Охотники за плотью 1-5

Эмбер почти не помнил, как добежал. Мир распался на смазанные рывки: лес, крыльцо, шаткий мостик через ручей, дверь, которую он вырвал бы с петель, если бы не держал на руках девушку. Потом — стук, звон, глухой хлопок: он влетел в лавку Элая плечом, как вспуганный ворон в витраж. Элай вздрогнул. На Эма было страшно смотреть: расширенные глаза, спутанные волосы, рубаха сбита набок, шнурки болтаются незавязанными. Он выскочил из дома как был и по дороге даже не попытался понять, что на нём. — Эм? — выдохнул Элай, и голос его тут же сорвался. — Что за… кто это у тебя? — Какие способы ты знаешь, чтобы вывести кровь ворлока из человеческой системы?! Вместо приветствия Эмбер почти заорал это ему в лицо. Тяжело дыша, он осторожно опустил девушку на ближайший стол — тот самый, где обычно стояли настойки. Сейчас Эм смахнул всё локтем. Стекло зазвенело; одна из банок сорвалась вниз и разбилась о пол. — Она укушена, — быстро бросил он. Элай подался вперёд, всматриваясь в лицо девушки. Рыжие волосы, бледная кожа. Слишком юная — на вид едва ли старше восемнадцати. Его глаза стали ещё шире. — Эм… это человек. — Да, Элай, спасибо, я заметил. Давай без комментариев. Её укусила змея. Нашего вида. И ещё кое-что похуже. Он показал другу раскрытую ладонь. — Кровь?! — в голосе Элая прорезались резкие, почти птичьи ноты. — Ты принёс человека. В мою лавку. Укушенного ворлоком. Эм, если кто-то это узнает… — Потом убьют. Сначала делай противоядие. Элай медленно повернулся к шкафам, но прежде бросил на Эма прищуренный взгляд — из тех, которыми обычно объясняют, как именно и в каком порядке следует забраться обратно туда, откуда тебя родила мать. — Противоядие? Ты вообще представляешь, какие там стадии? — Он резко дёрнул пробку, понюхал содержимое и с раздражением поставил флакон обратно. — Сначала лихорадка. Потом сбои. Потом перестройка: рваная, болезненная, с отказами органов и психикой, которая летит к чертям быстрее тела. Сам ведь через это проходил. Он бросил взгляд на девушку, потом снова на Эма. — Если кровь уже пошла в систему, счёт идёт не на дни. И даже не на часы. Эм стиснул край стола так, что костяшки побелели. — Либо она умрёт, — сказал он глухо, как врач, называющий диагноз. — Либо выживет, но уже не совсем человеком. И не факт, что собой. — Вот именно. Против змеиного яда я ещё могу что-то сделать. Но кровь из организма не выводят, Эм. Такова суть. Теперь у неё только два пути, и оба тебе известны. — Не знаю. Она уже теряет сознание. Элай… пожалуйста. Последнее слово сорвалось резко, почти криком. Эм сам вздрогнул: он редко просил — и никогда таким голосом. Элай замер. Его взгляд снова метнулся к девушке, потом к Эму. В нём были и паника, и мгновенное понимание — без слов. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Ладно. Вельзевул с тобой. Давай хотя бы осмотрим её. Эм коротко кивнул, уже включаясь в работу. — Но если кто-то узнает, нас обоих выпотрошат. Медленно и показательно. Я не хочу страдать, у меня ещё планы на эту жизнь. Держи её ровно. И сам не дёргайся. Эм сделал, как было сказано. Элай развязал кожаный свёрток с инструментами — серебро и сталь холодно блеснули в полумраке, будто заранее знали, для чего их достали. Прежде чем начать, он на мгновение задумчиво склонил голову. — Ты понимаешь, да? В ней змеиный яд. Одно неверное движение — и всё. И тогда твоя кровь… — Она не умрёт, — перебил Эм. Голос был глухим, жёстким. — Я не знаю, как выведу её отсюда. Не знаю, что будет дальше. Но сейчас у нас одна конкретная задача. Элай напрягся, но спорить не стал. Он догадывался, в каком состоянии Эм после всего, и видел, с какой мёртвой, сдерживаемой яростью тот держит девушку за плечо — слишком осторожно для хищника и слишком крепко, как врач. — Тогда постарайся не спалить клинику. От тебя несёт дымом, хотя это не твоя магия. Плохой знак. Эм резко выдохнул. — Извини, — сказал он после секунды тишины. — Держусь. Элай наклонился над девушкой, осторожно раздвигая ткань на её вороте, чтобы увидеть место укуса. Лавка погрузилась в напряжённую тишину, пропитанную запахом трав, холодного металла и страха. Оба ворлока работали молча. Так бывало только тогда, когда ситуация была скользкой даже по их меркам. Элай стоял, чуть сгорбившись над столом, плечи напряжены, движения точные, экономные — будто каждое лишнее могло стоить дорого. Серебряный инструмент в его руках двигался быстро, но не дрожал. По виску медленно скатилась капля пота. Он не вытер её. Эм же будто перестал существовать как человек — осталась только функция, сосредоточенная до болезненности. Дыхание ровное, взгляд заострённый, зрачки расширены. В какой-то момент он наклонился ниже, почти касаясь лицом плеча девушки, прислушиваясь — не ушами, а всем телом сразу. — Держи, — коротко бросил Элай. Он подхватил плечи Эмили, фиксируя её так, чтобы тело не дёрнулось. Пальцы впились в ткань её одежды. — Пульс скачет, — глухо сказал Элай. — Яд нестандартный. Сколько она пробыла так? — Понятия не имею. Я нашёл её только сегодня — полагаю, она попала сюда, как только барьер сверкнул. Элай скривился. — Это дохера. Слишком долго. Это было хуже любого диагноза. Он вытащил из набора узкую стеклянную трубку — внутри переливалась мутным, почти маслянистым светом жидкость. — Если бы это была просто змея… — продолжил он, не поднимая глаз. — Но тут кто-то хотел, чтобы она дошла. Не чтобы умерла сразу. У неё яд во всей системе — а ещё и твоя кровь. Эм посмотрел на него. Элай осторожно ввёл иглу. Девушка вздрогнула, тихо застонала. — Это работа того, кто понимает, как действуют яды. Марлоу понаплодил тут слишком много разного люда. Ещё одна капля пота сорвалась с виска и упала на край стола. Элай коротко выдохнул. — Чёрт. — Что? — тут же спросил Эм. — Она уходит, вот что. Если я сейчас не удержу реакцию, её система просто отторгнет всё разом… Разницу видишь? Ты дал ей свою кровь, когда она уже была почти мертва. Когда тебя обращал Данте — ты был нормальным живым парнем. — Какая разница, какой порядок?! — Большая. — Элай снова поднял на него взгляд. В нём не было паники — только холодное понимание масштаба. — Сейчас я держу тело. Ты — границу, — сказал он. — Если кровь ворлока пойдёт глубже, ты должен её удержать. Это может быть больно, и, скорее всего, понадобится магия. Не уверен, что нашей хватит — я никогда не обращал обратно, у меня нет этого навыка. — Некромантия? — Если хочешь труп оживлять — тогда и некромантия, — ехидно прищурился Элай. — Я с таким не сталкивался. В лавке повисла тишина — натянутая, звонкая, как струна перед разрывом. Даже огонь в лампах будто стал гореть тише. Элай резко отстранился от стола и метнулся к полкам. — Нет… — пробормотал он, выдёргивая первую книгу. — Не та. Книга полетела на пол. — Чёрт… тоже не то. Вторая. Третья. Корешки с глухим стуком били по доскам, страницы разлетались. Элай работал лихорадочно — он знал, что ищет, просто время утекало слишком быстро. — Это должно быть где-то здесь… доразломные трактаты… пограничные состояния… не боевые, не ритуальные… Он выхватил ещё один том, пролистал и с силой сбросил с полки. — Проклятье! Эм не отрывался от Эмили. Ладонь на её груди ощущала каждый сбой дыхания, каждый провал, каждую попытку организма решить — жить или нет. Мир для него сузился до этого тела и тонкой, почти неощутимой линии, которую Элай назвал границей. Очередная книга с глухим ударом упала ему под ноги. Эм машинально наклонился, поднял её. Потрёпанный переплёт. Слишком старый для лавки. Название почти стёрлось, но внутри страницы были исписаны плотным, неровным почерком. Он открыл наугад. — Элай… — медленно сказал он. Тот обернулся, тяжело дыша. — Что? Эм пробежал взглядом по строкам и начал читать вслух — негромко, но чётко, будто сам текст требовал быть произнесённым: «Великое Нигде не есть смерть в привычном смысле. Там не умирают — там прекращают быть. Сущность, лишённая якоря, растворяется, как соль в воде, не оставляя следа, имени, памяти. Ни боли. Ни покоя. Только отсутствие, которое больше любого небытия». Он перевернул страницу. «Граница — единственное, что может быть удержано. Тело — лишь сосуд. Сознание — лишь эхо. Если кровь чуждой природы заходит слишком глубоко, существо либо станет иным, либо исчезнет — провалившись в Нигде, откуда не возвращаются». Элай медленно подошёл, заглянул через его плечо. — Это… — он осёкся. — Это не должно быть здесь. — Но есть, — ответил Эм. Где-то на столе Эмили тихо застонала, будто отозвавшись на само слово. Эм посмотрел на Элая. — Значит, если я не удержу границу… — сказал он глухо, — она не умрёт. Это хуже, да? — Нет, — подтвердил Элай. — Она может попасть туда, куда ты никому не пожелал бы попасть. Потому что всё сделано в обратном порядке. Он положил руки на полку, собираясь с мыслями. — Держи её в сознании, — сказал он. Лавка, набитая книгами, травами и заклинаниями, вдруг стала слишком маленькой для того, что начинало происходить. Элай перебрал последнюю полку. Медленно. Почти обречённо. Вытащил ещё один том, пролистал, задержался на странице дольше обычного — и закрыл. Не бросил. Просто аккуратно поставил обратно, как ставят крест. — Нет, тут ничего, Эм. После переселения слишком многие книги утратились и были сожжены, — сказал он глухо. Эм чертыхнулся. Элай провёл рукой по лицу, оставив на щеке влажный след каких-то лекарств. По виску скатилась капля пота и исчезла в перьях на шее — от волнения он снова начал обращаться. — Заклинания обращения связи не существует, — произнёс он наконец. — Не в том виде, в каком ты его ищешь. Это не делается так просто. Если делается вообще. — Но, — медленно сказал Эм, — ты же сам говорил… — Я говорил про удержание, — резко перебил Элай. — Про латание, про временную стабилизацию, про костыли. Я понятия не имею, как обратить сделанное. Он ткнул пальцем в раскрытую книгу. — Этого нет. Нигде. Ни в доразломных, ни в послеразломных. Ни у ведьм, ни у ворлоков. Он выдохнул тяжело, почти со злостью. — Потому что никто никогда не обращал связь обратно. Ты получаешь кровь — потом умираешь, всё на этом. Проходит инициация. Ты сделал всё наоборот: она почти мертва, и в ней кровь. Тишина. Эм почувствовал, как что-то внутри него медленно оседает — не падает, а именно оседает, как осыпается почва под ногами. — Ты уверен? — спросил он тихо. Элай посмотрел на девушку. Потом — на ладонь Эма, всё ещё лежащую у неё на груди. — Думаю, да. Это не лечение, — сказал он. — А ошибка, которую проще довести до конца, чем исправить. Магическая кровь уже в ней. Я понятия не имею, как её промыть. Он смотрел в пустоту. — Эм… у неё уже есть кровь ворлока. Она активна. Связь сформировалась. Не полностью, но достаточно, чтобы организм начал перестраиваться. — Значит, удержи, — процедил Эм. — Мы удержим границу, как ты сказал! Элай покачал головой. — Я удержу её на час. Может, на два. Ты — чуть дольше. Что это поменяет? Ты её инициировал. Это уже конец. А без завершения она либо провалится в Нигде… Вспомни себя — сколько ты пробегал полукровкой? — Данте делал заклинание обращения. — Да, но в верном порядке! Вспомни, как всё было? — Меня колбасило. Шатало и мутило. Хотелось умереть. — А потом? Данте был вынужден закончить дело — даже несмотря на обстоятельства. Это обоих чуть не прикончило! — Я смогу держать её на границе. Я не потеряю её, — сказал Эм сквозь зубы. — Потеряешь, — спокойно ответил Элай. — Потому что ты её создатель. Ты либо инициируешь её окончательно, либо уготовишь ей крайне незавидную участь. Он сделал шаг ближе, понизил голос: — Поэтому есть один выход. Эм медленно поднял на него взгляд. — Не говори. — Скажу, — упрямо. — Потому что ты должен решить, а не просто держать. Элай подошёл и встал рядом — как и всегда, когда они вдвоём принимали решения, от которых зависела чья-то жизнь. — Ты можешь только обратить её окончательно, — сказал он. — Сейчас. Иначе всё станет намного хуже. — Ты предлагаешь мне… — Да, — коротко. — Завершить обращение. Закрепить связь. Сделать её ворлоком. — Она человек, — выдохнул Эм. — Пока да, — ответил Элай. — И именно поэтому она умирает. На неё навесили слишком много задач. И еще помнишь, одно условие, мой догорой? Элай многозначительно поднял бровь. Эмбер подумал. А потом до него дошло. — Если она ... — Девственнца, да. Не похоже, чтобы на повидала достаточно. Он жестом указал на шею, на укус. Потом на запекшуюся на губах кровь. — Если ты этого не сделаешь, у неё два варианта. Ты можешь спасти ей жизнь… но не в прежнем виде. И да, Эм. С девственнимками... ну ты сам знаешь ... Он посмотрел Эму прямо в глаза. — Я не имею права, — прошептал Эм. — У тебя уже нет роскоши «права», — отрезал Элай. — Только последствия. И если ты этого не сделаешь, через полчаса ты будешь держать пустое тело. Девушка тихо застонала, будто почувствовала, что разговор идёт о ней. Эм медленно сжал пальцы. Граница под его ладонью дрогнула. — Если я её обращу… — сказал он хрипло, — я стану её создателем. Как когда-то Данте стал моим. — Да. — Под барьером. — Это не самое худшее, поверь. Либо так, либо никак. Решай. В этот момент Эм понял: он уже стоит на краю. И шаг у него остался только один. — Ты сам говорил мне завести апрентиса, — голос его сорвался. — Что мне нужен якорь. Что связь стабилизирует. Что это выход. Элай медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо, но жёстко. — Я говорил это тогда, когда речь шла о выборе. О согласии. О человеке, который знает, куда идёт. Он посмотрел на девушку на столе и добавил уже глухо: — Это не апрентис. Это экстренное обращение. Последний способ вытащить душу с края. И если ты это сделаешь, Эм, — ты не «заведёшь» ученицу. Ты возьмёшь на себя чужую жизнь целиком. И назад дороги уже не будет. Эм замер, и в голове всё сразу навалилось — не по порядку, не логично, а так, как накрывает перед срывом. Тёмный переулок, мокрый асфальт, запах гнили и железа во рту; рука Данте на его запястье — слишком крепко, слишком близко, и эта тяга, противоестественная, болезненная, когда хочется и бежать, и тянуться одновременно. Сорванная зубами серёжка. Агония и боль. Спонтанные выбросы магии — кубики льда, рассыпающиеся по полу без причины, треск окон, кровь из носа от собственного бессилия. Марлоу — глаза преисподней, холодные, оценивающие, как у мясника перед разделкой: «выживет — пригодится». А потом — мама. Ещё живая. Её руки, дрожащие, когда она пыталась коснуться его лица и отдёргивалась, будто боялась обжечься. Первые дни в новом теле, когда мир был слишком громким, слишком резким, когда каждая эмоция рвала изнутри, а он не знал, как жить, кем быть и за что вообще держаться. И вот теперь — этот стол, эта девушка, чужая жизнь, застрявшая между вдохом и Нигде. Эм понял: он помнит слишком хорошо, какой ценой даётся обращение, чтобы принять это решение легко. Он не был к этому готов. Он хотел быть врачом, а не судьёй. И именно в этот момент, будто в дурном, липком сне, Эм поднял взгляд — и увидел в окне худшее, что мог увидеть прямо сейчас. Марлоу направлялся прямо к лавке — спокойно, уверенно, с тем самым выражением полного морального права на всё происходящее: на кровь, на тела, на решения за других. Как всегда — не вовремя. Как всегда — тогда, когда хуже уже быть не могло. Судя по виду, он действительно шёл на очередной приём «коррекции тела», будто мир не трещал по швам, будто барьер не умирал, будто в подвале их дома не лежала человеческая девчонка, застрявшая между жизнью и Великим Нигде. Реальность на мгновение перекосило: лавка, стол, Элай, инструменты — всё стало хрупким, почти ненастоящим, потому что Марлоу приближался, а значит, времени больше не было вовсе. — Эм, — очень тихо и серьёзно сказал Элай. — Если мы остановимся сейчас, она уйдёт. Эм положил ладонь на затылок Эмили — осторожно, почти бережно. Вторую — на шею. Она была тёплой. Живой. На мгновение ему показалось, что она шевельнулась. — Прости, — выдохнул он. Не ей — себе. — Я этого не хотел.