Маэстро

МОЦАРТ Я оказался дома очень быстро. Голова раскалывалась и гудела, вызывая ассоциации с колоколом, в который слишком сильно ударили. Выходов было так много, что просто глаза разбегались, и ни один из них меня полностью не устраивал. Мне бы хотелось поверить в то, что у нас с Антонио "большая и светлая", но было страшно рисковать ради него всем, что у меня есть. Я, как всегда, сомневаюсь, пожалуй, это становится моей характерной чертой. Телефон пиликал, оповещая о сообщениях. Я знал, что они все от Антонио - у меня на него особенная мелодия поставлена. Я не стал их читать, знал - прочитаю, станет стыдно. Но почему у меня возникает ощущение, будто все это подстроено? С тех пор, как в газетах появились эти новости, я сам не свой. Кажется, что весь мир против меня во главе с этой Стефани или как ее там... Она не немка, случаем? Я вспомнил ее лицо - кажется, какое-то слишком худое, будто она мучает себя диетами, с высокими скулами, волосы темные, глаза... не помню. Слишком уж короткой была встреча. И она мне не понравилась. Скоро Антонио уедет на целую неделю. Я, честное слово, как дурак... Не мог выбрать кого-нибудь менее проблематичного! Скрываться, не скрываться... Кажется, нужно сказать Кристине о ван Свиттене. Или не надо говорить? Может, сначала лучше самому поговорить с ним? А эта Стефани... Я представляю их с Сальери диалог! Что-то вроде: "Зачем ты это сделала? Исправь все! - Ой, да пожалуйста, только тебе для достоверности придется стать моим мужем!" Или парнем, или как-то так. Не важно. Во мне проснулся собственник - я не хотел не то что уступать или делить, даже думать об этом было для меня дикостью, как было дикостью встречаться с одним человеком, любя другого... И пытаясь при этом завоевать его доверие. А что насчет того, чтобы встречаться сразу с двумя? Когда не знаешь, какое решение принять? Я помотал головой. Я прямо не мог об этом думать, не хотел, и тем не менее к этому возвращался. Духовная часть славы и богатства - постоянный страх за свое положение. Вот к этому мы и пришли. Раздался звонок в дверь. Наннерль? Сальери? Может, Жеан или Луи? Я открыл дверь, предварительно нацепив на нее цепочку. Ну конечно, Антонио. Стоит, смотрит укоризненно. - Что это было, Вольфганг? - спросил он, заглядывая мне в лицо. Я одарил его тяжелым взглядом. Кажется, это первый раз, когда он назвал меня Вольфгангом. - Мне просто нужно побыть одному. - А мне очень нужно побыть с тобой, - жалобно сказал он, с мольбой смотря на меня. Протянув руку в дверной проем, он коснулся моего лица и провел пальцами по щеке. Я выдохнул, прикрывая глаза. - Что ты делаешь? - Как могу, уговариваю тебя, - чуть улыбнулся он. Я отцепил дверь и пропустил его. - Чай будешь? - Я не против. Прохладно. Уже на подходе к кухне я оказался прижат к стене, что воспринял не с восторгом. Мои запястья оказались в захвате его пальцев, а лицо Антонио было всего в паре сантиметров от моего. - Отпусти меня, - как можно спокойнее попросил я. На его лице я увидел странную тоску и выражение непонимания всего того, что происходит. - Ты не любишь меня, - внезапно сказал он весьма убежденным голосом. Сказать, что я опешил, значит не сказать ничего! Да я был просто в шоке! - Если бы я не любил тебя, идиот, мне бы было плевать, с кем ты спал до меня, и тем более плевать, если ты вдруг свалишь в туман! - прошипел я. - А мне не плевать! - Ты ревнуешь, - сказал он. - Нет, блять, я строю луноход! - взвыл я, вырывая свои руки и врываясь на кухню, со злостью сунув чайник под кран и наполняя его, нарочито резкими движениями достав чашки и с раздражением хлопнув по кнопке. - Ами, - он подошел ко мне, успокаивающе обняв за талию со спины. Я замер. - Знаешь что? - Что? - уже тише спросил я. - Мм... Я хочу сделать татуировку с твоим именем. Буквы, как ноты, будут сидеть на пяти строках. И начнется все со скрипичного ключа. Будет красиво. - Не порть себя. Татуировка - это навсегда. - Это ты у меня навсегда. А я уже испорченный. - Ты уверен, что я у тебя навсегда? - я достал чай и заварил его. - Или это твоя гордость и самомнение говорят? - Я уверен. - А если я тебя разлюблю? - Я продолжу. - На меня не действуют пафосные слова о любви. Татуировка - это уже лучше, - я развернулся и уперся ладонями ему в грудь. - Дай пройти. - Какой же ты вредный... - меня, уже практически выскользнувшего из объятий, подхватили, и он усадил меня на свои колени. - Ан-то-ни-о, - прорычал я, или мне показалось, что прорычал, по крайней мере, вроде не пищал, и то хорошо... Ой, мама! - Ммм! Что ты делаешь! - возмутился я. - Как что! - он пораженно уставился на меня, - целую, естественно! Вроде как мы уже это проходили! Я резко встал и поставил перед ним чашку с чаем, исходящую густым белым паром. - Пей! - приказал я и вышел прочь из комнаты. Пошло-то как! А что мы ожидали? Что сейчас меня поцелуют, из-за туч солнце выглянет, все злодеи самосожгутся, а проблемы решатся? И будет беготня по губам с радужными пони? Щас. Я потер запястья. Поддаться на уговоры Антонио - значит сделать шаг со скалы, и черт его знает, ждет ли внизу соломка или пропасть с острыми каменными обломками, по которым размажется мое несчастное тело? Вот и мучься теперь в сомнениях, терзай свою душу и прочее, прочее... Я лег на кровать. Спать хотелось ужасно, просто глаза закрывались. А тут еще Антонио в моем доме... Черт... Я уткнулся носом в подушку и с ногами забрался на кровать. Я думал, с появлением денег все проблемы исчезнут далеко и надолго. А вот нет. Все стало еще хуже. Почему все висит на мне? Кстати. В голове промелькнула шальная мысль - если вдруг я окажусь не у дел, не будет ни славы, ни, следовательно, денег, ни проблем. Разве мне не наплевать, кто там про меня что говорит? Кажется, это разумно. Известность у меня есть, хоть какая-никакая, деньги зарабатывать буду ровно столько, сколько понадобится на жизнь мне и Наннерль, и все будет хорошо. Я внезапно разозлился сам на себя. Я уже думаю так, как будто меня Антонио бросил. Хотя это я сейчас его мучаю. Опять. Что ж я за человек такой! Раздраженный, я стукнул кулаком по одеялу. - Твоя комната, - прозвучал голос над моим ухом. Я дернулся - не услышал, как Антонио вошел. Кровать прогнулась - присел рядом... Я поймал себя на мысли, что ловлю каждое его движение и каждый звук. - Вольфганг... - Хватит говорить! Я и так знаю, что я Вольфганг. Уже семнадцать с половиной лет как Вольфганг, Иоганн Амадей! Помолчи. Я запутался. Антонио лег рядом и обнял меня, шепча на ухо какую-то ласковую чепуху, да еще и таким голосом, что я с трудом верил, что это мне говорит пафосный итальянец, даже плюнуть не могущий без шика. - Кто ты, и куда ты дел моего Антонио, - пробормотал я, уткнувшись носом в его шею. Он фыркнул. - Слышь ты! - я ткнул его кулаком в ребра, на что он захихикал и застонал одновременно, - эй! Антонио Сальери! - Скоро уже двадцать три года как Антонио Сальери, - промурлыкал он, копируя мой тон. - Ами, чего ты боишься? - Тебя, - честно ответил я, - положа руку на сердце, Антонио, если ты вдруг исчезнешь, я без тебя не выдержу. Очень верное сравнение любви и сердца со стрелой. Вонзиться вонзилась, а вырывать ее оттуда больно. Не. Хочу. Ничего. Вырывать, - произнес я по частям. - Уже поздно, Ами. Мы же любим... друг друга, а значит, стрела прочно засела внутри. Я свою не трогаю, а ты как будто любишь побередить раны, подергать эту стрелу, чтобы взлелеять свою боль. Странный ты человек. - Как будто у меня нет оснований тебе не верить! - вспылил я, - ты спал даже с моим помощником! - Это прямо удар на поражение, - обиделся Антонио, - это было давно и неправда! Я не спал ни с кем с тех пор, как мы с тобой стали парой... А раньше что было - какая разница? - У меня возникает подозрение, опасение, что со мной будет так же, как было "раньше", - съехидничал я. - Если это что-то изменит, что я никого никогда не завоевывал, только тебя, только тебя так. Можешь списать это на повышенную сексуальную активность или гормоны. Я же никого не любил до того, как повстречал тебя. - Не самые приятные вещи для того, чтобы услышать. С каждым твоим словом я все больше не верю, - пробормотал я, отворачиваясь. - Хотя я рассказываю тебе правду? - Откуда мне знать, что ты мне рассказываешь... Я обнял самого себя руками и поджал коленки, всем своим видом показывая, что разговаривать не намерен. На самом деле надо было. Очень надо прояснить все и понять, наконец, все и дать ответ - нет или да, чтобы без сомнений, вот прям как перед брачным алтарем! Я вздохнул. Ну и сравнение. - Спать хочешь? - Хочу. И буду. - Я могу здесь побыть? - Конечно, можешь... САЛЬЕРИ Я просто не мог понять, что это было. Почему в этот день Ами внезапно вспомнил о моих исторических похождениях и славе ловеласа? Почему вдруг решил, что в один не очень прекрасный день, недельки через две, я решу, что все, он мне надоел, и мне пора искать новых приключений? Я знаю, что основания у него есть, но раньше Ами это ничуть не смущало. Если бы можно было отмотать все назад и не привозить Ами домой в ту ночь... нет, еще дальше назад, и вообще не знакомиться с этой Стефани... От женщин всегда одни проблемы! Я фыркнул и покачал головой. Все же, винить некого, кроме самого себя. Особенно в том, что мой Ами ведет себя, как незнакомец, отчужденно. Что же я ему такого сделал? Где конкретно оступился, и когда началось это отчуждение? Я осторожно встал с постели, стараясь не потревожить заснувшего юношу, и выбрал себе книгу, стоявшую на одной из полок. Сейчас мало у кого есть много книг, а у Ами, наверное, и это количество трудно сохранять, они ведь снимают квартиру, в случае переезда было бы хлопотно таскать за собой книги. Практически никакой учебной литературы, лишь один учебник, как ни странно, под названием "Право". Наверное, это не его. Было зато много художественной литературы. Андрэ Нортон, Урсула ле Гуин, Жюль Верн... Сказки и фантастика. У меня было много книг, но вот фантастики было чуть. Пока он спит, я могу заняться своими делами, надо не забыть его через часа три-четыре разбудить, иначе голова разболится... Я потер виски и тяжко вздохнул. Все запуталось... Я ни с одним из своих сексуальных партнеров не строил отношений. Бывало, что с официальными пассиями, которых было всего пять, включая Стефани, у меня был секс, но суть ведь в чем? Я не пытался найти любовь. Кстати, наверное, это был инстинкт самосохранения - любовь сама меня настигла после двадцати двух лет побега, а вместе с ней меня настигли и неприятности по всем фронтам. Через неделю - отправка в первый из городов, Лион, и тогда вряд ли у меня получится все решить. Нужно все уладить до поездки. И самым прекрасным решением будет убедить Ами в том, что я полностью искренен перед ним, а не играю какую-то абсурдную постановку. А потом все будет хорошо. На минутку я позволил себе представить, что было бы, если бы вся моя жизнь, вообще вся, прошла бы рядом с Ами. Отторжения эта мысль не вызвала - только удовольствие и приятную дрожь во всем теле... Это же было замечательно! Я опустился на корточки перед постелью, вглядываясь в сонное лицо Амадея. Выражение его не было безмятежным и спокойным, как это обычно бывает у спящих, скорее, было похоже, будто он просто закрыл глаза, чтобы решить сложную математическую задачу - его брови были чуть нахмурены, губы поджаты, глаза зажмурены. Дела могут подождать. А я чувствую приступы неконтролируемой нежности к этому юному чудесному созданию. Я улегся рядом с ним, и обнимал его, целовал светлую макушку и перебирал волосы, пока сам не задремал рядом. *** Разбудили нас веселые голоса и смех в прихожей. Я первым делом потянулся к тумбочке с телефоном, забыв, что это не мой дом, и что тумбочки в искомом мною месте нет, потом вспомнил, что я не у себя дома. Почему-то спросонья мое сознание решило, что нужно оказаться как можно дальше от Ами, чтобы не застукали, что мы спали вместе (хотя и никакого беспредела не творили), видимо, сказались впечатления от событий последних дней. Дверь отворилась, когда я, нахохленный и взъерошенный, с ногами забрался на стул и ошалелыми глазами глядел на физиономию осмелившегося потревожить наш покой. Амадей сонно заворочался, приоткрыв один глаз и выискивая меня взглядом. Наверное, я совсем дико выглядел, потому что он рассмеялся - хрипло, ото сна... Я успокоился и слез со стула. Неожиданными гостями оказались Наннерль и ее молодой человек. По виду - мой ровесник, может, младше. Я узнал в нем парня, которого увидел на том вечере, когда познакомился с Ами. - А, жених! - сказала Наннерль, случайно скопировав своего отца, - здрасти. Мы вас тут ничем ни от чего случаем не отвлекли? - Нет, - поспешно сказал Ами, - нет, мы просто спали.... То есть, я имею в виду сон. Совсем сон, - смутившись, пролепетал он. - Боже, - сказал я, - сколько времени? Я хотел тебя разбудить часа в четыре... - Сейчас три, расслабься, герой, - бросила Наннерль и закрыла дверь. Кажется, это не они нам помешали, а мы им.. Иначе как объяснить ее раздраженный тон? Я выдохнул. Вроде бы раньше она не имела ничего против меня. - Что это было? - спросил Ами, сонно потерев глаза. - Это была твоя сестра, которая меня невзлюбила. - Нен? Странно. Она чуть ли не всеми руками и ногами меня, упирающегося, к тебе толкала. Я промолчал. Мой взгляд зацепился за тонкий шрамик на его лице, тот самый, на брови. - Откуда у тебя это? - я коснулся белой отметины пальцем. - Розочкой рассекли. Вообще хотели глаз вырезать, если я не ошибаюсь. - Розочкой? Как глаз вырезать? - ужаснулся я, - кто? - Ну, когда ты бутылку за горлышко берешь, бьешь ее, остается в твоей руке горлышко и часть самой бутылки, это немного напоминает цветок. Потому и называется розочкой. Таким приемом часто во всяких пьяных потасовках могут воспользоваться. Но мне повезло, просто осколок резанул по брови. Потом охранник вырубил хулигана. А зачем тебе? - спросил он с таким выражением лица, будто рассказывал о том, как муху вчера прибил. - Просто интересно стало, - заторможено произнес я. Не то что я не видел драк и потасовок, но представить Ами в эпицентре боевых действий было просто жутко. - На самом деле, я здорово перепугался, - он легко рассмеялся, - потому что на лице ранки кровоточат достаточно обильно, а мне от испуга и крови показалось, что у меня пол-лица располосовано к чертовой матери, и вообще я умру от потери крови... Тем больше мое удивление было, когда я увидел, что это так, царапинка. Сейчас вообще незаметно. - Незаметно, - эхом откликнулся я, проводя пальцем по белеющему шраму. - Тебе кажется, что он меня портит? - искривил губы в ухмылке Ами. - Нет, ты прекрасен, - честно ответил я, садясь на кровать. - Да что во мне такого? - поморщился он. - Я среднестатистический подросток. - Когда ты безумно влюблен, все становится особенным, - я поджал губы, проводя пальцами по его щеке. - Например? - Ами закусил губу. Ему нравилось - я продолжил. - У тебя чудесные маленькие ушки, - сказал я. Он прыснул. - Я серьезно! Мне безумно нравится. И запястья у тебя тонкие. Очень изящные. Послушай... - Что? - Ты не обидишься, если я скажу, что ты похож на фею? Например, на того принца из сказки про Дюймовочку. Пару секунд он хлопал ресницами, глядя на меня, а потом рассмеялся. - Что? - Получается, ты Дюймовочка! - Я Дюймовочка?! - возмутился я, - да я ни в одном месте не похож на эту тощую лилипутку! - А я? Похож на тощего лилипута? - продолжая хихикать, спросил Моцарт, - Боже... - Не думаю, но на всякий случай... - я оттянул ворот его футболки, заглядывая за нее и пытаясь разглядеть спину. - Что ты делаешь? - Ну, вдруг у тебя крылья режутся? - предположил я, за что мне немедленно сунули кулак под ребра. Я захрипел и завалился на постель. - Будешь знать, как издеваться надо мной! - фыркнул Моцарт. Я притворился мертвым. - Не смешно, не веди себя, как ребенок. Мои губы задрожали, я пытался сдержать улыбку, но, когда уже справился с собой, моей щеки коснулись его пальцы, и улыбка снова появилась на моем лице. - Ты невозможен, - невероятно ласково прокомментировал это Ами. - Все для тебя, - я подмигнул ему и посмурнел. - Ами... - Что? - Скажи мне, что я делаю не так? Почему ты мне перестал доверять. Он отвернулся. Кажется, была на его лице написана некая эмоция, которой я видеть не должен. Я взял его за руку, поднося к своим губам. - Я не перестал тебе доверять, Антонио. Мне попросту страшно, - сказал он, подняв лицо к потолку и изучая люстру. Я не представлял, как тяжело ему далось это признание. - Я понимаю. Мне тоже страшно. - Почему тебе-то страшно? - усмехнулся он. - У тебя все хорошо. Я боюсь, что если ты уйдешь... Я останусь не только у разбитого корыта с разбитыми надеждами, но и с разбитым сердцем. Уж извини за тавтологию и пафос. - Если ты думаешь, что мне нечего терять, то ты ошибаешься, - проговорил я, сжав его руку, - и больше всего на свете я боюсь потерять тебя. Я, как ненужная собака, бегаю вокруг тебя, пытаюсь привлечь внимание, ношусь, преданно заглядывая в глаза, и думаю: «Господи, может, еще не все потеряно, Господи, дай мне шанс!» Ты все, наверное, думаешь, что я во всем лучше тебя, но это не так. Я тебя отпугиваю своенравностью, агрессивностью, через меня сотни людей прошли и протоптались грязными подошвами, оставив эту муть во мне, а я все молюсь, чтобы все эти ужасные вещи, которые я делал, спрятались куда-нибудь в платяной шкаф, как чудовище, и не высовывались оттуда, и прежде всего это мое отношение к тебе и к людям, я не хочу, чтобы ты думал, будто ты вещь для меня. Я не могу... Черт... Объяснить это так трудно... Это все проходящее, только ты один - такой. Вечный. Не только для меня. А я жуткий... Не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу. И я замер, стесненный этим внезапным потоком моих мыслей, вырвавшихся наружу. Он все так же не смотрел на меня, и я тоже отвернулся, начав разглядывать какие-то тетрадки и блокноты. Я думал о том, где бы был сейчас Ами, не узнай мы друг о друге, где был бы я, если бы мы не стали друзьями. И любовниками. Если, увидев его, я увидел внешность, которая показалась мне привлекательной, то, познакомившись поближе, я увидел нечто большее, чем просто красивые глаза или стройная фигура. Хорошее отношение к людям начинается с любви к одному человеку. Потом просто не захочется его разочаровывать. А он всегда был на высоте, такой глупенький, наивный, с принципами и старым воспитанием. Откуда взялась наивность во мне? Откуда появилось спокойствие? Да никогда я за собой такого не помнил, не было этого. - Тонио, - его голос прозвучал как-то совсем тихо и нерешительно, мне даже показалось, что я ослышался. - Что? - Обещай только, что все будет. Все будет - это я понимал. Может, не все хорошо, главное, что будет. То есть, у нас. - Обещаю. Я тебя не подведу, обещаю. - Тебе не следовало бы разбрасываться обещаниями так легко, - ухмыльнулся он. - Ты же сам попросил, к тому же, я уверен в своих словах. - Дураааааааак, - протянул он, толкая меня на постель и ероша волосы. - Ненавижу тебя! Все с ног на голову перевернешь! - Все ради тебя, - ответил я, охая от очередного кулака в ребра, - полегче, парень! Я скоро весь в синяках буду! - Ой, прости-прости, - тут же присмирел он и наклонился надо мной, целуя щеки, - совсем больно? - Немного... Больше неожиданно... - пробормотал я, млея от внезапной ласки, - Ами, ты - чудо. - Все ради тебя, - усмехнулся он, приглаживая мои волосы, - а пошли гулять. - Гулять? - А что? Я так в кино хочу. На "Речного человека". Просто мечтаю. - Это же триллер! - Ну триллер. Не порно же, чему ты удивляешься? - Ну... - явно не лучшее время для того, чтобы признаваться, что я не люблю триллеры. Терпеть не могу. Они ужасны. - Я не особый фанат ужастиков. - Проверим. Будешь визжать на особо страшных моментах и прятать лицо у меня на груди, а я, как настоящий джентльмен, буду тебя потом защищать ото всех ужасов и провожать до дома каждый вечер, - ухмыльнулся он. - Давай лучше я тебя до дома провожу? - недовольно спросил я. - Мы на серьезную и важную тему говорили? - Ну так договорили же, - пожал плечами Ами и придвинулся ближе, добавив: - ты был очень убедителен. - Ты сделаешь это для меня? - я серьезно посмотрел на него, - будешь моим официальным... Парнем... Черт, эти слова говорить ужасно трудно! - Буду, если ты сходишь со мной в кино... - кокетливо промурлыкал он. Я пораженно уставился на него. И этот человек мне только что говорил, как он боится публичных отношений! Видимо, по моему выражению лица Ами понял, о чем я думаю, и тихо рассмеялся: - Я же говорю, ты был очень убедителен... - и внезапно он стал совершенно серьезен. Я замер, ожидая, чего он скажет. - А если правда, Антонио, то мне еще долго будет страшно. Я буду подозревать тебя в каждой мелочи, подстраивать факты под свои теории, я буду ревновать и бояться, потому что я привык жить страхом и неудачами. Мне слишком везет в последнее время, поэтому мне постоянно кажется, что белая полоса кончается где-то рядом, я просто не могу нащупать край. Готовься к истерикам. Смехом и шутками я пытаюсь скрыть волнение, понимаешь? Мне нужно отвлекаться. Иначе я начну злиться на всех. Он рассеянным жестом поправил волосы, взял со стола ободок, повертел в пальцах... Я заметил кое-что за ним. - Это твоя гитара? Та самая? - Что? Это? Да, она. Узнаешь ее? - Можно мне ее? Он достал гитару и передал ее мне. Я устроил ее на колене и только провел большим пальцем по струне, раздумывая. - Ты будешь играть? - спросил он. - Играть? Нет, у меня в голове нет решительно ничего нового, - растерянно отозвался я, - просто хотел подержать в руках этот инструмент. - Зачем тебе иметь что-то в голове, - проворчал Ами, отбирая у меня гитару, - музыка, она вообще-то в другом месте живет! И голова тут совершенно ни при чем. Его пальцы тронули струны, выдавая некий джазовый наигрыш. - Не понимаю, как ты это делаешь, - сказал я, всматриваясь в узкие ладони, - разве не должен быть в голове хоть какой-нибудь рисунок, чтобы перенести его в игру? - Зачем? Я помню, были такие упражнения... - на его лбу появились горизонтальные морщинки – вспоминал, - берешь три-четыре акварельных краски... Делаешь на бумаге здоровенную кляксу, цвета смешиваются, краски текут... А потом обрисовываешь эту кляксу так, чтобы получился красивый цветок. Или платье для девушки. Или бабочка. Не суть, сначала-то была клякса. - Хороший пример. Научишь меня? Ами уставился на меня с неподдельным цинизмом. - И как ты думаешь, я тебя этому научу? Сам учись! - и в следующую секунду уже смеялся. Я встал и подошел к окну, всем видом показывая, что обижен. Через пару секунд мне на пояс легли его ладони. - Ну невозможно этому научить, - сказал он, упираясь макушкой мне между лопаток, - это как научить музыкальному слуху. Он либо есть, либо его нет. Не обижайся. - Я не обижаюсь, я сожалею, что никогда не смогу догнать ваш уровень, маэстро, - проговорил я, ощущая колкую иголочку зависти в сердце. - Ты иногда такой ребенок, - сказал он. - Это я ребенок? Это ты ребенок! - возразил я. - Да, ты ребенок, и то, что ты старше меня, тут не действует. Мне даже хочется утереть тебе слезки и поцеловать в макушку. Правда, ты несколько выше меня, поэтому не дотягиваюсь, - снова засмеялся он. Мне стало немного легче. - Так мы пойдем на фильм? - спросил я. - Я сейчас посмотрю сеансы, хорошо? Подожди немного. Правда, до ближайшего кинотеатра либо пятнадцать минут идти, либо на машине. - Лучше пройдемся. Ладони исчезли, я обернулся - Амадей уже открывал ноутбук. - Ровно через полчаса там идет наш Речной человек, - довольно отозвался он через некоторое время, - пойдем? - Триллеры всегда идут идеально, чтобы я мог на них успеть, - вздохнул я, - пойдем. Только оденься... - У меня скоро будет целая коллекция твоих шарфов и платков, - заметил он, отставив ноутбук и подходя к шкафу, - один точно есть, а еще ты дал мне свою куртку сегодня... - Да хоть весь мой гардероб к себе перетащи, - слабо улыбнулся я. Ами стянул футболку, и я получил несколько ценных мгновений созерцания лопаток, худых плеч и ребер. Видимо, он заметил мой жадный взгляд. - Антонио, отвернись. - Да чего я там не видел! - возмутился я, - я просто ужасаюсь твоей худобе! - Вижу я, как ты ужасаешься. Отвернись, а то я вижу по твоему взгляду, что стоит мне снять штаны, и до кино мы не дойдем. - Шутник, - вздохнул я, отворачиваясь. Через пару минут он был готов - надел джинсы и какую-то странную бесформенную футболку, волосы забрал ободком, а на плечи накинул джинсовую куртку. Мне были торжественно вручены мои же вещи. - Пойдем. Ами выбежал в коридор и усвистал на кухню. Я услышал его голос: - Нен, мы в кино! - На какой фильм? - На Речного человека! - Ами, ну скажи, какой Речной человек? Там возрастное ограничение! - В нашем кинотеатре меня каждый знает, я там в баре попкорн продавал, еще когда со старой квартиры туда ездил. Пропустят. - А если я не пущу? На кухне повисла тишина. Я осмелился заглянуть туда. - Семейные разборки! - кто-то меня щелкнул по носу, и это было настолько неожиданно, что даже в голове зазвенело, и я вздрогнул от возмущенного верещания: - Ненниии!!! Прекрати! - Не вопи. Возвращайся до девяти и отвечай на звонки. - Но Нен, в кино нужно отключать мобильник! - Вот после кино мне и отзвонишься. - Гиперопекунша, - расстроенно отозвался Ами и утек в коридор, ко мне. Хотя через секунду он снова заглянул на кухню: - И не бей его больше! - А то что? - с вызовом отозвалась его сестра. - Плохо будет, - пробурчал Ами и вернулся. - Пойдем, - сказал я. - Прости, - тихо залепетал он, - не больно она тебя? Ох, прости-прости... - он принялся гладить меня по голове и целовать в щеки. Я обнял его за талию, поцеловал в висок и проговорил: - Все хорошо. Мне не оторвало ногу, можешь успокоиться. - Не смешно! - насупился он и пошел обуваться. Мой телефон издал звук пришедшего сообщения. Я глянул на табличку, выплывшую посередине экрана: "Глянь в свой твиттер! Там вы..." Остатки сообщения были проглочены, но я решил потом посмотреть. Мы сейчас вообще опоздаем. - Пойдем, пойдем скорее, - Ами уже надел кеды и пританцовывал на месте. Я тоже обулся, надел многострадальную куртку, и мы вышли на улицу. Твиттер может подождать. АМАДЕЙ В итоге все оказалось не так плохо. Если говорить о фильме, а если говорить о Сальери, то меня вело от его присутствия все больше и больше. Мне кажется, я схожу с ума от него. Мы ведь познакомились совершенно случайно, могли и вовсе не встретиться... И, конечно, пару месяцев назад я и не мог предположить, что могу смутиться от одного слова - главное, чтобы он его сказал. Я будто не касался земли, когда шел рядом. Вот такое счастье нагрянуло, у меня было стойкое ощущение, что все правильно, все на своих местах. Я боялся потерять это ощущение, вернее, понять, что оно было ложным. Я не я. Вместе со вступлением в "звездную" жизнь я столкнулся со многими трудностями. Хотя я не был так популярен, уважаем, любим, как Антонио, я был новичком, неизведанной территорией, вновь прибывшим, люди не знают, как со мной себя вести, и все равно была огромная куча работы для меня. Сейчас я, пожалуй, даже слишком мало ей занимался, ведь все свалилось на меня так сразу. И мне не столько сложно делать, сколько уследить за всем сразу. Я привык справляться один, и теперь боюсь упустить что-то важное из виду, забыть про это, и потом серьезно поплатиться. Мне было страшно, хотя я этого не показывал. Прикусить губу и переть дальше, когда уже в десятый раз пытаешься не допустить ни единой помарки на записи или разодрать веки, чтобы поправили грим и все же снять фрагмент клипа. Репетировать до потери пульса, чтобы быть идеальным, а не просто болтаться на середине. Оттачивать свой музыкальный язык. Прислушиваться к тому, что происходит вокруг. Удерживать в голове свои планы. Встречи с Антонио для меня - как глотки свежего воздуха, но всего времени моей жизни не хватит, чтобы я надышался вдоволь. Мне ужасно хотелось показать, что я не просто особенно удачливый подросток, за которого делают девяносто девять процентов всего, я, правда, стараюсь, и хоть мои шаги семимильные, можно сказать, каждый из них дался мне тяжело. А потом я одергиваю себя и говорю: "Если ты любишь парня, это еще не повод становиться девчонкой!" Наверное, это несправедливо по отношению к девушкам, однако я просто обобщал и продолжал держать планку, делая вид, что все нормально. А когда внезапно появилась эта его пассия, я вдруг понял, что вообще-то, он может меня и оставить. В конце концов, любому человеку нужно продолжение самого себя, отражение, передающееся в будущее. Дети. Однажды я могу дождаться фразы: "Знаешь, я подумал, что нам пора остепениться. Хватит эпатировать публику. Нужно подумать о своем будущем". У меня нет будущего. Я не эпатирую публику. Я никогда не остепенюсь, я останусь вечным ребенком. Вот что я бы сказал. До меня вдруг дошло, что у Антонио чувства ко мне могут быть не вечны. И у меня к нему тоже. Этого никак не проверить, первый запал - всегда яркий и пылающий. А что потом? Я так хотел сказать ему пару слов, и так и не решился. Может, опять боялся, а может, просто счел себя самого слишком гордым. После того, что он сказал мне в моей квартире, мои сомнения угасли. Я не просто нуждался в нем сейчас, я просто не мог представить, что первые семнадцать лет своей никчемной жизни я прожил без него. Я не мог в это поверить. Насчет себя я был уверен. Его я привязать к себе не могу, поэтому иногда возникало желание сказать те слова. Может, глядя в глаза, когда в воздухе - напряженная, серьезная атмосфера. Может, между делом, будто они не имеют особого значения. Может, почти как признание, в минуты краткосрочной нежности, которой я стыдился, будучи на положении "девушки", положении принимающего. Мне хотелось бы как можно чаще обнимать его, целовать, позволять положить голову на плечо, и делать всякие другие вещи, которые положено делать влюбленным, но в голове прочно засел постулат: "Если ты любишь парня, это еще не повод становиться девчонкой...", и в итоге я отдергивал протянутую руку. А он шел навстречу. Он потрясающий. И я точно знаю, что он понимал, что я чувствую, я помню, как он так же стыдился нежности. А я понимаю его. Не оставляй меня, Антонио. *** После просмотра мы сидели в каком-то кафе, в маленькой лоджии с одним столиком и крохотным диванчиком, пили кофе, пьяные. Из окна открывался вид на палисадник, потом - большой город, красивый и причудливый, подвергавшийся яростным атакам летнего ливня. В лоджии стоял практически оглушительный шум от дождя, и было немного холодно. Мы молчали. Нам и так было хорошо. Моя ладонь лежала в его ладони. Руки замерзли, я переплел пальцы и вздохнул. Почему я опять должен подчиняться стереотипам? Почему, если я люблю его, я не могу сказать какую-нибудь глупую нежность на ухо? Потому что парни так не делают? Я поджал губы. Почему не могу, если я хочу? Не имею права? Или я не должен этого желать? Задумчиво проведя второй рукой по челке Антонио и взъерошив ее, я пришел к выводу, что это нравится мне. И это нравится ему. А значит, нужно просто преодолеть ненужный стыд и делать то, что нравится. Касаться, говорить, смотреть. В конце концов, люди остаются там, где их любят. Там, где их ждут. А если и уходят, то иногда возвращаются. - Не оставляй меня, Антонио, - немного тише, чем нужно, и чересчур дрожащим голосом проговорил я, - пожалуйста, - добавил зачем-то. Он посмотрел на меня с толикой недоумения и поцеловал в висок. Стало будто бы теплее. - Не оставлю. Обещаю, малыш. Прежний я, наверное, рассердился на подобную кличку, а может, и обругал бы трехэтажно. Но сейчас я подумал, что мне приятно это слышать. Я его младше - основание есть. Он заботится обо мне, и в таком прозвище даже есть нечто собственническое. Я не против собственничества, только не перестараться. Кажется, он даже вошел во вкус с этими прозвищами, после того, как в первый раз назвал меня солнцем. А от этих слов во мне будто зажигается теплый огонек. И не важно, чем ты его будешь заливать - стыдом, стереотипами, цинизмом - все равно, когда Антонио в следующий раз скажет "малыш", этот огонек опять вспыхнет. И это вовсе не значит, что я стал девчонкой. Ведь каждый человек хочет нежности. Может, одному нужно много, а другому капельку. Кому-то регулярно, а кому-то - спонтанно. Но всем нужно. Мне тоже. - Ты замерз? Все из-за этой погоды. Дать тебе куртку? - Нет уж, альтруист, - рассмеялся я, - лучше обними меня. И мне теплее станет, и ты мерзнуть не будешь.