Маэстро

АМАДЕЙ - Коктейль «Космополитен» и две «Пина Колада», - бросил парень звездной внешности, уделяя мне не больше внимания, чем если я был горшком с цветком. Я послушно записал заказ. Это моя работа, я могу не волноваться на этот счет. Все так, как должно быть. Я старался не бросать слишком пристальный взгляд на спутниц юноши, чтобы не вызвать гнева – большинство реагируют немедленным желанием контакта моего лица с кулаком – как будто я как минимум ощупал их формы. Ревнивые, пошлые самцы… Ненавижу свою работу. Но я, по крайней мере, не девушка. Девчонку каждый обидеть горазд. Многих официанток встречали после вечеринок на работе с тщательно замазанными тональником синяками и опухшими от слез глазами. Один раз девушка – ее звали Мари – пришла со следом удавки на шее. Поэтому я оставил сожаления о работе в элитном клубе и, сохраняя выражение спокойствия на лице, удалился с заказом. Плевать. Никаких эмоций – все держи в себе, а потом можешь выплескивать что хочешь на кого хочешь. Это не так важно. Важно – не ругаться с клиентами. Какая разница, что девяносто девять и девять десятых процентов из них – натуральные гиббоны – никаких манер или приличия. Я уж не говорю о толерантности! - «Космополитен» и две «Пина Колада», - бросил я бармену, прикрепляя листок к заказам. - В последнее время ты много работаешь, - заметил в ответ Луи, доставая бокалы для коктейлей, - ты остаешься даже в несколько смен подряд, Ами. Он достал бутылки, лед, дольки фруктов и ещё дюжину самых невероятных вещей. Я удивлялся, как он мог все это запомнить – рецепты, пропорции… Впрочем, этому специально учатся. Хорошо, что Луи – хороший парень. Как-никак я вижусь с ним чаще всего. В отличие от Жюстин, которую я терпеть не мог. Жирная, злобная мегера, давящая всех работяг в кафе и придирающаяся к каждой мелочи. Конечно, хорошо, когда владелец ресторана стремится к совершенству и идеалу… Но когда мадам придирается даже к цвету глаз или расположению родинок на шее – ну помилуйте, это уже клиника. Но главное… Заработать денег… - Деньги нужны, сам знаешь… У меня больна мать, так что выкручиваюсь, как могу, - я вздохнул и поглядел на звездную пару. Он сидел, сверкая голливудской улыбкой и лоснящейся от ухода кожей, покрытой приятным золотистым загаром из-под солнца солярия, волосы лежали в творческом беспорядке, голубые глаза влажно и соблазнительно блестели в хитром прищуре. Это выглядело бы сексуально, если бы не одна деталь – он не менял этого выражения лица даже когда говорил. Только губы и шевелились. Жуткое зрелище. Две его спутницы – одеты во Fred Betshow, LondonLondon, soSweet и AlbertGiovanni, были увешаны драгоценностями по самые ресницы. Волосы одной были тщательно выцвечены и уложены крупными блестящими кудрями, не оставляющими никакой надежды, что это ее натуральная прическа. Черные волосы второй были подстрижены ровным бобом, оголяющим длинную, тонкую шею и заодно такие же длинные серьги в ушах, состоявшие из ярких розовых перьев в цвет ее платья, торчащих во все стороны, и металлических пластин с черным узором. Девица фривольно закинула стройную ножку на ноги парня, которому было явно все равно, и поглаживала тонкими наманикюренными пальчиками его грудь, иногда порываясь забраться под рубашку. Как это было не в первый раз, мне показалось, что я где-то видел лицо парня. Возможно, на афишах – в рекламе фильмов или чего-то ещё... Часто здесь появляются сынки богатых родителей – бездарности, которых протолкнули в шоубиз. Деньги родителей проматывают, шляясь по безумно дорогим клубам, - молодежь прожигала состояние, которое у них было, а потом оставались ни с чем. За свою жизнь я увидел таких немало, а ведь я прожил так мало! Мне всего… … всего семнадцать лет… Вольфгангу Амадею Моцарту. Моя сестра зарабатывает уроками фортепиано. Я же с трудом уговорил взять несовершеннолетнего себя на работу официантом. Мне тогда было всего шестнадцать. Сейчас семья живет в Париже… Париж – город любви и очарования, неуловимый аромат тонких женских духов и легкий проблеск алого шелкового шарфика вдали… Для меня – город уродов и постоянных насмешек. Город извращенцев. Город маньяков и полноценных уебков. И ещё море неприличных слов, которые я узнал, работая здесь полтора года – на работу вышибал иногда просто залюбуешься, а послушаешь реплики здешних мудаков – уши в трубочку свернутся. Я поставил бокалы на поднос и понес их к столику, стараясь не разлить ни капли. Пункт назначения уже близится, как вдруг нога зацепляется за что-то, и я лечу вперед, вдобавок, увлекаемый тяжестью подносов. Чееоооооооооорт, суки… Бокалы с коктейлями сверкучими катастрофами разбиваются вдребезги, осыпаясь стеклянными грязными каплями на пол, я растянулся на камне, ощущая боль в коленях и груди, и понимаю, что сегодня – не судьба. Да, в этом мире любят делать так – берешь, ставишь подножку официанту, он падает, всем смешно, особенно участникам-устроителям прикола. Мне не полагается возмущаться и жаловаться – ни в коем случае НИКАКИХ эмоций. Строгое табу. Хотя внутри все клокотало от желания хорошенько врезать неизвестному шутнику… Мало того, что придется нести новый заказ, так ещё: 1 – выговор от Жюстин. 2 – вычет из зарплаты стоимости бокалов и коктейлей 3 – жалоба на официанта 4 – убирать все с пола 5 – оставаться в наказание в ночную смену. Впрочем, последнее не в первой… Мне скоро самому придется замазывать тоналкой синяки – под глазами. В голове выстроился наиболее приятный и бесконфликтный алгоритм действий для обоих сторон. Я наскоро убрал осколки и сбегал за тряпкой. Слава богу, Луи мой друг и увидел, что произошло, и приготовил новую порцию коктейлей. Я ринулся к ним и поспешно доставил заказ, извинившись за беспокойство и долгое ожидание перед парнем. - Но это же нечестно! - воскликнула какая-то девица. Черт. Черт, стерва, ты все испортила. Только бы она вовремя заткнулась… Не порть мне ничего… Девушка, кажется, шла с подносом к бару, а теперь сжимала кулаки, нервно переступая с ноги на ногу. Черные волосы, уложенные в аккуратную прическу, очаровательное лицо с обиженным выражением и великолепная фигура груши. - Молчи, дура, твое дело подносы разносить, - парень, что, кажется, подставил мне подножку, рассмеялся. Это был высокий, костлявый брюнет с очаровательно длинными дредами. Хотя он и уговаривал ее замолчать, он явно собирался распалить новенькую официантку и радовался возможности поссориться. Я видел это по его бесстыдному, радостному в своем ехидстве взгляду, шарящему по фигуре официантки. - Урод, если ты думаешь, что тебе можно делать все, если ты любимый папенькин сынок, то ты ошибаешься! Думаешь, легко работать? – взвизгнула девица. Интересно, сколько ее учили вести себя с клиентами? Вот идиотка тупая… Она вообще, что ли, с катушек съехала? Впрочем, внутри просыпалось удовлетворение от того, что хоть кто-то выскажет этим напыщенным идиотам все, что мы все о них думаем. - Заткнись, кобыла! – рявкнул парень и отвернулся, всем своим видом выражая презрение. Девчонка дернула себя за короткую прядь и влепила ему звонкую пощечину. Несомненно, она уже уволена десять раз… Я выругался про себя. Ещё и меня подставляет!.. Так, кажется, дело принимает нешуточный оборот. Лучше мне вмешаться… Иначе она пополнит собой ряды избитых, а девушек шрамы не украшают. Я кинул взгляд на Пьера и Марка – те уже были готовы вмешаться, и подошел к мужчине, который подсек официантку и повалил ее на стол. Парень с двумя куклами наблюдал за этой сценой со скучающим видом программиста, увидевшего паука. Никакого интереса. И кажется, даже если парень прямо на глазах у всех изнасиловал бы девушку, выражение на его лице не изменилось бы. Я был уверен, что это лицо имело тенденцию к изменениям только перед камерой. Мудак. Мог бы и помочь! Девица явно была посимпатичнее тех, что облепили его с обеих сторон – причем, в отличие от последних, натуральной красотой ухоженной девушки, а не этих дурацких кукол, надувших себе силиконом все, что можно. Тощий, который повалил официантку на стол и методично выкручивал ее руку, не заметил меня. Девушка тихо визжала от боли. Я положил руку ему на плечо, и произнес на ухо: - Отпустите ее. Мы возместим вам ущерб. - Отвянь, парень. Она сама мне возместит ущерб своей задницей! – тощий плюнул, но все же отпустил ее. -Желаете увидеть администрацию? - предложил я. - Иди нах, - он оттолкнул меня, и я отшатнулся. Тут девчонка, (я ей уже сам бы руки и ноги пооткручивал – ну какого пресвятого Марка она лезет не в свое дело?...) эта ненормальная, буйнопомешанная идиотка, пнула каблуком парня прямо в… я зажмурился. Тонкий девичий писк пронесся по бару, заглушаемый громкой музыкой. Парень скорчился от боли, официантка (уволена 255 раз + билет) вжалась в стол, тихо вереща (нахуй тогда делала, если не хотела?...) и извинялась. Парень взревел и бросился на нее. Я еле успел встрять, прежде чем его кулаки обрушились на хрупкую фигурку. Черт, черт, черт, что же теперь делать… Из-за этой идиотки мы все попали впросак… Мне конец. Разум лихорадочно метался, пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации. Хладнокровие перестало помогать… Краем глаза я увидел, как Пьер и Марк спешат к нам. На периферии сознания понял, что меня под ругательства свирепой Жюстин выкидывают вместе с дурой и тощим парнем вон из заведения. Эй, стойте! Я же ничего не сделал!... Впрочем… Все равно, это было безумно. Черт, черт, черт… Чем теперь платить за квартиру? А Наннерль? Что она скажет? Так было трудно получить эту работу!.... Бляяяяя… Тощий парень уже умотал. Ну и ладно. Я поднялся с пола, потирая саднившую задницу, достал пачку сигарет и закурил. - Ну спасибо тебе. Удружила. - Думаешь, лучше было бы, чтобы он вот так все и делал? – буркнула девица. Я затянулся. - Ты вообще когда-нибудь работала, дамочка? Тебя в детстве не учили не лезть в чужие дела? - Но это было нечестно! У тебя были бы неприятности! - А сейчас, по-твоему, у меня их нет? Я скептически посмотрел на нее. Удивился. Кажется, она не шутит. Девчонка была на грани нервного срыва – небось перепугалась, когда ее тот мудила скрутил. Губы скривились и дрожали, говорила, будто пытаясь сдержать злые слезы. - То есть, ты думаешь, что лучше мне быть без работы, чем с. Замечательно. Тебе самой сколько лет? - Девятнадцать… - А мне, бля, семнадцать! Я несовершеннолетний, и мне трудно найти работу, чтобы жить самому и содержать больную мать! Тебе урок на будущее… Не лезь в чужие дела, короче… - Прости… Девушка всхлипнула и покосилась на меня. В чем-то я был ей благодарен. Жизнь научила меня смотреть на вещи со всех сторон – и находить положительные. Возможно, я смогу найти другую работу. Менее «несправедливую». Может, за те дни, когда я ее буду искать – высплюсь хотя бы. Возможно, я найду работу с меньшей зарплатой. А может, с большей. А может, пойду на улицу музыкантом. Гитара-то есть – старый подарок сестры на день рождения уже десять лет назад… Латаная-перелатаная, но замечательная, крепкая гитара, с новыми струнами – недавно купил на премию – и любимая. Горячо любимая гитара. Сколько бы я ни менял струны – она звучала тепло. Тепло и нежно. Я будто чувствовал ласку и заботу старшей сестры – она всегда знает, что мне подарить… Это чудесная гитара. Я устремил свой взгляд в небо. Ну, хотя бы не нужно будет смотреть на напыщенных богатеньких ублюдков, которые считают нужным взять и испортить твою жизнь. А драпать от полицейских я умею. Вполне возможно, что я могу попробовать себя на тотализаторе – в баскетбол я играю неплохо… И, может…? Ох… Нет. Сначала нужно попытаться найти работу. Остальное я всегда успею попробовать. - Ты здесь долго сидеть будешь? - А мне идти некуда… Я поразился. - Это как – некуда? - Я из дому убежала… - Ну так вернись. Повезет ещё, если ты не сдохнешь и тебя не изнасилуют. - Я не могу… - Черт, ты что, вообще на всю голову чокнутая? – разозлился я. – Что ты тогда тут делаешь? - Я согласилась работать за еду и за ночлег на складе, - шмыгнула девица и расплакалась. Ну наконец-то. Терпеть не могу девчонок, которые до последнего корчат рожи и пытаются тебя разжалобить. - Ну и что ты тогда полезла за меня заступаться, если это мне было не нужно – раз, ты меня не знаешь вообще – два, и ты сама вылетела с работы – три! - Ты мне просто нравишься… Я ошалел совсем. Нашла удобный способ сделать мне признание, а заодно устроить медвежью услугу. Ну спасибо. - И что мне с тобой делать? – я задал вопрос скорее в никуда, чем девушке. - Не знаааааааюуууууу, - захныкала она. - Как тебя зовут-то хоть? - Элоизия… - Элоизия, значит… Я Вольфганг. Амадей. - Я знаю… - Ну и почему ты не можешь вернуться домой? - Там папа… - У меня тоже дома папа, но у меня есть уважительная причина не бывать дома. - Он меня петь заставляет… - А ты что, поешь? - Я люблю петь, но не ту скучную мрачную белиберду. - Нашла из-за чего убегать из дома. - Я потом вернусь… Когда он поймет, что я не хочу быть оперной певичкой. Я хочу быть рок-звездой! - И соглашаешься работать за поесть и за поспать. Тебе уже девятнадцать, детка! - Вот я и ушла. Сказала, что буду жить самостоятельно… - Вкалывать, получается, собралась на двух работах? - Так жить пока не на что… - Ладно. Поживи у меня, - я чувствовал, что я пожалею об этом, но оставить ее на улице я не мог. К тому же… Вряд ли она попытается «отблагодарить» меня своим телом. У нее повышенное чувство справедливости. – Только не втягивай меня в свои семейные дрязги! - Хорошо… О, спасибо! – она засияла от радости. На ее хорошеньком личике с чуть вздернутым носиком это смотрелось просто умилительно – заплаканные, мокрые щеки и сверкающие от счастья глаза. - Пошли… Покажу, где живу. Я вообще с сестрой живу, так что не пугайся. Можем тебя приютить на пару дней. Может, дольше. Господи, за что я такой сердобольный… Я раздавил сигарету о каменный бордюр и кинул окурок в урну. Надо бросать курить… Элоизия поднялась и, цокая каблучками пошла за мной. Мой дом находился совсем недалеко от бывшего места работы. Из-за недосыпа я часто мог опоздать, но если опаздывать – так пусть ненадолго. Идти было всего пять минут – свернуть от шумного проспекта и пройти во двор. Пятиэтажные домики, которые там ютятся, с закрытыми фанерой окнами, с драными занавесками, с вывешенным бельем – да, я тут живу. Мое окно такое же, закрытое доской, чтобы не слишком сильно дуло. Я открыл дверь подъезда и оглянулся – консьержки не было видно. Она и так полагала меня сосредоточением греха и порока, а теперь, когда я привел в дом девушку («баб-проституток водишь!!!...» - так бы и завизжала) она бы точно меня извела бы. Я тихонько подозвал Элоизию, и она прошмыгнула – молодец, мгновенно смекнула, что к чему. Раньше бы так. Я взлетел на третий этаж, не дожидаясь своей спутницы – в конце концов, это она мне обязана тысячу раз, а не я ей, и вообще я не знаю, почему я это все затеял, так что пусть топает. Где же эти чертовы ключи?... Я чертыхнулся и вспомнил, что они в куртке, которую я оставил в гардеробе. Завтра вернусь и заберу свои вещи. Я позвонил в звонок – Наннерль могла и задержаться, но будем надеяться, что она дома. Слава богу, послышался звяк внутренней двери и голос сестры: - Кто там? - Это я, Вольфганг, я просто ключи забыл на работе… - я вздохнул, предполагая долгое объяснение. - А, сейчас открою… Чего такой грустный? – пока сестра возилась с ключами и открывала дверь, моя спутница добралась наконец до меня. Впрочем, на ее каблуках на нашей лестнице ногу свернешь. - Уволили. Надо что-нибудь придумать. А этой милашке, которую уволили заодно со мной, ещё и ночевать негде. История долгая, можно она у нас перекантуется пару дней? – я выпалил сие, не давая Наннерль опомниться. - Блин, ну ты влип, - она наконец открыла дверь и посмотрела на меня и на виновницу моего увольнения. – Прошу. Только у нас тесно. Я не против, но, Вольфганг… - Вот она, - я ткнул пальцем в Элоизию, - ответит на все твои вопросы, Ненни. Поспрашивай ее. Она у нас умная… Наннерль поперхнулась и отступила, впуская в квартиру меня, а заодно и изрядно струхнувшую официантку. Та бледнела и порывалась что-то сказать, но начинала заикаться и умолкала, опустив глаза. Сестра, словно рентгеном, пристальным взглядом осматривала фигурку девушки, составляя свое мнение о сей особе. И наконец… - Господи, и в этих непозволительно коротких юбках щеголяют серьезные барышни в ресторанах! – ахнула Ненни, оглядывая униформу. – Ты официантка? О боже… Слава богу, ты, Вольфганг, в этом не ходишь! Я представил себя в ультра-супер-мега-сверх короткой юбке официантки вместо брюк и фартучка, который я носил. Униформа официанток была фривольной – но им и делать было нужно больше, поэтому все девушки носили блузку, завязывающуюся под грудью узелком, и, следовательно, весьма подчеркивающую формы девушек и юбочки, больше напоминающие широкие пояса. Конечно, не так все было откровенно, но места для воображения оставалось мало. Одно из требований к официанткам – чтобы они всегда хорошо выглядели. И имели хорошую фигуру. Несчастные девочки. Действительно, хорошо, что к парням такого требования не предъявляли… Я бы загрыз любого на месте, кто попытался бы запустить руку мне за пояс – а с девушками это случалось часто. Вот и Элоизия сияла стройными загорелыми ножками – едва заметный загар, натуральный, - и плоским открытым животом. У нее были красивой формы бедра, и наверное… И наверное, только из-за этого эту идиотку взяли на работу! Я нахмурился и разделся, сбрасывая свою рубашку – форму официанта – завтра все верну, и надел свои горячо обожаемые драные джинсы с футболкой. Не то что эти жесткие крахмаленые воротнички. Хотя мне грех жаловаться. Слава богу, среди клиентов не часто встречаются извращенцы, старающиеся оценить формы мальчиков на ощупь, и тем более решающиеся это сделать на виду… Мне пока ни одного не попалось, а вот моему бывшему коллеге Ксавье – наоборот, часто попадалось… Ох… Я устал… Внезапно заболел бок – кажется, я им немного приложился, когда меня выпроводили из клуба. Могли бы и помягче обойтись! На кухне слышался разговор Ненни и Элоизии – кажется, наш Штирлиц в штатском устроил полноценный допрос с очной ставкой. Я осторожно высунул нос на кухню, потом, поняв, что откусывать его никто не собирается, зашел полностью. Ненни оглянулась на меня и снова обратила свое внимание на Элоизию. Несчастная девица сидела, скрестив ноги и засунув между коленками руки, вся сжалась и как-то пригнула голову к плечам. Ишь, тощего мудака не особо-то и испугалась, а мою сестру боится. Ещё бы. Тогда проблема была довольно эфемерной, и ситуация позволяла разгуляться языку, руке, а затем и ноге, а теперь от нас зависело, где она будет переночевываться. На улице жить никому не хочется… Это я по себе знал. - Ненни, оставь ее. Ничего не поделаешь… Ругать ее бесполезно, лучше пойди и поучись, дорогая, - я положил руку на ее плечо, - у тебя скоро сессия, не так ли? И улыбнулся. Сестра взмахнула светлыми кудрями и улыбнулась в ответ. - Но Вольфганг… Моих уроков с трудом хватит, чтобы прокормить нас обоих… Да ещё и Элли… И вдобавок, наша мама! - Я найду другую работу. А ты, если хочешь здесь пожить, можешь помогать Ненни и мне с домашними обязанностями, - предложил я. Вообще, было довольно странно девице предлагать работу по дому, но она тут не дармоедничать приперлась. Пусть хоть что-то делает. Эта груша в юбке посмотрела на меня огромными благодарными глазищами, блестящими от слез. Господи, кого я нашел… Вы только посмотрите на ее руки! Тонкие, холеные пальчики с аккуратным маникюром, ноготки выкрашены в темно-фиолетовый цвет, волосы тщательно уложены в прическу, ресницы – не накрашены, тушь бы потекла, но человек, способный отрастить такие ресницы – работать не может априори! А ее ноги! Да она ж без каблуков вообще наверное, ходить не приучена. Любимое дитя в своей семье. Причем, не сказал бы, что она богата. Нет, она просто самая любимая и нихрена не делает. Долгожданное чадо – самое старшее и оттого самое любимое. Ничего. Два денька поживет, освоится. - Так, я пошел спать. Разбудите меня завтра в шесть… Я отнесу форму Жюстин и заберу свои вещи. Элоизия… На тебе, Ненни, размести ее у окна, можно там разложить кресло. Сегодня тепло, поди, не простынет. - Даже не знаю, как вас благодарить, - прошептала девица. - Что, даже чаю не выпьешь? – спросила Наннерль, ставя на огонь доисторический агрегат для кипячения воды. - Нет, спасибо… Я просто устал. Сейчас поищу работы для студентов и лягу спать. Я пошел в свою комнату и достал айпад. На компьютер у нас не хватало денег, а эту новую игрушку я выменял у друга. Правда, «яблоко» было немного покоцанным и поцарапанным – но экран не треснут (меня всегда это страшно бесило) и функционировал наш связной нормально – ну, изредка зависал. Я залез в WiFi, который шел от ближайшего кафе (он же бесплатный, можно и поюзать) и зашел на сайт работы. Тут работа была для школьников и для студентов, и для людей с ограниченными возможностями. На дому, гибкий график, льготы, пропуски – всяческие поблажки для работящих за то, что за работу выплачивается неполная зарплата. Но хоть какая-то. Если бегать с доставками… Я промотал страницу вниз. Десять евро в день – за двенадцать пунктов. Вполне можно взять. Если я раздобуду велосипед… Черт, это работа только для студентов. Я не студент, а только… Всего лишь… Да никто. Не студент, и даже не школьник, у меня нет полного среднего образования, я нигде не учусь, у меня из документов – только паспорт, по сути… И вообще я идиот. Я даже в школе только девять классов проучился, а во Франции вообще идиотская система образования! Я закусил губу. Только Ненни смогла поступить в университет, потому что у нее окончено среднее образование. Полностью… Мое годилось только для колледжа. В университет путь закрыт… И вот, я уже полтора года бегаю на всяких работах… Чаще всего я шел на работу для школьников и убеждал работодателей, что меня нужно, очень нужно принять на работу, потому что мама больная, сам я живу-прозябаю в каморке, сестра не может закончить образование… И помогите, пожалуйста, терплю бедственное положение. Многие соглашались закрыть глаза на то, что у меня нет документов об обучении и что я несовершеннолетний. Вот минет мне восемнадцать лет, и я смогу устраиваться на другие работы. Возможно, стоит попытаться устроиться туда, где можно продвинуться по карьерной лестнице… А пока, когда я ещё только-только семнадцатилетний, мне придется брать свою гитару и идти на улицу. Я захлопнул футляр айпада и ушел в ванную. Осмотрел себя. Чертыхнулся. Как мне не хотелось этого! Моя внешность была девической – лучше и не скажешь. Хрупкая фигура, длинные ноги, стройная талия – щуплый, тощий, да и невысок… А светлые волосы? Как у сестры… Я бы хотел быть таким мощным, сильным брюнетом, одним из тех, что играют в боевиках. Пусть не звездной внешности – но не это смазливое лицо с пухлыми по-женски губами, с распахнутыми глазами и тонкими, изящными чертами… Это просто отвратительно! Я же никогда не буду нормальным мужчиной! Я поднял руки и напряг мышцы. Бля. Ничего не выйдет – мои бицепсы просто не склонны к тому, чтобы быть накачанными. Я был красив, я не спорю. Но эту красивую внешность я бы отдал за физическую силу. А так на меня только проблемы вроде груши в юбке вешаются. Влюбляются. И почему девушкам нравятся такие… андрогинного типа мальчики? Я ведь младше ее на два года! Родительский рефлекс включился? Я вышел из ванной – Ненни и Элли ещё сидели и распивали чаи -, устало бухнулся на свою кровать и уже лежа начал раздеваться. Вставать завтра вообще не хотелось, не говоря уже о том, чтобы вставать рано, да ещё и куда-то идти, но ничего не поделаешь. Вот бы полежать хотя бы один денек до десяти… Какое это было бы блаженство… Я мигнул, и хотя мои глаза ещё были открыты, я чувствовал, как зрачки медленно закатываются, и я уже засыпаю – и поспешно схлопнул веки на иссохнувшей склере. Поморщился. Этот сигаретный дым, алкогольные пары ели мне глаза… А впрочем… меня там уже нет… Я провалился в сон, такой безумно блаженный, что хотелось не вставать - никогда… Никуда не идти и нигде не быть… АНТОНИО - Плевать. Я не хочу участвовать в Утренней Звезде. Я шел по лестнице своего особняка, стараясь скрыться от продюсера. - Но месье… - Синьор. Я не хочу, чтобы ко мне обращались по-французски. То, что я сейчас во Франции, не делает меня французом! – я обернулся и схватил назойливого офисного комара за лацканы его дорогого клетчатого пиджака. – И послушай сюда, жаба… Я от вас не завишу… Я не хочу опускаться до уровня поп-звезд-малолеток. Я – элита. Не фальшивая херовая попса. Я – альтернативный рок. Я понимаю все требования. Я раскручен. Я богат, и это не от вас зависит. И я сказал свое мнение. Я… - я достал сигарету изо рта, чтобы этому ублюдку было все понятно до последнего слова, - НЕ. БУДУ. УЧАСТВОВАТЬ, - и потушил ее о ткань его одежды. Продюсер взвизгнул и вырвался из моих рук. - Синьор Сальери! Мы расторгнем контракт! - Я плевал на вас. Я найду другое агентство. Деньги у меня есть, а под моими дверями толпа продюсеров, желающих получить меня. Отвянь, пупс. Сам подумай, что в твоих предложениях не так. Теряешь хватку! – я ухмыльнулся, потянул толстую рожу за щеку и развернулся, выбросив потушенную сигарету. Потом служанки уберут. Мне плевать, что там хотят мои продюсеры. Мне главное, чтобы моя музыка была понята моими поклонниками. Я не хочу участвовать в мероприятиях с подобными Хастину Миберу ублюдками, которые только порочат музыку. Честно говоря, на улице больше достойных музыкантов, чем на эстраде этого времени. И этим парням недостает смелости даже, чтобы написать дерзкий текст, терзающий души. Они способны только на сопливые розовые слюни и ванильные страдания о любви. Я знал, что моя музыка хороша. Я знал, что у меня талант, и я знаю, что я не преувеличиваю и не преуменьшаю. Я просто мыслю здраво. Я велел двум слугам (вечно не могу запомнить их имен, Стивен их так быстро меняет!) удалить назойливого Хальбаффера из особняка. Тот вынужден был удалиться… Хочу кофе… АМАДЕЙ Я проснулся от того, что с кухни доносился запах кофе, а самого меня трясли за плечо. - Вольфганг… Просыпайся… - передо мной возникли огромные глазищи Элоизии, обрамленные длинными закрученными ресницами. Сперва мне показалось, что на меня глядит какой-то пес, и я вскрикнул спросонья. Девушка поспешно отошла. Я заметил, что на ней надеты шорты моей сестры, в обтяжку сидящие на ее бедрах (Ненни была узенькой и хрупкой) и просторной кофте с молнией с надписью «MonkeyMonkey». Надпись Элли подходила определенно куда больше, чем моей сестре, и я усмехнулся. - И тебе доброго утречка. Элли сидела и пялилась на меня, счастливо улыбаясь. Ну что, так и будем сидеть? Может, ещё свет зажжем, чтобы все видно было? Наконец, я не вытерпел. - Слушай, я одеться хочу. Может, выйдешь или тебя голый парень не смущает? - Ой! Элоизия вскочила и, поспешно извиняясь, выскочила из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я потер виски и застонал – от недосыпа болела голова. Жутко хотелось курить и кофе. Ох черт… Ещё переться через проспект в кафе… Ладно. Кажется, сегодня начинается первый день моей бродяжнической жизни. Я надел черные джинсы и черную футболку – день обещал быть жарким, и я ещё отрыл в шкафу кепку. На кухне меня ждали Ненни и Элоизия – уже на ногах. Ненни варила кофе – она знала, как он мне необходим по утрам, и я ощутил безумную благодарность ей. В который раз… - С добрым утром. Как спалось? – я принял чашку обжигающего напитка из рук сестры и пригубил – и конечно, тут же облизнулся, и начал дуть на горячий напиток. - Очень хорошо, спасибо, что приютили, - вежливо отозвалась Элли, Ненни просто кивнула. - Ты придумал, что делать, Ами? – спросила Ненни, взяв свою чашку кофе. Элли не решалась попросить себе кофе, хотя ей явно хотелось. - Думаю, может, опять музыку на улицах играть… - пожал плечами, - ты же так делала. - Ага, и потом от полицаев мотала, - засмеялась Наннерль и убрала одну прядку светлых волнистых волос – как у меня – со лба. Я тоже вспомнил тот эпизод, когда Ненни прибежала домой, вся запыхавшаяся, и пришел полицай. Я быстро сообразил, что делать, сказал, что снимаю квартиру один, и что девушка здесь не пробегала. Бог видит, я чуть не умер со страху! Но полицай отвязался и ушел. - Ничего, я бегаю быстрее тебя. - Не оплошай, мой мальчик, - она улыбнулась и ласково потрепала меня по щеке. Я снова посмотрел на Элли. - Слушай, если хочешь кофе, то просто скажи. Мы тебя голодную не оставим. - Она уже позавтракала, я сделала ей пару тостов… Ты кофе хочешь? – спросила сестра Элоизию, и та кивнула, замявшись и покраснев. - Ты чего? - Я никогда не пробовала кофе… - Тогда и не надо. Гадость жуткая, потом заречешься пробовать, а потом будешь пить, как не в себя, - бросил я. - Мне говорили, оно горькое. Но тогда почему его все пьют? - Сначала – потому что бодрит. Потом – потому что привыкаешь, - я вздохнул и налил ей кофе из джезвы. – Бери чашку, чудо в перьях. Если горько, могу положить сахар. Она кивнула, и я бросил пару ложек сахара в кофе. АНТОНИО - Стивен! Уволь этих придурков! Я уже сто раз говорил, кофе не Abendi, а дорогой Fuhrase!!! Они что, дебилы!?!? – я швырнул чашку с кофе в дверь. Горячий напиток выплеснулся на дорогой ковер, фарфоровая чашка с жалким хрустом разбилась о дерево. Осколки жалобно хрупнули, упав на пол. - Завтракать не буду, аппетит пропал. И пусть хоть раз положат мне рафинад в чашку! Не две ложки сахара, а полторы! Черт возьми, даже те уроды, что были раньше, готовили лучше… Я накинул черную куртку на плечи и, не дожидаясь комментариев дворецкого, вышел из комнаты. Слава богу, этот урод Хальбаффен ушел отсюда. Аппетит действительно пропал, но голод остался, поэтому я взял с подноса орех и закинул его себе в рот. - Стивен, какие у меня сегодня дела? - Интервью с Элизабет Декстер, сэр. И встреча насчет оформления вашего фанклуба с месье Карлом Фронтез. После обеда – благотворительный вечер для ваших фанатов и раздача автографов. - Отмени автографы и эту идиотку Декстер. Нет никакого желания видеть ее обгрызенные ногти. Мерзость! И пусть уберут разлитый кофе и осколки. И ах да… Замени сервиз. Этот мне надоел. Терпеть не могу цветы на фарфоре! Никогда чтобы их не видел. Купи простой, с синей полосой. И чтобы без золотых и серебряных каемочек, они меня бесят! Так пошло… Я развернулся на каблуках и пошел на прогулку. Надеюсь, меня никто не узнает… Раннее утро… АМАДЕЙ Приятный холодок начинающегося утра бодрил. Я остановился у подъезда, поправил чехол с гитарой и достал пачку. Только одна – надо бы уже бросить курить… Я защелкал испускающей дух зажигалкой, затлил кончик сигареты и затянулся – жадно, потому что внезапно хотелось наполнить легкие табачным дымом. Ужасно хотелось. Невозможно хотелось. - Ты куришь? – Элоизия незаметно материализовалась рядом. - Нет, пальмы выкапываю. А ты чего? Дома бы сидела… - Мне тоже надо забрать свои вещи… Я с тобой иду. - Ох… Ну ладно. Груша в юбке очаровательно взмахнула своими ресницами и поцеловала меня в щечку. Я поморщился. - Без нежностей. - Ладно-ладно… Но она все равно была чрезвычайно довольна и опустила глаза, зардевшись и радуясь, что я не успел принять никаких мер по сопротивлению. Я потушил сигарету прямо пальцами, жесткими от постоянного соприкосновения со струнами – подушечки были изрезаны с раннего детства, и теперь, кроме струн, не могли чувствовать абсолютно ничего. Никаких прикосновений… Я вздохнул. Эта маленькая деталь была моей печалью и гордостью одновременно, как гордится, наверное, ветеран своими шрамами – и с печалью вспоминает то время, когда он их получил. - Пошли, - я опять поправил гитару и вышел на проспект. Груша в юбке старалась поспевать за мной на своих невозможно длинных каблуках, и мы довольно быстро добрались до ресторана. АНТОНИО -Мне не нужно это. Вы понимаете, что мне это не нуж-но, - по слогам твердил я, стараясь отвертеться от рекламщицы, предлагающий услуги спа-салона и назойливо сующей мне в руку флаер. Я что, похож на человека, который сильно нуждается в косметологе?! Задолбала, отвали.... Ещё раннее утро, а я уже по горло завален делами, и даже получив два часа перерыва вместо идиотского интервью, меня не оставляли эти… люди. Человеческие существа. Они меня раздражали. Они… Просто оставьте два экземпляра для массовки, и пусть они ко мне не пристают, хорошо?... Я оттолкнул девицу, и пошел дальше. Она обиженно взвизгнула и отстала. Ну и слава богу, мне плевать, что она подумает обо мне. Лишь бы не узнали… Я надвинул козырек и опустил пару евро в автомат, чтобы выпить колы. Бутылка выскочила, и я откупорил ее, садясь на лавочку и подставляя бледное лицо солнечным лучам. Хорошо на бульваре утром… АМАДЕЙ - Луи, ради старой дружбы… Дай стакан колы… Я сейчас умру от жажды, - прохрипел я, вваливаясь в бар. Он ещё был пуст – не считаю сонной девицы, ковырявшей сэндвич где-то у окна. Луи сочувственно посмотрел на меня и вручил стеклянную бутылку. - Воистину нет лучше тебя человека. Ты настоящий друг! – торжественно произнес я, откупорил бутылку и глотнул шипящей колкой жидкости. Хооооолоднооооооаааааааахорошотокакгосподибоже… - Мои вещи в раздевалке? - Ага… Ты там поосторожней, - ухмыльнулся Луи, - Жюстин ещё злая ходит. Напорешься – и больше в зеркале своих ушей не увидишь. - Спасибо. Ну… Прощай, Луи… Я надеюсь, мы ещё встретимся. Я буду иметь возможность отблагодарить тебя. Ты не бросаешь друзей в беде, - проникновенно изрек я и похлопал бармена по плечу. Все же, отличный парень… И в музыке разбирается. Я утянул Элоизию в раздевалку, и нашел свой шкафчик. Как всегда, он был не заперт. Элоизия жалобно посмотрела на меня. - А мой закрыт, - захныкала она, - а ключи у Жюстин… - Не дрейфь… Смотри и учись, малолетка, - я ухмыльнулся, достал одну из десятицентовых монет и просунул ее в щель между дверью и косячком шкафчика. Нажать, двинуть вниз, повернуть… Замок издал щелкающий звук, и дверь открылась. - Ух ты! А меня научишь? - Как-нибудь потом. Ты давай… дуй в раздевалку… бери свои тряпки и переодевайся. Элли взяла свои вещи и закрыла за собой дверь тесной кабинки. Мальчишки и девчонки переодевались в одном месте, но существовали тесные кабинки числом в двадцать штук. Толкотни обычно не было, неприятных казусов – тоже. Шум одежды, некоторые вещи переброшены через дверь, и вышла Элли – в модных легких брючках, обтягивающих сексапильные ляжки, и коротком летнем топе, оставляющем весьма мало места фантазии. Надо подумать, что было откровеннее, ее форма или нынешний наряд… - Это ты так, значит, по улицам ходишь, - изрек я и критическим взглядом окинул внешний вид барышни. Элоизия вся прям сжалась, - расслабься. Я не собираюсь тебя одевать по-своему ни, тем более, раздевать… Последняя реплика явно повергла девчонку в уныние, но что поделать, если груши, теперь уже в брюках – не в моем вкусе. Мне больше нравятся хрупкие барышни в легких платьях и в балетках, а не шагающие строевым маршем на метровых каблуках. Элли была на голову меня выше со своими небоскребными шпильками. Я снова вздохнул – в который раз за этот короткий день. - А теперь догадайся, что я буду делать. - Не знаю, - сразу честно и быстро призналась груша. Я потер виски. - Сначала – сигарета, потом – я иду на бульвар и играю на гитаре. Ты на своих каблуках не убежишь от полицая, так что держись в стороне. Ты меня не знаешь в случае чего. Понятно? Мне проблемы не нужны. - Хорошо… Ты меня не прогоняешь? - Куда? - Домой… К сестре… - А… Не, хочешь – останься. Я взял чехол и вышел на бульвар. Солнце, деревца шумят, веселые девушки и дружелюбные парни, никаких уродов – те ещё не выползли на свет божий, - и все прекрасно. Я прикрыл глаза от солнца и выбрал себе местечко на бордюре. Там была огромная клумба с цветами, и на нее можно сесть, благо она всегда была использована в качестве скамеек. Я достал гитару, поморщился и бросил чехол на землю. Как это противно! Заниматься, по сути, попрошайничеством. Зато я буду играть… Я мог играть как песни своего сочинения, так и чужие. Но музыка сама выходила у меня из-под пальцев, поэтому я сразу играл то, что возникало у меня в голове. Я любил это. Ненни говорила, что у меня феноменальный музыкальный слух, и талант к импровизации. Думаю, она меня чересчур хвалит… Я перебрал струны гитары, устроил ее на колене поудобнее, как любимую девушку, и зажал рукой лады, истертые моими жесткими пальцами. С какой бы ноты начать?... АНТОНИО Я с любопытством наблюдал за музыкантом, который вышел на бульвар. Он сидел недалеко от меня – напротив, на бордюре. Я прислушался – с какой ноты он начнет играть? Возможно… Мое тщеславие затрепетало – может, он начнет играть мою песню?... Но тут же умолкло. Нет, не мою. Я даже как-то обиделся и отвернулся. Но уши улавливали звуки… Я ошеломленно взглянул на сосредоточенного юношу. Нет, это невозможно! Он не играет ничего из того, что я вообще когда-либо слышал! Он играет свою музыку! Какая слаженная беспорядица… Он виртуоз. Я видел его концентрацию и понял – это импровизация. Необыкновенное смешение звуков, идущее из сердца. Музыка заставляла прохожих оборачиваться и собираться вокруг парнишки. Завороженные глаза говорили о том, что музыка захватила и их. А я сидел… Широко открыв глаза, я смотрел на юношу, не мигая. Я был раздавлен. Я был опустошен. Мне хотелось увидеть лицо гения, скрытое козырьком кепки. Неужели это конец?... Этот мальчик… Ему нет и двадцати… Да что там, ему нет и восемнадцати! А он уже собирает людей… Если так дальше пойдет, то… То я просто исчезну. Волшебство его музыки полностью поглотило меня, не оставило для меня места… АМАДЕЙ Магия звуков сомкнулась вокруг меня. Я больше не был Вольфгангом Амадеем Моцартом. Я сам был музыкой. Она просачивалась из под ногтей и оплетала струны моей возлюбленной гитары, заставляя их рыдать и смеяться в бешеном, сумасшедшем в своей симфонии ритме. Я не видел ничего вокруг себя. Я шел дальше, и уже не помнил, с какой ноты начал. Я сменял мелодии, даже не прерываясь, стирая вновь и вновь лады и зажимая струны. Игра – это блаженство… Как будто ты создаешь новый мир. Как будто ты с головой погружаешься в иное измерение – музыкальное… И там даже прикосновения отзываются музыкой. Я вдарил по струнам почти с садистской любовью, заставив гитару заплакать, и тут же погладил, и она запела, замурлыкала, застонала от радости. Все хорошо, моя любимая. У нас слаженный тандем… Я приобнял гитару, и она отозвалась привычными звуками удовольствия. Так и тянулось запеть, и я запел… Слова сами сочинялись в моей голове. Рифма подбиралась быстро, так же, как и смыслы песни. Я пел просто о том, как хорошо мне жить, несмотря на то, что у меня полно неудач. Мне хорошо жить… Потому что у меня есть возлюбленная гитара. Кажется, я даже не фальшивлю, но я никогда раньше не пробовал петь. Просто в этот раз мне захотелось… Немножко разбавить жаркий, жидкий пламень своей игры словами. Я не удержался… Ничего, если меня не будут слушать – мне уже все равно. Я выплескивал душу… Может, это и глупо смотрелось, но я уже забыл, зачем вообще пришел на бульвар. Я просто пел и играл, захваченный своими действиями в плен. И не обращал ни на что внимания. Игра прекратилась, когда в горле пересохло. Я решил, что хватит – а то хрипеть буду, издал прощальный аккорд и поднял глаза в безоблачное голубое небо, часто дыша. Сердце ходило ходуном от адреналина, от любви к чему-то неизведанному, поднималось к горлу и опускалось в пятки. Было безумно приятно… Я наконец, отдышался. Возле меня возникла чья-то рука, предлагающая непочатую банку сока. Я посмотрел на того, кто предложил. Матерь божья. Это вообще незнакомый мне парень. И чего он так улыбается? Я с подозрением принял банку. - Спасибо… - она была действительно совершенно свежая, неоткупоренная, стеклянная. Крышка при открытии издала щелчок – как и положено. Мне кажется, или подвоха действительно не было? Я отпил. Такое ощущение, что по горящему горлу лавина снега сошла… Блаженство… - Спасибо, парень, - я поблагодарил его ещё раз. Сколько времени прошло? Ого… Часы показывали уже полдень. Выходит, я играл и пел без перерыва около четырех часов? Я зашипел. Неудивительно, что пальцы так саднит! О… народ… АНТОНИО Народ не желал расходиться. Но я сам встал и подошел к юному музыканту. Лица было не видно, - он весь прильнул к своей гитаре, склонился над ее струнами, и было ощущение, что у него не пять пальцев на каждой руке, а двадцать – с такой скоростью и мастерством он играл. В его исполнении не было ни одной лишней ноты – но их было… Слишком, слишком много для меня. Я не могу слышать такую безобразную, но в то же время прекрасную симфонию, и в то же время не мог уйти. Толпа держалась от мальчишки на почтительном расстоянии. Лишь когда прохожий подходил, чтобы отдать монетку – чаще купюру – дистанция нарушалась. У мальца сидела девица, так же, как и все, загипнотизированная музыкой. Но никто не мог понять значения этих мелодий. Никто не видел гения. Все видели только феноменальное мастерство. А я знал – этот человек меня превосходил. Боже, да он меня ПРЕВОСХОДИЛ!!!... Я не заметил, как по моему лицу потекли слезы. Не может этого быть… Какой-то уличный оборванец… Играет лучше, чем я… И тут он запел. Как будто было мало его виртуозной игры! Этот голос… Его голос был совершенным творением ангелов. Это была чистая эссенция мастерства. Чуть хрипловатый, в меру нежный, сильный и невероятно сладкий, он заполнял все вокруг, огибая все предметы, становился самим воздухом! И я в этом голосе был полностью растворен… наконец, он закончил петь. Я и не заметил, как пролетело время! Мне нужно торопиться. Я написал злобное, яростное послание мальчишке на первой попавшейся бумажке и швырнул его в его чехол от гитары. И ушел. Настроение становилось все мрачнее и мрачнее. АМАДЕЙ Радость! Я потянулся, расправляя затекшие плечи и спину. Ничего себе, сколько народу! Все собрались вокруг меня и смотрят… Я смутился. Ну да… Парень сидел играл несколько часов подряд без перерыва… Мой взгляд упал на чехол. ЧТО?!!??!!.. В чехле большой кучкой лежали купюры. Не монеты. Купюры. Не серые, в пять евро. Красные… О Боже… Что я наделал… Это… Это что, мне?!.. Деньги?.. А под грудой монеток, придавленная, лежала одна купюра в сотню. Что за хрень? На мое плечо легла тяжелая ладонь. Я поднял глаза и струхнул – полицай. Все пропало. Мне конец, деньгам тоже. Черт-черт-черт… Что теперь делать?! Я слушал свое неровно забившееся сердце и не нашел ответа. В голову ничего не приходило. Но здоровенный дядька в униформе улыбнулся и сказал: - Приходи ещё, парниша. За такой голос можно и простить. Эх, далеко пойдешь… - он бросил десять евро в чехол и ушел, помахивая рукой и прищелкивая пальцами, напевал что-то из того, что я исполнял. Ни хрена себе… Значит я. Тут с кучей денег – в прямом смысле! С толпой восторженных слушателей и с разрешением приходить сюда… Вот это да… Но… Это не хорошо, зарабатывать столько… Это ведь просто попрошайничество… Я не могу так. Не может быть… Просто не может быть. Просто наверное, случилось тут со всеми массовое помутнение рассудка и мне отдали крупные купюры. Было бы очень нехорошо их забрать. Это… нечестно. Раздался хлопок, второй… И я оглох… Весь бульвар рукоплескал и взрывался аплодисментами. Взрывы раздавались то там, то тут, шумными волнами накатывая на мой слух… Я зажал ладонями уши. Громко! Перестаньте! Я понял, понял, вам понравилось… Только хватит бить мне по барабанным перепонкам… Я медленно сполз к футляру. Что это? На той самой купюре, единственной в сто евро, было написано черным фломастером… Я развернул купюру и прочел надпись. «Оставайтесь на своем месте, маэстро» Что бы это значило? Незнакомец назвал меня маэстро… Я спрятал бумажку. Никому ее не отдам. Это признание моих заслуг, а не угроза. Это – мой трофей. Признание. Я поднялся с колен. Вокруг стояли люди… Они меня смущали. Они так и будут здесь стоять? - Извините… - ко мне пробралась маленькая, лет восьми, девочка с тетрадкой, - вы мне автограф не дадите?... АВТОГРАФ?! - Я… я не знаю… я не музыкант… и в первый раз выступал, - заикаясь, выдал я, - но если тебе хочется… У тебя есть чем? Господи, у меня просят автограф… Маленькая девочка просит автограф, неужели я так хорошо играю… Неужели им понравилось мое выступление – так сильно! Обычно мимо уличных музыкантов вообще проходят мимо, не обращая внимания… Я похлопал себя по карманам – никакой самой завалящей ручки… Что за черт. - У меня есть, - сказала Элли и протянула мне красный маркер. Наверное, из ресторана… Я поставил длинную роспись на развороте тетрадки. Девочка удалилась. Мда… Кажется, деньги придется взять… Я запихнул гитару в чехол – она еле уместилась – и закрыл ее. Нужно уходить… Толпа не расступается. - А мне дадите автограф? – вдруг спросил парень чуть постарше меня. И тут, как недавно аплодисментами, бульвар разразился просьбами об автографе. Я струхнул, сердце моментально опустилось в пятки, толпа повалила ко мне, и я вскочил на бордюр и драпанул прямо по нему в конец бульвара, ахнув от резкого старта. В боку тут же сильно закололо, я старался быстрее передвигать ногами. Шум отдалялся, я завернул за угол, и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Я никогда, никогда не буду давать таких рискованных концертов. Толпа страшна… Ах… Ффууууух… Ужасно. Я, наконец восстановил дыхание. Ко мне неслышно подошла Элоизия. Сердцебиение унялось, и я кивнул ей. - Это было ужасно. То есть, не ты играл ужасно, нет, ты играл замечательно, я просто замерла, все сердце затрепетало… - тараторила она, - но когда они на тебя повалили, я думала, что они тебя на кусочки порвут… Признаться честно, я тоже так думал. Я считал, что случаи с бешеными фанатами – это только у сверхпопулярных звезд, а оказывается, если достаточно хорошо сыграть, то можно и на бульваре схватить инфаркт… - Элоизьяяяяяяяяяяяаааааааааааааааааааааааааааа!!! – раздался вопль над самым моим ухом, и мимо меня пронеслось что-то маленькое. На Элоизии, пища, повисла маленькая девушка. Она была в легком летнем сарафане и невысоких босоножках. Ноготки, как и у Элли, аккуратно выкрашены, только в ярко-алый цвет. Волосы пышным длинным шлейфом вились за ней, доставая до пояса. - Станси!!! Святые небеса! Как ты меня нашла? – ахнула Элли, сползая вниз по стенке под тяжестью «Станси». - Я услышала этого молодого человека, а потом пошла за вами! Господи, Элоизья, отец так волнуется! Прошу тебя, возвращайся домой! - И не подумаю. Что сказал отец? - Он… - девушка смутилась, - он сказал, что если ты вернешься… Когда ты вернешься… - Нет, - отрезала Элоизия и вздернула нос, - я не буду петь то, что мне не нравится! Я сама сочиняю музыку и слова и их буду петь! Потому что так изливается твоя душа, правда, Вольфгааааааннннг? – она захлопала ресницами и приблизилась ко мне, практически повиснув на плече. Я отодвинул ее. - Да. - Ну вот! Станси, нельзя петь бездушно. Это же просто ужасно! – Элоизия направилась прочь, размахивая руками и разговаривая уже больше сама с собой. - Привет, - обратился я к Станси, смотря на Элоизию, расхаживающую кругами и разглагольствующую о смысле души в творчестве. - Ну, мы уже знаем, как друг друга зовут… Как ты на нее напоролся? – быстро сказала Станси, не пытаясь прервать Элли. - Из-за нее меня уволили. И я взял ее к себе переночевать. - Переночеваааааать?! - У меня сестра, не возмущайся. И груши в юбке не в моем вкусе, - бросил я и отвернулся. Ну, сейчас ещё на меня все грехи повесят! Станси хлопнула ресницами и расхохоталась. - Груша в юбке! Ну надо же! Как точно сказано, - она взъерошила свои кудри пятерней, взбивая пышные волосы ещё больше. Эта девушка мне определенно нравилась. - Тебе сколько лет-то? И кто ты ей? - Младшая сестра… Мне семнадцать. - И мне тоже… Семнадцать. - О. И работаешь? - Мать больна, - я наблюдал за Элоизией, которая, кажется, наворачивала стопятидесятый круг и совершенно не была озабочена тем, что ее никто не слушает. - …потому что когда ты поешь, песня должна исходить не из разума, а из… Проникновенный бред. Но песня все-таки никак не может идти из сердца. Ну, конечно, если речь идет о сердце, которое кровь гоняет, то песни из него никак не выйдет. - А из души! – закончила Элли, прервав мои размышления о сердце. – Так что я никуда не пойду! Лучше я буду спать на улице! Станси… Станси, ты же меня не выдашь? - Элоизья… Ты же знаешь, как маман нервничает… И папа тоже! Ты знаешь, они сидят на кухне вечерами и все говорят о тебе… Маман часто плачет… Она боится, что с тобой что-нибудь случится! Актерству этой девушки можно было позавидовать. Ее голос дрожал от волнения и переживаний, она повисла на руках сестры, опешившей от подобного внимания. - Станси… - Элоизия подняла руки. Станси была ниже сестры, стоящей на каблуках, и отпустила ее, - Станси, ты можешь передать им, что встретила меня и у меня все хорошо. Но, прошу тебя, не выдавай, где я. - Но Элоизья….. – Станси сделала последнюю попытку разжалобить сестру. Та не поддалась милым глазкам, хотя сердце даже у меня уже слезами обливалось (какая чушь! Сердце не может обливаться слезами! Разве что кровью, ну это уже чересчур!). Я вздохнул. - Элли, тебе правда будет лучше вернуться домой. Ты можешь попасть в серьезную переделку, оставаясь со мной. Я поправил гитару и ушел, оставив сестер одних. Не хотелось ещё и впутываться в их семейные дрязги и ссоры… Я попытался вспомнить, когда в последний раз моя мать ссорилась с отцом… Но не мог. Отец любил мою маму больше жизни! А теперь они живут на окраине Парижа – отец, потерявший способность двигаться, и мать, с ее туберкулезом. Все, что у них осталось – это они сами, мы, их дети, и музыка. Отец часами не отходил от матери, играя ей на фортепиано сухими, худыми шишковатыми пальцами, а потом она прижималась губами к этим пальцам… Бедная мама! Поэтому мы и вкалывали, как проклятые. Но… Я прижал к себе чехол с гитарой. После этого внезапного чуда, случившегося сегодня… Я смогу помочь им. Они оплатят все счета, Ненни привезет им лекарства, им полегчает… Господи, спасибо тебе за эту помощь! Я поспешил домой. Внезапно меня нагнала Станси. - Спасибо, что ты присмотрел за моей сестрой. Я все же убедила ее возвратиться домой… Заходи к нам. Вот телефон и адрес… - она сунула мне бумажку в руку, быстро поцеловала в щеку и убежала так же быстро, как и появилась. Замечательная девушка… Без лишних слов, самое необходимое. Рациональна… И так уверена. Я почувствовал, как мои щеки заливает румянец, а на лице появляется глупая улыбка. Я обязательно позвоню… Я завернул за угол, направляясь к дому. АНТОНИО Я ходил из угла в угол. Я отменил совершенно все. После того, что я услышал на бульваре, появилась тяга писать ноты. Я немедленно пришел домой и сел за инструмент… Но – о Боже! – в голову приходило множество разных мелодий, прекрасных, как чудо, - но все они были повторением, отражением, искажением того, что я слышал. Мальчишка-маэстро играл великолепно. Внутри меня все кипело от того, что он меня превзошел, превзошел талант музыки. Появился гений… И я молил, чтобы этот гений остался незамеченным. Потому что… Я не знал, почему. Сам я хуже не стану. У меня не будет меньше поклонников, у меня никто не отберет того, что я заработал. И тем более того, что досталось мне в наследство. У меня никто ничего не отберет! Но уязвленное самолюбие болело, ныло, требовало падения юного мастера музыки. Как он мог! Он превзошел не меня – он превзошел саму музыку, он буквально занимался с ней любовью! Гитара стонала, кричала и плакала в его руках, чтобы в следующее мгновение взвыть от радости и восторга. Его голос – воплощение идеальных нот, идеальных составляющих лучшего голоса. Совершенное творение природы. Его существо создала сама музыка. Я сомневался, человек ли это вообще… Я сел за рояль и вдарил по клавишам яростную симфонию одной из моих песен. Пальцы скользили, фальшивя, но сейчас я не заботился о безупречном, чистом звучании. Хотелось забыться. - Стивен! Принеси виски со льдом! Быстро! Я расстроен. Слуга, вышколенный годами и поколениями дворецких, моментально испарился и тут же появился, вкладывая мне в руку прохладный запотевший стакан. Он чуть не выпал из моих пальцев, но Стивен удержал его. Я припал к обжигающей холодом жидкости губами и практически мгновенно осушил ее. От внезапного приятия алкоголя на голодный желудок перед глазами поплыло, в голову ударило безбашенное сумасшествие. Я попытался встать со стула, но чуть не упал на инструмент. Где… где моя гитара… АМАДЕЙ Я опустил чехол с гитарой на пол. Ненни уже убежала в университет. Надеюсь, она все сдаст и закончит образование на юриста… Бедная сестричка! Она мало того, что работает с маленькими детьми, так ещё и учится с утра до ночи… Она даже не может закончить учебу, проваливаясь раз за разом! Но ничего. Мы поправим… Я открыл чехол, достал гитару, примявшую купюры, и выгреб все на диван. Оказалось, что бумажек не так много - просто каждый отдал немножко. Но само наличие повергало меня в шок. Наверное, одни из тех гуляк, из-за которых я вчера вылетел, там были… Поэтому денег много. Обычно люди либо останавливаются - послушать, но денег не дают, или наоборот, на ходу достают кошелек и бросают купюру или мелочь. Но... Как так вышло? Вчера… Казалось, это произошло неделю назад. Мой маленький концерт жестко разграничил вчера и сегодня, причем, значительно удалив одно от другого. Я с наслаждением вспомнил свою музыку, доставившую мне такое удовольствие, и улыбнулся. Кажется, не одному мне понравилось… Я начал считать деньги, откладывая монеты и купюры, и раскладывая их по значению. Всего оказалось чуть больше, чем полторы тысячи евро. Это были нереальные деньги – я никогда их не держал в руках. Даже в ресторане предпочитали не расплачиваться в таких огромных суммах… Хотя… Может, для кого-то – это не огромная сумма. Но для меня – колоссальная. Я перевернулся и опустился на пол, облокотившись спиной на кровать. Закрыл глаза. Боже, пусть это не мираж… Я с грустью подумал, что есть люди, которые выбрасывают деньги просто на ветер. Конечно, счастье не в деньгах! Но как без них выжить и вытянуть себя и семью? А для некоторых - это не тяжким трудом досталось, и в одночасье уходит... Я сжал губы. Как-то это нехорошо, размышлять о чужих деньгах! Нельзя осуждать других, пребывая не в самом завидном положении. Это больше смахивает на зависть... А я не завистник. Я правда не завидую другим. Я аккуратно сложил купюры по величине и сгреб монетки в вазочку – специально для них. Полторы тысячи евро… Нереальная сумма, полученная в одночасье. Так не бывает… Я потер руками лицо. Если я в другой раз туда пойду… На бульваре гуляют множество людей – некоторые каждый день. Я не могу ходить туда и просто обирать их. Это нечестно. Если, конечно, то, что я сегодня заработал – в самом деле не чудо, не случайность. Я пойду в другое место. Но… Я улыбнулся. Раз уж мне так повезло, может, позволить устроить себе маленький отдых? Я могу прямо сейчас лечь и поспать до пяти часов, а потом придет Ненни, и мы решим, как лучше для всех нас распределить деньги. Здорово, что мама и папа смогут купить хорошие лекарства. Я спрятал деньги и шлепнулся на кровать. Это нереально… Ура!!! Я счастливо рассмеялся. Я столько в месяц не зарабатывал! О Господи… Я зажмурился, схватил подушку и глупо захихикал, уткнувшись в нее лицом. Нужно обсудить это с Ненни! Интересно, как она объяснит этот феномен? Как же здорово… Я расслабился и позволил течению спокойного сна унести меня. Не хотелось даже снимать куртку, и так и заснул – в джинсах, в футболке и косухе прямо на диване… А что мне снилось – не знаю… Наверное, хорошие деньки… АНТОНИО Короткий пьяный сон не принес облегчения. Я резко встал – тут же закружилась голова и подкосились ноги. Неужели все, чего я достиг – остановится на моменте двадцати двух лет? Мне нужно перестать думать об этом мальчишке. Стоит ему появиться где-то – пусть только засветится! – и я куплю все, но не дам ему пробиться в свет. Я не хочу, чтобы ЭТА музыка звучала в сердцах людей. Она убивает, проводит через катарсис, разбивает душу на миллион осколков, а потом собирает в лучшем виде… Один раз услышав ее, не сможешь стать прежним. Никогда не станешь. Просто не вспомнишь, как, что… И я не хотел, чтобы люди менялись. Мне нужен был этот мир, это время. Я не мог отпустить все это. Я нуждался в этом. Это было моей жизнью, а этот уличный певец был словно вампир, пивший кровь из меня для своей жизни. Я не хотел становиться вчерашним днем. А значит, все. Я просто уничтожаю этого мальчишку. Только появись! И я задавлю, сожгу, разотру этого несчастного в порошок! Я сжал кулаки, подошел к окну и вгляделся в даль, голубое небо над серой пылью города, солнце, шпарящее так, будто ему хотелось выжечь на моей бледной коже клеймо моего поражения… Почему, когда внутри так мерзко, на улице такая хорошая погода? Этого не может быть… Просто не может быть… Я задернул штору, и комната погрузилась в темноту. Мне нужно чем-то себя занять… Раньше я занимался музыкой, но теперь она была для меня противна – воспоминания о своем поражении были ещё свежи, и каждый раз, когда я прикасался к струнам или клавишам, и будто касался живой кровавой раны на сердце. Я не мог этого выносить… - Роджер! Ещё виски! И принеси поесть… Хотя нет. Виски! И быстро… Ослабевшая рука поникла, опустившись с подлокотника роскошного кресла. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором алыми огнями полыхали маркеры… Плохо… Мне плохо… АМАДЕЙ - Вольфганг! Тебе что, плохо? – меня разбудил встревоженный голос Наннерль. Я подскочил, ударился головой о полку, зашипел и потер ладошкой место ушиба. Наннерль, обеспокоенная, заглянула в комнату и облегченно улыбнулась. - Ты просто спал… Я просто не привыкла, что ты так рано возвращаешься, и подумала, что ты вернулся из-за плохого самочувствия. - А… Да… Я уснул. - А где Элли? - Она ушла домой. Встретила свою сестру. Очаровательная девица, скажу я тебе… Твои вещи лежат у меня в футляре гитары. Ты не представляешь, что со мной сегодня произошло, Ненни. Это просто чудо какое-то, я даже не знаю, что сказать… Сестра быстро скинула курточку и закинула сумку в свою комнату. Раздался грохот и шуршание раскинутых учебников. Ненни покачала головой, снимая кроссовки и кепку, и вздохнула, сдувая прядь волос со своего лица. - Так, что ты говоришь, у тебя случилось? - Слушай, это надо не рассказывать, это надо показывать… Иди сюда… - Иду, - Ненни зашла в комнату и села на стол. Я достал деньги и положил перед ней. Глаза у нее округлились…