Life isn't that hard

Нику восемнадцать, он играет в футбол и считается в своей школе тупым подростком, не превращающимся в аналог травы в социальной пищевой цепочке только благодаря этому. Эллиоту двадцать три, он поет и считается в Нью-Йорке очередной бестолковой инженю, которая может разве что крутить задницей на сцене и подставлять оную. "Я придумал псевдоним", – пишет Эллиот. "Обязательно расскажу родителям, что ты считаешь их звездами", – отвечает Ник. Ник с ужасающей ясностью понимает, что планирует сейчас сделать. Он закроет дверь комнаты на ключ, сядет в компьютерное кресло, расстегнет штаны, выведет на экран найденное видео и станет неторопливо дрочить на собственного брата. Он хмыкает собственной подростковой циничности – на самом деле, Ник весь – как напряженная струна, задетая пальцем, он низко мелко вибрирует, облизывает губы, надорванно тихо дышит. На экране Эллиот стоит на сцене, приподнятой от пола всего на один шаг, и все вокруг него выглядит как дешевка – микрофонная стойка, стул, стены, макушки, лезущие в кадр, даже сам свет, падающий на плечи Эллиота – просроченный и удешевленный. Ник пытается понять, выглядит ли дешевкой Эллиот – со своей густой подводкой, расползающимися губами, жадно покачивающимися бедрами – хочу, нужно, дайте, – со своей блядской черной челкой. Член в руке твердеет, на головке выступает капля, и Нику кажется, что там, у Эллиота, в клубе, пахнет его, Ника, смазкой. Пахнет их – раздельным, но странно разделенным – сексом. Ник дрочит себе быстро, жестко, а Эллиот поет, и от его голоса, низкого кошачьего голоса, у Ника поджимаются пальцы на ногах. Он задевает ребром ладони холодную молнию на штанах, изгибается, упираясь затылком в подголовник кресла, и глухо стонет, кончая. На ладони – густо пахнущая сперма. На экране – Эллиот смотрит прямо в кадр. Прямо на Ника. Ник опускает глаза. Коротко жужжит его телефон. "Скучаю", – пишет Эллиот. И Ник безнадежно всхлипывает.