежала из Красноярска, думая, что получится скрыться. Но твой отец буквально загорелся идеей найти тебя, ставя на ноги весь город. Поэтому я спрятала твой паспорт, чтобы ты там не появлялась. Поэтому попросила тебя не рассказывать друзьям, что ты поедешь туда летом. Твой отец может узнать, если я перевезу тебя заграницу, но передвижения по России он проследить не может. Объявить нас в розыск – тоже. По документам его дочь мертва, а слова умирающей акушерки – не доказательство обратного. Страна большая, пока он обыскал бы каждый город, ушли бы годы. Я старательно скрывала, куда мы переезжаем от взрослых. Да и твои друзья знали лишь город; Екатеринбург я выбрала не зря. Город-миллионник, не столица, но и не такая деревня, где все друг друга знают. - Я могу обидеться на тебя, мама. И больше никогда с тобой не общаться. Хлопнуть дверью и исчезнуть из твоей жизни. Раз и навсегда. Ты понимаешь это? – прошептала я, ошарашенная ее рассказом. Она мне не мать. По крайней мере, не биологическая. Она украла меня у собственного отца. Она преступница. Она лишила меня папиной любви и лгала мне, что мой отец умер. Она совершила то, что не забыть никогда. Мама подавленно кивнула. Она знала, что я могу уйти. Она ждала этого. - Я никогда не смогу вычеркнуть тебя из своей жизни, - серьезно заявила я, расправляя плечи. – Ты моя мать, чтобы ты ни сделала. Ты вырастила меня и любила, несмотря на то что я неродная тебе. Я не могу пожаловаться, что ты плохо со мной обращалась или тому подобное. И зря ты мне не доверилась и не рассказала все раньше. Я бы, конечно, стала общаться с отцом, но от тебя бы не отказалась. Мать покачала головой. - От тебя ничего не зависит, милая. Ты не моя дочь. Я отказалась от тебя. Ты должна меня ненавидеть за это. Но больше, чем ненавижу себя я, ты уже не сможешь. - Как это от меня ничего не зависит? – удивилась я. Слова о ненависти я пропустила мимо ушей. Я уже думала о ней, пока мама говорила. И нет, ее не было в моей душе. Я не могла испытывать подобного чувства к женщине, которая подарила мне столько любви. Злость, негодование, ярость – да, ненависть – нет. - Он мог отобрать тебя у меня. Да и сейчас может. - Что это значит? – забеспокоилась я. - Ты несовершеннолетняя. До того времени, пока тебе не стукнет восемнадцать, ты находишься под его опекой, и он решает, где тебе быть. - То есть он может сейчас зайти сюда и забрать меня? Мама кивнула, наклоняя голову вниз, пряча слезы. Я буквально чувствовала ее боль от мысли, что она потеряет единственную дочь. Тюрьма или суд не страшили ее. Только потеря меня. Я знала, каково это – потерять человека, которого любишь. Я сама неделю назад потеряла Антона. Я не собиралась причинять своей матери такую боль. Это слишком сильное наказание. Я подошла к ней и присела на корточки. Заглянула ей в глаза. - Чуть больше, чем через месяц мне стукнет восемнадцать, и я смогу делать, что хочу. Я не брошу тебя. Я не оправдываю твой поступок и никогда тебя не прощу. Но это не изменит моих чувств к тебе. Я люблю тебя, мама, и не собираюсь уходить из твоей жизни, как твоя мать. Слезы полились из глаз мамы, и она обняла меня так, что мне стало тяжело дышать. - Я так боялась, так боялась, что ты сбежишь сразу после того, как узнаешь, - рыдая, сокрушалась она. – Я не хотела, Кира! Я просто хотела быть с дочерью! Я не видела другого варианта! Прости меня! Я успокаивала ее, хотя, по сути, должна была злиться. Но все отрицательные эмоции как рукой сняло, когда я увидела страдания матери. Никто не может наказать человека больше его самого. Уверена, мать уже достаточно себя извела. Я на самом деле не простила ее за ложь, но, поставив себя на ее место, не нашлась, что бы сделала я. Рассказать моему отцу о том, что его дочь выжила, равнялось потерять дочь. Рассказать мне правду было не меньшим риском. Моя мама просто не хотела терять человека, которого любила. Совсем как я. И, чтобы сохранить его, она выбрала ложь. Я тоже выбрала ложь, хотя любимого человека рядом со мной нет. Именно в этот момент я поняла глубину моей ошибки. Зачем я врала Антону? Я решила все за него, соврав ему о причине нашего разрыва. Я хотела уберечь его от своих проблем и разборок с Ильей, но кто сказал мне, что ему от этого стало лучше? Я бы лучше купалась в проблемах круглосуточно и жила бы с Ильей в одной комнате, но была бы с Антоном. Он однозначно того стоил. А вдруг у Антона обо мне такое же мнение? Я не могла ответить на последний вопрос самостоятельно, но заведомо не дала ответить на него и Антону. Несправедливо. Я решила сказать Антону всю правду, как только его увижу в следующий раз. И пусть сам решает, стоит ли ему меня прощать. Если он пошлет меня, буду знать, что это его решение, а не мое. Как доказала моя мама, терзать себя всю жизнь, зная, что приняла решение за другого человека, - не лучший способ быть счастливой. А это было единственное, чего я хотела, – быть счастливой. Антон узнает, что я его люблю. И никогда не переставала с первой нашей встречи. Но не сейчас. Мне нужно было успокоить мать, а то, боюсь, в таком состоянии она может чего-нибудь с собой сделать. Терять еще кого-то важного я не желала. Все складывалось не в мою пользу. Однозначно. Но когда в последнее время я выигрывала? Одно лишь я знала точно: я не сдамся. Я вздохнула. Ведь на еще одного чужого человека в моей жизни стало больше.