Пташка

Ты узнаешь правду, и правда сведет тебя с ума. — Олдос Леонард Хаксли

Две пары глаз нервно наблюдали за стрелкой часов, отсчитывающей секунды. Время тянулось медленно, и любое лишнее движение или звук заставляли каждый раз что-то переворачиваться внутри. Они поочередно сглатывали слюну в смущающей тишине и, казалось, слышали неровный пульс друг друга, отдающийся в висках. Запах хлорки будто въелся в белые стены и уже подбирался к новым жертвам. Холод гладил их по спине в зале ожидания, но Робб словно не чувствовал всех этих неловкостей, отдав куртку Эрике. Тик-так. Коридор детской реанимации — место, видавшее больше искренних слез, чем вокзальный пирон или взлетная полоса любого аэропорта. Даже там находился тот самый идеально вычищенный кафель, в котором можно увидеть свое искаженное отражение. Никаких теплых тонов, все настолько практично, что казалось, будто делали только с одной мыслью — отмыть, оттереть, вывести... Но не вылечить. Тик-так. Стоило только взглянуть на белые буквы с красным фоном, подсвеченные лампочкой изнутри, как все сжималось. Вьюга по-прежнему плевала снежными комками в окна, намекая, что, даже снаружи, им легче не станет. Никому не станет. Словно, ступив на порог, тебя чем-то отравляли, и прежним уже никогда не возвращался никто. Из Арни высосали всю живость, всю краску, все эмоции, которыми он так блистал, сколько Эрика его видела. Каждый шаг по ту сторону дверей давался ему с трудом, но он справился, как справлялся и раньше. Из его судорожной речи только после едва понятного «откачали»все трое наконец смогли выдохнуть, заглушив монотонное тиканье циферблата.

***

Голоса отдавались эхом, даже тихое дыхание можно было услышать в другом конце арены. Сезон хоккейных матчей остался позади, и лишь по вечерам три раза в неделю здесь проходили занятия по фигурному катанию. Был исключительно женский состав, ибо всех особ мужского пола, любящих лед, синяки и скорость, давным давно переняли на сторону клюшки и шайбы. В свободные дни лед скучал без шума и неловких падений, но иногда сюда захаживали. — Не туго тебе? — тонкие пальцы ловко затянули бантик на маленьком конечке, который великовато смотрелся на худой короткой ножке. — Совсем, — мальчонка неуверенно вглядывался в мутноватое отражение на лезвии, поджимая колени к себе. — Неужели мой Артур вдруг испугался? — девушка лукаво улыбнулась, сжимая холодные ручки брата. — Нет, — Артур боялся только щекотки, от которой краснел и заливался смехом, как тогда. — Мари, хватит! — он не переставал лепетать, и только когда Мари сжала его тельце в объятьях, Артур успокоился. — Готов? — девушка вскинула руку к приоткрытой дверце. — Я слышала, у футболистов ноги подкашиваются на льду, — за сказанное Мари получила удар в правый бок. Артур неуклюже спустился на лед, держась за бортик, пока Мари разогревалась неподалеку, оставляя после себя небольшие горочки снега. Шапка сползла мальчишке на лоб, придавая грозный вид. В коньках он чувствовал себя неуютно, будто к ногам привязали мешки с песком. Но это лишь первое впечатление. В его глазах Мари была кем-то идеальным, недосягаемым , кем-то, кем маленькому Артуру никогда не стать, сколько бы он не пытался. И, зная это, он продолжал тянутся к ней, а она тянулась к нему. Одно Артур знал точно: Мари всегда будет с ним в любых его начинаниях. Она первый раз повела его в школу, именно ее имя он впервые произнес, когда ; учился ходить он тоже с ней. Наверно, разъединив их, на Земле наступило бы «замедление*», как в одной незамысловатой книжке, которую писали мимолетом за чашкой кофе. Мальчишка никогда не ложился спать без Мари, словно без нее не пройдет ночь, а за ней не наступит утро. Вечное тепло и свет витали вокруг них, они были неразлучны, как синее небо и хрупкая пташка.

***

У автомата с напитками выстроилась небольшая очередь зевающих особ. Кто-то решил взбодриться после ночной смены стаканчиком кофе, чая или чего-нибудь еще. Держа в руках дымящиеся чашечки, Робб свернул к выходу, близь которого куталась в его куртку Эрика. Глаза ее были вновь затуманены, голова вжата в плечи. После бессонницы и сам Робб выглядел не лучше: всклокоченные кудряшки, темные круги под глазами – признак усталости, немножко трясущиеся руки и шаткая походка. Проведенная ночь на переднем сидении машины отзывалась ломкой в костях. До самого утра в воздухе витало напряжение, пока они не узнали хорошую новость. Робб лениво пил горячий шоколад и разглядывал свое отражение в пузырьках, задумавшись о своем. – Выше нос, – выдохнул парень, взглядывая уставшими очами свысока на Эрику, застывшую с дымящимся стаканчиком. – Да, – робко отозвалась Эрика и отпила чуток. – Наверно. Робб прижал к себе девушку свободной рукой, на усталом лице появилась знакомая улыбка. Ее волосы все так же пахли дегтем, будто аромат никогда не развеивался. По спине пробежали мурашки. Тепло разлилось по всему телу. Робб допил остатки шоколада. – Выкарабкается, – начал Робб, стараясь вселить некую уверенность в Эрику. – Она всегда... – он замолчал, пытаясь подобрать нужное слово. – Справляется, – закончила Эрика, стирая с губ напиток. И хотя это было не совсем подходящее слово, Робб понял, что история Амелии, пускай чуть-чуть, но тронула Эрику. – Да, – в этот раз согласился Робб. – Именно... – и они вновь замолчали. – Тебя домой отвезти? – парень хлопнул по карману, и в ответ звякнули ключи. – Не хочу домой, – с ноткой ненависти отозвалась Эрика, поджимая колени. – Можешь со мной на тренировку позже пойти, – Робб уже и забыл, когда последний раз играл до праздников. – Тебе бы выспаться не мешало, – девушка выскользнула из объятий и лениво потянулась, – для начала. – Бывало и хуже, – он ухмылялся, когда в нем сомневались. – Не переоценивай себя, – Эрика продолжала язвить, бесстрастно поглядывая на парня. Взгляд все еще оставался холодным и проницательным. Роббу это так знакомо: еще секунду назад в ее голосе чувствовались эмоции, а теперь она напоминала лишь хрупкую глыбу льда. – Знаешь, – зачаровано начал Робб, – когда ты так резко меняешься в лице, в голосе, в движениях, – веки его тяжелели, но улыбаться ей он не переставал, ожидая, что на его улыбку когда-нибудь Эрика ответит тем же. – В моей голове всплывает множество вопросов, – Робб тихо зевнул, – на которые бы я хотел узнать ответы. – И что же тебе мешает? – девушка ничуть не переменила интонации. – Ответов я все равно не получу, – отмахнулся парнишка. – А даже если бы и получил, – парень на секунду застыл, – то они бы меня разочаровали. – Боишься правды? – хмыкнула Эрика. По спине поползли мурашки. – Нет, – Робб встретился лицом к лицу с Эрикой. Он чувствовал ее теплое дыхание губами. Что-то отозвалось внутри ее, что-то зашевелилось, задергалось – ожило... Или погибло? – А что же тогда? – девушка задает бессмысленные вопросы лишь потому, что ей нужно сказать. – Я ее не отрицаю, – сердце забилось быстрей, кровь прилила к вискам, – какой бы она не была. – Трус, – выпалила она, прошипела сквозь зубы. – Трус еще после первой недели оставил бы тебя, – Робб медленно тянется к ее уху и спокойно шепчет. Внутри Эрики что-то обрывается, и она одаривает Робба пощечиной. – Хочешь правды? Истины? – ее говор лишь отдаленно напоминал крик. Эрика будто задыхалась, роняя каждое слово. – Взгляни на Арни и Амелию, на их родителей! Сними эти розовые очки, этот вездесущий позитив, эту улыбку, которой ты меня вечно одариваешь! Прозрей, признай уже жестокую реальность, правду, которую ты не отрицаешь. – Я? Думаешь, я ничего не знаю и не осознаю? – парень ошарашено смотрит на Эрику. – Да ничего ты не знаешь, Робб Энтони Свеар. – Видимо, от той маленькой девочки, что я когда-то знал, ничего, кроме внешности, не осталось, – Робб обиженно смял пустой бумажный стаканчик и отвернулся, устремив взгляд в окно. – Ее ты тоже не знал, – она протягивает ему его куртку. Робб словно думал долю секунды: взять ее или нет, и все же взял. Снова это неловкое молчание, мадам из регистрационного окошка тихо прильнула к стойке, наблюдая за драмой молодых особ с бурлящей кровью в теле. Будто даже часы остановились и начали следить, медперсонал, ночные пациенты – все притихли. – Это была ты? Тогда на катке? – он взглянул на нее искоса, когда она уже стояла в полуоткрытых дверях. – То, что еще уцелело, – дверь тихонько захлопнулась, а Робб так и остался у окна, размышляя о сказанном со злости и без.

***

Сев в машину, Робб еще долго не решался завести мотор. Мысли вертелись в голове, образуя замкнутый круг. Он ожидал услышать любую гадость с ее стороны, знал, что ей есть, что скрывать – был готов ко всему. Тем не менее что-то обидело его в ее словах, кольнуло и оставило след. Робб потер немного опухшую щеку – горит. В зеркале заднего вида на него смотрело усталое лицо с красным пятном, отдаленно напоминающим руку. Шовчики на носу уже едва прослеживались. Нужно было выспаться. Одна из многих вещей, в которых Эрика была права в тот день. Три часа и пятьдесят две минуты. Рано. На дорогах пусто, будто все люди вымерли. Через недельку все возвращается в прежнее живое русло. Робб повернул ключ, загорелся спидометр, а потом зарычал мотор. Радио автоматически настроилось на нужную волну. Шум не даст уснуть за рулем. Волнение не отступало, оно лишь еще больше начало терзать вялое тело и разум. Робб дважды пропустил нужный поворот, и был вынужден кружить по городу. Либо же просто не хотел возвращается домой, сам того не ведая. Солнце только-только начало выглядывать из-за дальних гор. Улицы вновь ожили, погасли фонари. Парковка на заднем дворе была забита, так что пришлось еще минут пяток провести в поисках. Но даже найдя место, Робб не особо торопился обратно. Они еще долго слушал немного поддатый голос радиоведущего, а когда играла музыка, то тихо отбивал пальцами ритм. Робб никогда не был особо впечатлительным, но Эрика действительно заставила в его голове все завертеться так, что ее слова до сих пор отдавали эхом в ушах. Наверное, он действительно ничего не знает. На пороге его встретила полусонная Милли, волокущая за собой большого плюшевого зайца, которого Робб подарил ей на ее трехлетие. Хвостик ему пришивали уже раз пять, лапка немного растянулась, но игрушка не теряла всей прелести в глазах маленькой девочки. Ночнушка едва прикрывала ей колени. – Робб, – едва слышно пролепетала девочка и плюхнулась на голый паркет, широко зевнув. – Хей, – протянул парень, присев возле своего малютки. – Ты чего так рано? А ну в постель! – он бережно взял ее на руки. Крошечные ручки обвили его шею, а легкая головка легла на его плечо. – Не хочу спать, – пробурчала Милли, не раскрывая глаз. Кроха обладала очень чутким сном, словно ничего интересного не должно было происходить без ее ведома. Любопытство, пытливвй ум, тихий нрав были присуще ей. Да, ничего общего со старшим братом, за которым петляла она, как хвостик, отбрасывающий лишь кроткую тень. Робб же в свое время давал дару родителям. Родился слабеньким, часто болел, а стоило ему съесть что-нибудь, то чаще всего покрывался сыпью и начинал плакать. Был пугливым и стеснительным, но все осталось позади. Первый блин комом. Но даже спустя годы, мать не смогла забыть некоторые привычки, которые закрепились еще в младенчестве Робба. Бывало среди ночи ей приходилось вставать из-за бессонницы, и она всегда заглядывала к Роббу, будто ему только стукнуло четыре, а не восемнадцать. За Милли же не было такого усиленного беспокойства, трепета и внимания. В такие мгновения Робб чувствовал некоторую вину перед сестрой. Ему казалось: она не получала того, что получал он, и всячески старался дать ей все и даже больше. Не потому что пытался искупить ложную вину, нет, из-за большой любви, когда она вот так рано встречала его. Робб осторожно уложил Милли в кроватку. Она всегда поджимала ноги, а ладони сжимала в кулачки. На лицо ниспадали уже знакомые кудряшки. Парень смахнул их и поцеловал ее в лоб. Потом задвинул темные шторы, и сам устроился в глубоком кресле. Казалось, что мир сократился в тысячи раз, до размеров той комнаты. Парень вновь вспомнил слова Эрики. Что бы он чувствовал, не стань вдруг Милли? От этой мысли по спине пробежали мурашки. У Робба кольнуло сердце. Измотанное лицо Арчи застыло перед глазами. На его месте может оказаться любой. Но Милли лежала там, в своей теплой кроватке, и ей ничего не угрожало. Действительно, Роббу не понять, не узнать того, чего вкусили Амелия, Арчи и их родители. Но что знала об этом Эрика? Откуда в ней такая злость? Он бы слишком уставший, чтобы разгадывать загадки, на которые сегодня получил несколько подсказок в ссоре с Эрикой.

***

В квартире царила мертвая тишина, лишь изредка слышалось сопение родителей в дальней комнате. Конечно, новогодние каникулы все еще шли, одни больницы да еще пара незаменимых служб работали в пол силы. Эрика ежилась от холода, сидя близь батареи. Никогда она еще не видела, чтобы температура опускалась ниже нуля настолько, не говоря уже стихийных снегопадах. Холод и злость пронизывали каждую клеточку ее тела. На губах остались следы от зубов. Снова эти кошмарные картины, прошлое вновь повторяется в ином обличие. В ушах стоял звон. Связка ключей выглядывала из кармана. Одним ключом уже давно не пользовались. Эрика не помнила, как замок одобрительно щелкнул, как она дернула за ручку, и дверь отварилась. В нос ударил знакомый запах, солнечные лучи просвечивали хаотично парящие пылинки. Кровать заправлена, все вещи на своих местах. Конечно, их почти пять лет никто не трогал и даже не смотрел на них. С фотографий за ней наблюдали счастливые лица. Она сжала одну из рамок в руках и смахнула слой пыли. Такие же серые глаза, как у самой Эрики. Она чуть не уронила рамку. Руки ужасно затряслись, а ноги подкосились. Девушка забилась в угол, в котором всегда прятался некто иной.